КОЛЬ УЧЕНИК ГОТОВ, НАЙДЕТСЯ И НАСТАВНИК

Игорь Михалевич-Каплан. Пользуясь градацией времени, я бы назвал Вас «восьмидесятником». Иначе говоря, вы принадлежите к поколению в основном сформировавшимся под влиянием взглядов предшественников – «шестидесятников-семидесятников» и оттепели Никиты Хрущева, не так ли? Вы согласны, что это можно назвать субкультурой советской интеллигенции? Булат Окуджава писал по этому поводу: «Большинство из нас не было революционерами, не собиралось коммунистический режим уничтожать… Задача была очеловечить его». Помните, тогда было модно выражение «лирики и физики». Всё-таки лирики-гуманитарии наделялись ореолом элитности по сравнению с технарями. Но в вашем варианте я бы сказал «лирики и химики». Вы ведь же химик по образованию. К тому же вы помните слова Базарова: «Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта»? Это из Тургенева «Отцы и дети». Как химик подружился с лириком в одном Вашем лице? Но сначала давайте о химике…

Сергей Яровой. Вся моя биохимия начиналась в Донецком университете. Наша кафедра биохимии готовила действительно высококлассных специалистов, и упор делался на химию. Так что вы правы с «лириками и химиками». А вот с реагентами, мягко говоря, у нас было слабовато, и нас посылали на стажировку в ведущие научно-исследовательские институты Академии наук СССР, где было всё. О каком финансировании провинциальной науки в то время можно было говорить, когда в магазинах в России не было хлеба? Затем была аспирантура в Москве в Институте биоорганической химии и защита диссертации. Вы правы – элитой в то время были всё-таки лирики. Найти работу по специальности биохимику было трудно. Мне пришлось искать работу во Франции. Место я нашел в знаменитом госпитале Питье-Сальпетриер в Париже. Занимался я там генной терапией рака. И тут началась сплошная лирика: изучение языка, культуры страны, ее истории. Вы знаете эту старую шутку, когда советским студентам говорят, что надо сдавать экзамен по китайскому языку. А они спрашивают: «Когда?». Вот так и было с моим французским. Затем – переезд в Америку, и тут уже надо было совершенствовать английский. Работал я сначала в раковом центре в Калифорнии и затем – в Университете Массачусетса. 

И. М-К.: Расскажите немного о теперешней своей научной деятельности. Ваша научная статья была опубликована в самом престижном международном научном журнале Nature, где Вы с соавторами представили новую концепцию развития тромбообразования в кровеносных сосудах.

С. Я.: Статья представляла новую парадигму в механизме развития у некоторых людей острого тромбоза после получения дозы гепарина. На основании полученных нами данных, мы сумели представить новую модель образования тромбов. Это, конечно, если вкратце. 

И. М-К. А нам длинно рассказывать о науке и не нужно. У нас всё-таки издание гуманитарное, поэзия – основной наш интерес. Я же с Вами больше знаком как с поэтом и переводчиком. Вот таким мы Вас и представим читателю. Расскажите нам и о лирической стороне Вашей души…

С. Я. Спасибо за интерес ко мне и моему творчеству. 

Но знаете, вспоминаю свою ностальгическую японскую хайку о родных местах:

В моём саду

В снегу весеннем слива.

Как жаль, что я –

За сотни ли от дома!

О себе я бы сказал просто: к счастью, я не потерял детского любопытства к окружающему миру. Меня живо интересуют природные явления, законы развития общества, внутренняя жизнь человека, его эмоции. Когда это всё Вам уже не интересно – значит Вас уже нет. Надо на всё смотреть глазами ребенка, а анализировать зрелым взглядом взрослого человека. Тогда Вы сможете понять и увидеть, как много Вам дано. И Вы будете всё успевать делать, да еще в разных направлениях… У меня есть такой сонет, приведу отрывок:

Возвышенным сонетом сделай жизнь,

Отточенным творением поэта,

В ненастье, в счастье ль – равно дорожи

Весны катреном и зимы терцетом…

Я стараюсь всё успевать. А литература для меня – это серьезная работа. А иногда и просто развлечение. В Филадельфии я повстречался и подружился с профессором Татьяной Аист, председателем литературного русскоязычного общества «Побережье». Мы с ней работали в одном Пенсильванском Университете. Сейчас она переехала в Калифорнию и является деканом религиоведения и восточных исследований в Тихоокеанском Университете (University of the Pacific), полиглотом, поэтом и просто умницей, знатоком множества восточных и западных языков и религий. С ней мы совершенно неожиданно для самих себя возродили традицию поэтических перекличек-состязаний эпохи Хэйан (794-1185) в Японии, когда на хайку, написанную одним поэтом, отвечал другой, стремясь придать новое очарование теме, заданной первым автором. В такую игру, кстати, Татьяна играла и с Иосифом Бродским, который в то время изучал у неё китайский язык. Их хайки были напечатаны в журнале «Побережье». Наши с Таней – тоже. Вот несколько примеров нашей с Таней поэтической переклички: 

***

«Ты опять узнал меня?» 

Я сказала знакомому 

Незнакомому. 

В нашей разлуке 

Я рад за тебя: 

Теперь ты на шаг ближе

К себе. 

***

Почему ты не можешь забыть меня? 

Потому что я – 

Это ты.

Если нет ни тебя,

Ни меня, 

Как тут забудешь?

***

Татьяна Аист:

Конец года. 

Всё родилось, созрело и умерло. 

Мандарины еще не поспели. 

Раннее детство. 

Горячим молоком с медом 

Меня поят, лечат простуду. 

И вдруг на дне – 

Мандарин! 

И. М-К.: Ваши стихи включены во многие антологии современной поэзии, печатаются в журналах, сборниках и альманахах. Вы прямо активно живете русскоязычной литературной жизнью в Филадельфии!

С. Я.: Надо сказать, что филадельфийское общество «Побережье» является вдохновителем и организатором литературных и философских вечеров и встреч с приглашаемыми знаменитостями. Оно объединило вокруг журнала и издательства немало неординарных людей: писатель, прозаик, подлинный классик русской литературы Филипп Берман; философ и историк религий, профессор Михаил Сергеев; автор исследования о древней «Книге Перемен» Михаил Гусев; поэт и ученый-прикладник, работающий над зеркальными покрытиями для аэрокосмической промышленности, Георгий Садхин; литературовед и исследователь, бывший сотрудник Института мировой литературы Наталья Гельфанд; издатель и поэт Виталий Рахман и многие, многие другие. У каждого из них есть чему поучиться, и каждому из них я глубоко благодарен за опыт познания.

Вообще, учиться можно у всех и всему. Из каждой встречи, из каждой жизненной ситуации можно извлечь бесценный жизненный урок. Так, например, я никогда и не думал о том, чтобы напечатать свои стихи. Но когда знаменитая поэтесса Наталья Горбаневская лично отобрала несколько моих стихотворений и даже без моего ведома напечатала их в тогдашней самой антисоветской «Русской Мысли» в Париже, я сначала не понял, почему меня об этом не спросили, и даже не уведомили. И только потом я осознал: наверное, в моём личном опыте есть то, что может быть созвучно опыту других людей и должно быть разделено с ними. Не надо пытаться удержать что-то, как «лично моё», не надо хвататься за своё «я», как за некую абсолютную ценность. Конечно, мы все для самих себя важны в повседневной жизни, но есть и другие традиции видения своего «я». 

И. М-К.: Расскажите нам, уже как учитель корейской медитации, как автор исследования о Уон-буддизме, работы которого переводят с английского на корейский. Я хотел бы расспросить Вас о Вашей книге «Сидячая медитация в Уон-буддизме: добираясь до истоков» (Sitting Meditation in Won Buddhism: Digging to the Roots), которая вышла в американском издательстве Balboa Press. Почему именно корейский Уон-буддизм? Вы же вроде бы родом с Украины…

С. Я.: Да, родился я в Украине. И был крещён в вере родителей, в православной вере. Однако каким образом это может мешать мыслящему человеку интересоваться окружающим миром и, в частности, буддийскими достижениями? Я стараюсь следовать обеим частям шевченковского изречения: «от своего не отказывайся», но и «чужому учись». К тому же, моя книга посвящена совсем не религиозным вопросам буддийского взгляда на мир, который, кстати, составляет довольно сложную картину. Мода, знаете ли, сейчас пошла на буддизм, и часто мода эта ведёт к упрощенному, превратному пониманию. Моя книга не задевает каких-то отдельных положений буддийской философии, она целиком посвящена исключительно практике медитации. Книга скорее является историческим исследованием того, из каких элементов складывается медитация, откуда эти подходы были заимствованы, и почему именно. Знаете, это такой детектив-расследование. Такая книга может быть интересной и полезной как для тех, кто хочет практиковать медитацию, так и для тех, кто просто желает расширить свои познания в этой довольно обширной области.

И. М-К.: Я понимаю, что круг Ваших интересов широк, и включает неожиданные вещи. Вот молодёжь увлекается спортом или медитацией, это понятно. Но Вы, скажем так, в «солидном» возрасте, будучи биохимиком-ученым, серьезно занялись культурой и философией Востока. Какая связь между наукой и медитацией? В чем стержень этих Ваших столь разных интересов? Вы же получили мастерскую степень в области медитации от американского аккредитованного института... 

С. Я. Уже в самой постановке этого вопроса содержится дуалистическая логика Аристотеля: «А или не-А истинно, третьего не дано». Это крепко укоренилось в сознании людей под воздействием всего последующего развития европейской философской и религиозной мысли. 

Как такое разнообразие интересов может сочетаться в одном человеке, не противоречит ли так называемое научное мышление занятиям медитацией; не исключает ли интерес к наукам, особенно, к точным наукам, интереса к «мистицизму» Востока, к поэзии? Да вот Вам пример: один из самых признанных в мире китаеведов, Джозеф Нидэм тоже был биохимиком! И ничего, замечательный синолог был, как, впрочем, и биохимик и эмбриолог. 

Нашим обучением в нас с детства заложено разделение мира на противоположности: физики и лирики, плохое и хорошее, умное и глупое, черное и белое, «я» – «не я», и так до бесконечности. 

А вот в буддийском, недуалистическом понимании такое противопоставление не имеет места. Скажем, чаньский Буддизм считал каллиграфию или занятия стихосложением важными способами практических занятий. Даже возник термин «чань ши и вэй» – «чань и поэзия – одного вкуса». Так что все мои увлечения, будь то наука, или поэзия, или буддийские учения и практика, или интерес к истории человечества – всё это сплетающееся воедино моё личное существование и существование всего мира, как единого организма, где есть место всему. Не имеет никакого смысла противопоставлять или пытаться взвесить, что важнее. Для меня, как и для многих других людей, мир – это Путь.

И. М-К. Но всё-таки, в чем этот Ваш Путь? И куда он ведет, этот путь?

С. Я.: Я отвечу словами Лао Цзы из «Книги о Дао и Дэ» (Дао Дэ Цзин): «Знающий не говорит, а говорящий не знает», потому что «Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное Дао». Я могу, конечно, рассказать о том, как я начинал писать стихи ещё в школьные годы, слагая шуточные рифмованные пасквили, или о том, как и чем заинтересовал меня Восток, и как позже в армии мне довелось служить в Забайкалье, где в библиотеке самой обычной воинской части прихотью судьбы были собраны никому, кроме меня, не интересные научные и литературоведческие труды серьёзных исследователей Буддизма и японской литературы, или поведать Вам о том, что моя бабушка была школьной учительницей биологии и химии. Но насколько это всё объясняет? Ведь остальные в той же моей воинской части имели такой же доступ к серьёзной литературе, но их она почему-то совсем не интересовала. Я думаю, что правильно считали древние, что для занятий Буддизмом необходима такая черта, как восприимчивость к непостижимому (кит. «у цин»), только не надо понимать это как тяготение к мистике, это совсем не о том. В определенном смысле, для восприятия сложных положений, будь то в науке, в стихосложении, или в Буддизме, надо быть готовым. Как говорили в древности: «если ученик готов, появится и наставник». Для начала это может быть пусть заочный наставник, книгу которого мы можем прочесть и попытаться понять. Таким первым заочным наставником в области японской литературы стал для меня академик Николай Иосифович Конрад с его книгами: «Очерки японской литературы. Статьи и исследования» и «Очерк истории культуры средневековой Японии, 7-16 вв.». Конечно, чтение этих книг легло на подготовленную почву, на мою изначальную любовь к поэзии и поэтике Дальнего Востока. 

Что же касается Буддизма, то в этой сфере у меня было много разных замечательных заочных учителей, не популяризаторов Буддизма, а академических авторов, но одного из них я хочу выделить особо, хотя книгу его я прочел далеко не в начале своего пути. Это величайший исследователь Буддизма, ученый с абсолютно мировой репутацией, Федор Ипполитович Щербатской с его фундаментальными трудами по буддийской логике и концепции буддийской нирваны. Разумеется, такие научные исследования без предварительной подготовки не прочтешь. Даже просто не прочтешь, не говоря уже о хоть каком-либо понимании. 

Позже, уже здесь, в Америке, я встретился с замечательными наставниками лицом к лицу, и имел честь обучаться медитации у таких последователей модернистской корейской ветви чань-Буддизма, как Преподобный Сун (Rev. Song) и Преподобный Ю (Rev. Yoo) из буддийского Уон Института (Won Institute for Graduate Studies) в Гленсайде; у последователей традиционного Буддизма Тхеравады (Учения Старейшин) из Insight Meditation Society в Массачусетсе, и многих, многих других. Встречался я лично и с Четвертым Патриархом Уон-Буддизма Чуасаном, который одобрил мою небольшую книгу, посвященную происхождению медитативных практик, используемых в Уон-Буддизме. Воистину, «коль ученик готов, найдётся и наставник». 

И. М-К. И что же ученик нашел на дорогах Пенсильвании в городе братской любви Филадельфии? 

С. Я. Здесь я познакомился со многими интересными людьми, которые стали моими друзьями. Какие прекрасные традиции в этом городе! Здесь жили великие американские поэты Эдгар По и Уолт Уитмен и многие другие писатели. Вначале я не думал, что в нашем городе литература занимала и занимает столь почетное место. В русскоговорящей общине за последние годы появились настоящие, профессиональные писатели и поэты. Об их незаурядности и таланте говорят публикации в престижных литературных альманахах и журналах. Эти издания широко известны в среде филологов, научных работников, исследователей, студентов университетов и колледжей, избравшие своей будущей специальностью русский язык и литературу. В Филадельфии жили такие известные русские писатели как Нина Берберова, Павел Свиньин, Елена Блаватская и многие другие. Литературная жизнь города являлась и является такой же неотъемлемой частью его культуры и истории, как и другие области знаний.