Skip navigation.
Home

                                                                 «Я СЧИТАЛА НАТАЛЬЮ ГОРБАНЕВСКУЮ 
                                                                     НАЦИОНАЛЬНЫМ ДОСТОЯНИЕМ»

              Уже не помню сейчас, кто мне впервые рассказал о том, что на Красной площади в 1968 году прошла демонстрация против ввода наших войск в Чехословакию. И не помню, кто рассказал вторым, а кто – третьим. Но хорошо помню, что все рассказывали это шепотом! 
       Менялось в рассказах количество демонстрантов, но одна фамилия звучала всегда! Это – Наталья Горбаневская. Может, я запомнила из-за того, что у меня первые три буквы в фамилии такие, но скорее всего – из-за коляски с сыном. Наташа пришла на Красную площадь с коляской, в которой мирно спал ее ребенок. (Этот ребенок, уже будучи взрослым, 22-летним, в 1990 году в Праге сказал гениально про демонстрацию: коляска – словно в ответ Эйзенштейну – на этот раз поехала в будущее!)
НГ вышла на Красную площадь в 1968 году...
а потом была психобольница, где отняли слух...
эмиграция...
и стихи! Стихи!

       Разумеется, я тоже шепотом пересказывала потом всё, что узнавала, другим, третьим и так далее до бесконечности.
       То, что мы шепотом рассказывали друг другу, было все равно проявлением свободы – в том смысле, до которого мы доросли в 1968 году. Другие (из нашего поколения в Перми) развесили на столбах листовки, в которых выразили свой протест против оккупации Чехословакии. Большинство же – конечно – вообще молчало. Как долго наш народ безмолвствовал! Как долго!
       Но что все наши шепоты-листовки в сравнении с самой той демонстрацией на Красной площади?! Ничто, нуль. Потому что количество свободы, которым обладали Наталья Горбаневская и ее друзья, вышедшие с плакатами к стенам Кремля, было таким значительным, что в итоге привело к победе: советская власть рухнула в 1991 году. (По плодам их узнаете их!)
       В ночь перед демонстрацией Наталья написала плакат: «За вашу и нашу свободу» и привезла его в коляске. Она вкладывала в эти слова весьма много смыслов. В том числе и – укор в сторону поляков, войска которых тоже участвовали в оккупации Чехословакии. Этот плакат Наталья отдала Литвинову и Делоне, и они его держали, а сама она держала в руках чехословацкий флажок.
       Давно я прочла, как Ахматова в свое время советовала Бродскому взять в свою компанию поэтов Горбаневскую («Вам не хватает женщины»). Тогда я сразу поняла, что стихи Наташи нужно найти. Но так случилось, что книга стихов Горбаневской (изд-во О.Г.И.) мне попала в руки лишь в 2003 году. Я прочла ее в поезде «Москва-Пермь», и всю ночь потом мне снилось, что мы с Наташей спасаемся – чудесным образом – от погони (органы нас преследовали во сне). 
       Я написала об этом Наташе в Париж. Точнее, Борис Дубин свел нас с Наташей в дни траура по Чеславу Милошу, и первое, что я описала – этот сон! Наташа ответила, что выдвинула в 95-м наш «Роман воспитания» на Букеровскую премию! А поскольку мы в Перми живем, кухня премиальных ходов до нас никак не докатывалась. Но мне было радостно узнать, что сама Горбаневская нас выдвинула. Так началась наша переписка.
       Я ею очень дорожу! Наташа умеела поставить меня на место (во время депрессии), встряхнуть, даже высмеять иногда, но так умело, что я не только ни капли не обижаюсь, но наоборот – тотчас устыжусь своего уныния, начинаю оживать, мазать картины, заканчивать начатые рассказы. Так Наташу (по ее словам) умела направлять Анна Андреевна. То есть мне тут как бы судьба прислала привет именно от самой АА.
       Если Наташа просит меня написать письмо в тюрьму Игорю Сутягину, я тотчас сажусь и пишу. А если я спрашиваю Наташу, хочет ли она поставить свою подпись в  газете  « Московские   новости » по поводу истины о расстреле поляков в Катыни, она отвечает: «У меня своя личная борьба». 
И присылает статьи. 

       А вот одно письмо, от 20 мая 2005 года:

«Наталья Горбаневская, Париж. 
  
Наби (Наби Балаев, литератор. – Ред.) большой привет, а вам всем обычные, вы их и так каждый день, а то и по два раза получаете. Я, конечно, немного трепещу от своих планов: как так оторваться от родного компьютера?! Кто же будет переносы в файлах расставлять? Но очень хочется поехать, и чтобы не только в Москву. А на Урале я вообще никогда не была. В Сибири чуть-чуть (в Чуне у Лары) и столько же в Забайкалье (в Усуглях у Павлика) – совершила я когда-то, за два месяца до ареста, поездку к ссыльным. В день отлета ко мне пришли с обыском, и на самолет я опоздала, пришлось лететь следующим (даже, кажется, на следующий день). Такая вот была жизнь. Но все равно полетела. И, главное, они на обыске просмотрели целую сумку, битком набитую самиздатом, которую я благополучно и отвезла своим подельникам пополам. 

Целую. Наташа».

       Перед всеми великими (без кавычек) я очень робею. Особенно остро я это почувствовала на всемирном съезде ПЕН-клубов в Москве в 2000 году. Там столько было гениев! За фуршетом в Переделкине со мной локоть в локоть стоял один Нобелевский лауреат, а в автобусе рядом сидел другой. Я не могла и слово молвить. А с Натальей Горбаневской я почему-то могла говорить обо всем, хотя, разумеется, считала ее великой с тех пор как узнала: сама Ахматова ее рекомендовала своим "сиротам" в качестве пятого члена блестящей поэтической компании. А отдельно я считала Наталью Горбаневскую национальным достоянием – после выхода на Красную площадь. 
       В чем же причина моей смелости в отношениях с Натальей Горбаневской? 
       Возможно, в том, что у нас немного похожи начала фамилий? Или в том, что я часто видела ее во сне? 
       Или в том, что я посмела бороться за публикацию ее Главного Текста в "Урале"? Коляда хотел отказаться от уже набранного – мол, все это известно. Но я не отступилась: что значит известно – из вторых рук, а первоисточник – вот он. В общем, я упорно спорила с Колядой, и в конце концов он опубликовал "Полдень".
       Мы тогда еще не были с НГ лично знакомы. 
       Когда поляки ей дали гражданство и возможность приехать в Россию (во Франции она была как беженка, а это не позволяло ее отпустить в гости на родину), Наташа меня вызвала в Москву, на ее вечер. Мне было назначено свидание у издательства "Время". Я сказала, что в руках у меня будет наивная икона "Николай-Угодник" (я написала ее в подарок). 
       И вот из метро вышла Наташа. Она вышла как хозяйка столицы: голова высоко, спина прямая – напрасно я боялась ее пропустить! Ее нельзя было не заметить! Вся ее жизнь, ее значительность, ее ценность для нас, для меня – связалось воедино! 
       Потом было много: ее предисловие к моей книге в "ОГИ", наши письма, даже ссорились мы однажды... я была виновата, я и попросила прощения в Прощенное воскресенье... и снова дружили, затем Наташа была в гостях у нас в Перми, и мы провели вместе целый день – с утра до вечера. Были наши друзья, обед, чтение стихов, вопросы и ответы. Картины мои она не ценила, поэтому я смогла уговорить ее принять лишь одну картиночку. И спасибо!!!

             Один день с Натальей Горбаневской (29 июля 09)

Вчера был волшебный, удивительный день с Наташей Горбаневской. Мы также пригласили Сережу и Лилю, Олю и Наби с Хакимом и Ванду (она еще и снимала). Вдруг выяснилось, что Наташа любит кофе, а мы давно от него отказались. В это время звонит Ванда: что купить? Мы говорим – кофе. Наташа стала отказываться:
- Мне с чаем очень хорошо.
Но Ванда привезла два вида кофе.

- Писать стихи и владеть стихиями – это не одно и то же? (Ванда)

Тост Наби: за выстраданную землю – Пермь. Тост Сережи – за то, что нашу многострадальную землю посетила Наташа. 

Слава:
- Не могу молчать. Пора прервать эту тенденцию нарастания страдания. Давайте выпьем за многоНЕстрадальную Пермь. Она повернет в эту сторону после посещения Наташи.

Наташа:
- Вся земля на свете выстрадана.
Наби:
- Главное, чтобы это держало нас вместе.
Мы попросили Наташу почитать. Она вставила флешку в наш комп и читала с экрана
- Открылась флешка, букв полна (Слава).
- «Пока нам сонет заменяет обед»…
Я, выпив виски, стала слезлива, как Горький: 
- Наташа, нам тоже порой сонет заменяет обед.
Муж, конечно, никогда не промолчит:
- Нина, посмотри на нас: если бы поэзия заменяла нам обеды, мы были бы стройнее.

- «А я откуда? Из анекдота…»
- Наташа, в каком году это написано? – спросила я.
- В 64-м.
- До выхода на Красную площадь в 68-м…
- Я бы и после выхода написала то же самое.
- (Спьяну порой говорю не то) Наташа, я сегодня всю ночь думала: вы вышли на Красную площадь, а я хоть суп для Вас сварю повкуснее.

Наташа рифмует «зеленый-удивленный».
Наби:
- Жизнь в эмиграции мешала или помогала писать?
Слава:
Жизнь вообще – мешает или помогает?
Наташа:
- Не мешала.
Ванда:
- А лирику почитаете?
- Это все и есть моя лирика. Может, вы устали? Слушатели устают быстрее.

Наби спросил ее мнение о нынешней «Пилораме».
- Очень много было сказано значительного. 
Слава Бахмин сформулировал, что отношение к заключенному вытекало из выработавшегося отношения к человеку, как к нечеловеку.
- Но там же выступали коммунисты, защищая Сталина.
- Они защищали Сталина, а вокруг – нары. И доверия к их словам нет (Наташа).
- А американцы говорят: никакой свободы слова противникам свободы (я).

Слава:
- А то получается: дадим слово чуме. А нельзя, ибо чума всех сожрет. 
Наташа в ответ прочла стихи:
- «В ожидании конца
не толпитесь на пороге. 
Всем достанутся чертоги 
в доме нашего Отца». 
- Это почти так же хорошо, как в псалме: «В доме Отца Моего обителей много» (Слава).

Я после инсульта иногда кашляю – связки… отпила водки, сказала:
- Водки глоток – и кашель прошел.
- Говоришь стихами (Наби).

Хокку:
Водки глоток –
И кашель прошел.
Гачева как не хватает!

Сережа:
- Кашляй спокойно, Нина. Лучше так, чем быть тяжело-здоровым человеком.

- «…Но Пречистая Дева Младенцу наливное подаст».
- Сложно. (Я)
- Нет, приход Спасителя все делает ясным и простым (Слава).

Оля:
- У Наташи трагический оптимизм.
Слава:
- Это и есть настоящий оптимизм.
Наташа:
- Я не знаю, отчего я стихи пишу.
- Мы не знаем, отчего рассказы идут.
Наби:
- Значит, все мы – агенты незнаемого.
Наташа:
- Я увидела журнал с Черчиллем на обложке, и написала Записки ветерана холодной войны.
«Девять равно десяти» – посвящается обериутам.

«- Ничего нет, кроме ЭНТОГО языка» (!!!)
Слава:
- А русский язык – это ведь латынь, а мы – римляне. Они исчезли, а латынь осталась.

- «Другие – это ад, сказал известный гад…»
- А мне Сартр как автор пьес нравится. (Слава)
- Философ он ужасный, - сказал Наби.

«- Не бойтесь, -
так ответил им тятя.
Черти утащили храбреца 
в самый тихий омут». 
(я подумала: Бояться можно, но не поддаваться до конца.)

Снова разговор об эмиграции. Наби рассказал анекдот:
- Эмигранты жалуются друг другу, что их дети не читают Достоевского. Сын одного из них успокаивает: «Пушкин не читал Достоевского – и ничего»…

- Я каждый день читаю Мандельштама. Вон он, возле компьютера лежит.
Слава:
- Я с трудом удержался, чтобы не сказать: «Наташа, не верьте Нине, она только что перед вашим приходом положила».
- Мандельштам – инобытие Гомера.
- Он – возрожденный вечный поэт.
Наташа:
- Недавно заметила, что у Пастернака ни одно стихотворение не волнует меня целиком. Или вот перечитала на днях пьесы Блока. На мой взгляд, они страшно устарели.
Слава удовлетворенно: 
- А Гомер все молодеет.

Наташа:
- Прочла раннюю прозу Анастасии Цветаевой и ахнула: это же до-пародия на еще не написанную прозу Марины.
Время подходило к шести, подняли тост за всех, и Наташа уронила бокал.
- К счастью! – закричали все.
Пока машина не пришла, успели о переводах поговорить. 

Ванда:
- А перевод стихов – это перевод с языка стихий?
Она сделала групповое фото. 
Я вынесла шоферу картину, которую выбрала Наташа. Это был букет.
Вечером позвонила Лиля, и мы долго говорили о том, какая прекрасная Наташа.

                                                                                  Нина ГОРЛАНОВА, Пермь