ЗАМЕТКИ О ЖИЗНИ

А теперь подними голову и вдохни глубоко-глубоко.

Не смей реветь.

Найди на небе звезду и поговори с ней.

Это полезно и для тебя, и для звезды.

Скажи ей, что ты счастливый человек, ведь у тебя есть те, кого ты любишь.

Пообещай той звезде, что больше не будешь откладывать главное на потом, не будешь говорить себе «успею».

Ты не успеешь. Люди никогда не успевают рассказать друг другу о своей любви...

Чехов писал, что хорошему человеку может быть стыдно и перед собакой. Это точно, по отношению к зверям можно испытывать все те же многочисленные эмоции, что и по отношению к человеку.

И ещё можно испытывать чувства по отношению к «вещам», вернее, к объектам неодушевлённым. Например, чувство вины перед своей квартирой или родительской дачей, которую приходится продавать, собственными старыми вещами и пр. Понятно, что чувства к неодушевлённым предметам — это овеществлённая любовь к нашим близким или своему прошлому.

Но есть и другое. Когда я в первый раз увидела, как героиня Инны Чуриковой в фильме «Плащ Казановы» прислоняется щекой к каменной опоре древнего венецианского моста и шепчет: «Мост, какой же ты красивый», — я забегала по потолку. Я же думала, что это у меня отклонение такое: признаваться в любви тому, что услышать тебя не может. А оказывается, вовсе нет.

Человек сам волен решать, настолько наполненным и одушевлённым будет его мир. Заповедные избушки или величественные здания, мосты, ограда парка, железная дорога, наконец. Я не шучу. Можно быть влюблённым и в железную дорогу.

В Баварии, в Гармиш-Партенкирхене, есть такая — моя любимая. В окружении гор, цветов и травы, среди расписных домиков ходит реальный, но похожий на игрушечку поезд — настоящий «паровозик из Ромашково», как в одноимённом мультике.

Смотреть на него доставляет мне почти физическую радость. И приезжая в Гармиш, я каждый раз шёпотом здороваюсь и признаюсь, что она, эта дорога со своими аккуратными, свежевыкрашенными шпалами, белоснежным щебнем между ними, цветами вдоль рельсов, «паровозиком из Ромашково», прекрасна.

События последних лет не раз заставляли меня вспоминать этот пароход.

Вот он, большой и грузный, медленно отчаливает от берега советской страны советов и советских пролетариев, которые в пароксизме революционной страсти всё соединяются и соединяются, — и плывёт в неизвестность.

На борту — совсем молодые люди и старцы. Это те, которые «в пенсне и шляпах». Они — цвет нации. Но нация об этом ничего не знает. И не хочет знать.

Я вот что вам хочу сказать: тот пароход, который почти сто лет назад отплывал от берегов истекающей кровью несчастной страны, которую мы теперь чаще всего зовём совком, он ещё не приплыл в свой порт приписки, или как там его называют.

На борту этого парохода теперь очень много людей, гораздо больше, чем было тогда, в 1922 году.

На борту этого парохода — умные и талантливые, те, которые Божий промысел, те, кто мог бы быть гордостью той страны, в которой эти удивительные люди родились.

Но этого не случилось. И «философский пароход» все эти годы принимал на борт всё новых и новых пассажиров, тех, которые лучшие из лучших.

И продолжал плыть вперёд.

Пароход большой, люди там — удивительные, мера их таланта щедрая. Там — хорошо. И я, случайный пассажир-безбилетник, тайком пробравшийся туда, я не хочу на берег. Я хочу плыть вместе с ними. Просто быть рядом, просто смотреть, слушать и удивляться тому, как прекрасен может быть человек.

Кто мог подумать, что то путешествие затянется так надолго? И всё новые и новые люди появляются на борту этого судна. И, как и сто лет назад, они — лучшие из лучших.

Когда я первый раз приехала в Америку, то, конечно, многому удивлялась. А сейчас — нет.

Меня не удивляют мамочки, которые бегают по парку, толкая перед собой коляску. Они родили, им надо восстанавливать форму. Поначалу это было пугающее зрелище: а если на набережной выбоина?

Потом доверие к покрытию под колёсами колясок стало мне понятным. Хотя я сама никогда бы не рискнула — историческая память не позволила бы.

Меня не удивляет, что с наступлением холодов девушки надевают на голые ноги вьетнамки. После того как я увидела в Калифорнии девиц в купальниках и уггах, я перестала этому удивляться.

Меня больше не удивляет, что на улице или в метро ко мне может подойти незнакомый человек и сказать, что ему нравится моя сумка или резиновые сапоги с журнальным принтом, а потом улыбнуться.

Меня не удивляет, когда мужик в строительной каске и заляпанном рабочем комбинезоне, столкнувшись со мной в дверях аптеки, даёт задний ход, выходит на улицу и, придерживая дверь, ждёт, когда я тоже выйду.

Меня совершенно перестало удивлять, что люди здесь одеваются очень просто, то есть чаще всего вообще — кое-как.

До холодов, до самого снега, джентльмены ходят преимущественно в трусах «типа шорты» и шлёпках, дамы — в легинсах с кроссовками.

Удивляться этому глупо, и никакой связи с финансовыми возможностями обладателя такого ансамбля здесь усматривать не нужно. Для этих людей это просто не имеет никакого значения.

Меня перестало удивлять, что в холодную погоду маленькие дети здесь гуляют без шапок и при этом не болеют. Почему — не знаю, вероятно, иммунитет хороший. Знаю только, что гуляют они с непокрытой головой. А я хожу в шапке.

Меня вовсе не удивил тот факт, что в течение трёх месяцев в нашем микрорайоне строили собачью площадку — это общественная, а не частная площадка — с подведённой водой, дренажной системой, освещением, пакетиками для уборки за собаками, лавочками для хозяев и цветочными газонами вокруг. В последний день рабочие тряпками и жидкостью для мытья стёкол до зеркального блеска натирали красивые никелированные урны, куда в скором времени хозяева собак должны были выбрасывать пакетики с собачьими сами знаете чем.

Больше меня не удивляют большие клетки с котами, выставленные на столах вдоль тротуаров. Их по выходным привозят волонтёры, и каждый желающий может выбрать себе зверя. Но чтобы тебе такого котика доверили, придётся доказать, что он попадёт в любящие руки и достаточно обеспеченный дом.

Меня не удивляет то, что по утрам в нашем парке на газонах перед годовалыми малышами играют на гитарах и поют молодые ребята.

Мамаши сидят на траве, дети прыгают в такт у них на коленях или пытаются передвигаться — кто пешком, кто ползком. Играют ребята бесплатно — это тоже волонтёры.

Когда я пытаюсь встать в очередь к кассе с пакетом молока в руках, я уже не пугаюсь того, что стоящие в той же очереди граждане с тележками просят меня не смешить их этим моим пакетиком и пройти вперёд для оплаты.

Маленькими детьми здесь занимаются очень серьёзно. И часто — взрослые и на вид вполне успешные мужчины. Рядом с нашим домом находится начальная школа. Гулять, играть на футбольном поле, валяться на траве в парке дети чаще выходят именно с учителями и воспитателями, а не с учительницами и воспитательницами.

Я с пониманием отношусь к тому, что наш building manager, управдом то есть, к грядущему празднику Хэллоуин приобрёл шикарный костюм Бэтмена. Всю предпраздничную неделю он будет ходить не в форменной рубашке и брюках, а в синих рейтузах с красными плавками, если не сказать трусами. А за спиной его будет развеваться длинный голубой плащ. Деньги на костюм выделил общественный совет нашего дома.

Я спокойно воспринимаю такую странность, как отсутствие занавесок в домах американцев.

Жалюзи от солнца — да, а тюль и шторы — как правило, у наших соотечественников. Я не знаю, что это. Мне кажется, что это доверие к миру, что за окнами.

Я сижу на лавочке в вагоне метро до тех пор, пока поезд не остановится, и только тогда начинаю пробираться к выходу. Наше «готовьтесь к выходу заранее» тут почему-то не работает. С сидений поднимаются тогда, когда поезд уже стоит. И никому не приходит в голову спрашивать друг у друга: «Вы выходите на следующей?» Когда первое время я пыталась это делать, на меня смотрели с удивлением, а я переживала, что не успею выйти на своей остановке. Но оказалось, что переживала я напрасно. Все успевают и выйти, и войти. Машинисты внимательно следят за тем, что происходит на платформе и никогда не закроют двери, прежде чем все пассажиры не закончат посадку.

И я уже не удивляюсь тому, что всё это меня давно не удивляет.

Многие знания — не только источник многих печалей. Многие знания, на мой взгляд, — иногда еще и причина головной боли, раздражения и желания знать как можно меньше. Знать и думать — это разные вещи. И для «размышлизмов» знание не всегда полезно. Знание — это готовый продукт, готовый для потребления. Мы, по сравнению с нашими предками, больше знаем, но меньше думаем, в смысле — размышляем. Информированность все чаще подменяет собой ум, а информированные люди и умные люди иногда никак не пересекаются.

"...Она сидела за столиком кафе на самом проходе…

Мимо нее пробегали официанты, почти задевая подносами ее растрепанную голову. Она смотрела в свой высокий прозрачный стакан и, казалось, внимательно считала ягоды шиповника, которыми он был наполнен. Чай был горячим, ее сдвинутые пальцы крепко обнимали стеклянные стенки.

Еще немного, и она возьмет свою большую черную сумку, больше похожую на мешок, поднимет шерстяную шапку, упавшую на пол рядом со стулом, и затеряется в плотной толпе людей, которые медленно двигались по бульварному кольцу.

Он коротко выдохнул, как перед рюмкой водки, встал со своего места рядом с окном и подошел к ней.

Она тряхнула головой и, чуть усмехнувшись, взглянула на него. Как будто знала, что он должен был подойти.

Он вовремя понял, что лучше не врать, поэтому сделал то, что хотел. Поднял с пола ее шапку и сказал:

— Я боюсь, что вы сейчас уйдете. Как вас зовут?

Она по-детски съежилась, и волосы ее почти закрыли стакан. Помолчала.

Потом выпрямилась, откинулась на спинку стула и решительно, как будто сжигала за собой мосты, призналась:

— Меня зовут «Пятая колонна». И я зашла сюда погреться. Сейчас я опять пойду к ним, — она кивнула в сторону толпы демонстрантов за окном.

— Господи, вы даже не представляете, какое это счастье! А я — «Белоленточник и Национал-предатель..."

Это не отрывок из романа. Просто случайная фантазия о том, как могло бы выглядеть знакомство весной 2012 г. Придумано было тогда же, в «Шоколаднице» на Гоголевском бульваре в Москве.

Попробовала вспомнить прелесть восьмого зимнего дня после Нового года — из чего эта прелесть состояла.

Стало быть, это когда: на улице морозище (тогда было так), а дома трещат батареи, очень тепло. Узор на окнах. Можно приложить пятачок и сделать «глазок».

Под спиной — две подушки, под тощим задом — диван. На животе — том Джека Лондона.

По телеку идет мультик «Снежная королева». Одно другому не мешает.

Только жаль, что «Белый клык» уже заканчивается, зато впереди еще весь Мартин Иден. Пусть по третьему разу, но каждый раз со скупой слезой пионерки.

Рядом с подушкой на пледе — тарелка. На ней овсяное печенье, кусок пирога с капустой, батончики «Рот-фронт», самодельное пирожное «Картошка» из ванильных сухарей.

Хочется на минутку в туалет, но лень вставать и тащиться через большой коридор нашей коммунальной квартиры. Призрачно мерцает надежда, что, может, оно само рассосется?

Родители на работе, в школу идти не надо.

Младший брат лепит из пластилина батальные сцены из Бородинского сражения. И мне кажется, что это замечательно. Я знаю, что если Русь, то «святая", если война, то «священная», а сама я — председатель совета отряда и член чего-то там еще. Впереди большая и натужная работа мозгов, которая не завершила свой скорбный труд до сих пор.

Но это будет потом.

И только мысль о том, что через два дня каникулы закончатся, пытается отравить жизнь. Я вздыхаю и иду в туалет, потом прибегаю назад и снова запрыгиваю на диван. И опять на животе книжка, на экране маленькая разбойница, прощаясь с Гердой и гордым оленем, пытается скрыть слезы и все-таки забирает муфточку себе. Рядом — тарелка. Я запихиваю в рот пирожное и, подумав, заедаю его пирогом с капустой.

Муфточку, как у Герды, хочу до сих пор. Но уже не из звериной шубки. Согласна только на искусственный мех.

У каждого есть какие-то воспоминания, которые не отпускают и мучают всю жизнь. Что с ними делать, непонятно. Они не уходят, не уплывают, не рассасываются. Они тихо прячутся где-то в дальних закоулках души, но время от времени ярким всполохом режут по глазам, по сердцу и по совести.

У меня таких воспоминаний много. К сожалению. И с этим мне жить до конца отмеренного мне срока.

Вот одно из них — пришло сегодня утром и мучает. И я малодушно пишу в надежде на то, что станет легче.

Это было в Москве, в начале девяностых. Зима, идет слег. Я стою на платформе «Матвеевское», жду электричку. Туда же зачем-то пришла стая бездомных собак, думаю, чтобы спрятаться от снега под крышей навеса платформы. Они, как водится, самые разные: побольше, поменьше, закаленные в боях, хмурые и готовые в любой момент постоять за себя собаки. Среди них выделяется одна. Это здоровенный и ужасно тощий сенбернар. Бока у него висят, шерсть свалялась колтунами. На ушах — приставшие сухие колючки.

Он в этой стае бывалых и не ждущих ничего хорошего от людей собак. Но когда-то он был домашним и, может быть, любимым. Наверное, он еще не привык к тому, что люди терпеть не могут и гоняют такие вот бездомные собачьи стаи.

Он ходит вместе со своими товарищами, но в то же время держится в стороне. Они его приняли, но, вероятно, прав у него меньше, чем у других. Они же всё понимают, понимают, что он имеет свою, отличную от их собственной, историю. И, возможно, им трудно ему простить его прошлое, в котором была миска с едой, собственный мягкий коврик и, главное, — любовь. У них такого никогда не было, и они хорошо знают, что никогда, никогда не будет.

А сенбернар, стоя немножко в стороне от своей новой компании, смотрит на людей. Переводит взгляд с одного на другого, взгляд невероятно грустный и ищущий. Кого он искал? Того, кто его любил, но умер? Или того, кто решил, что такая большая и неудобная собака ему больше не нужна? Или он «потеряшка»?

Потом уже я узна́ю, почему в бездомных стаях, в основном маленькие и средние собаки. Большим выжить труднее, и потому надолго они там не задерживаются. Они умирают.

Наконец, пришла электричка. Она была, естественно, переполнена. Стоя в тамбуре, носом вплотную к стеклу, я смотрела на этого здоровенного, совершенно беспомощного и не понимающего, что же с ним происходит, пса.

Тогда я и сама так ни черта и не поняла: может быть, это был сигнал, который мне посылала, как нынче говорят, Вселенная? И главное, у него был шанс…

Я привела бы его домой, сразу бы покормила, потом посадила бы в ванную и отмыла. И сняла бы все колтуны с его боков и колючки с его длинных ушей.

А потом взяла бы шерстяное одеяло и сделала бы ему теплое гнездо. И поставила бы большую миску с водой и другую — с едой. И поцеловала бы в морду. А он бы отогрелся и понял, что это его новый дом. Потому что собакам без дома плохо, даже тем, кто ко всему привычный и не ждет от людей ничего хорошего.

Но я этого не сделала. И вот теперь пишу, хотя это мне все равно не поможет.