Skip navigation.
Home
Связь времён

Навигация
Home

2024-2025 КОРМАН Илья К 70-летию Виктора ГОЛКОВА


К 70-летию Виктора ГОЛКОВА

Илья КОРМАН

КАК ЧИТАТЬ СТИХИ ГОЛКОВА

Поэзия Виктора Голкова… Поэтические сборники: «По ту сторону судьбы», «Перекрёсток ноль», «У сердца на краю»… и другие, с не менее красивыми названиями… Но собираясь
проанализировать, в меру наших сил, поэзию В.Голкова, мы должны предупредить читателей, что не будем учитывать разделение стихотворений по сборникам. По темам – да, разделение по темам мы будем учитывать, а вот по сборникам – нет.

Дело в том, что поэтические книги Виктора Голкова скованы единством настроения, единством стилистики, и говорить о них можно, как о едином целом. То есть, анализируя
какое-то конкретное стихотворение, мы не будем указывать, из какого сборника оно взято – такое указание почти ничего не даёт для лучшего понимания. Но надо хорошо понимать,
что это за «единство настроения», о каком настроении речь идёт? А идёт речь о пессимизме: лирика поэта почти вся – пессимистична (что совсем не означает какой-то
ущербности, равно как оптимистичность не означала бы изначально «продвинутости» и прогрессивности).

Напомним читателям, что в 2012 году интересный анализ поэзии В.Голкова опубликовал Михаил Юдсон, ныне покойный: см. https://litbook.ru/article/1365/ 
Юдсон тоже не разделял стихи Голкова по сборникам (которых на тот момент было шесть) и тоже оценивал лирику поэта как пессимистическую, только выражал это другими
словами: «Голков – угловат, колок, негладок. Вот уж кто – помянем Павла Когана – отроду не рисовал овал!»

Да? А не поторопился ли Мих. Юдсон помянуть Павла Когана? Ну, насчёт нерисования (в прямом смысле этого слова) овала отроду – не будем возражать, но насчёт отсутствия «овала» (то есть кругов, или хотя бы просто закруглений) в стихах Голкова – возразим: стихотворение «Осень» первой же своей строкой возражает Мих. Юдсону:

Осень словно ремнем опоясывает,
Ничего не вернуть, не убрать. 
                                                Но если перелистнуть страницу, то

Полосой растянувшись тонкой,
в чёрной речке находят брод.
Словно старую киноплёнку
прокрутили наоборот.           А если ещё раз перелистнуть?

Листья, шуршащие сухо,
Воздух как будто седой.
Чёрная ива – старуха,
Сгорбившаяся над водой.  Это как же она сгорбилась-углом?
 Или всё-таки как-то помягче?... А если ещё пару раз перелистнуть?

Включился мозга передатчик,
Неважно греет пальтецо,
И думает ноябрь-захватчик
Замкнуть промозглое кольцо. Ну, ещё разок перелистнём – 
последний! А то конца не будет… 
Стихотворение «Иванушка»:

Было жарко, не зная, откуда напиться,
На земле я увидел следы,
И из круглого козьего выпил копытца
Перемешанной с ядом воды.

Что ж, Мих. Юдсон ошибся. Бывает. Но мы хотим привести ещё одну цитату – и с этой готовы согласиться:

«Хочу заметить, что мне не близка его дерзновенная, но хмурая муза. Слишком непросто и несладко читать Голкова. Надо напрягаться, страдать вместе с ним и свято верить в катарсис. Его поэтический бог строг и суров. Я же существо иной плоскости, у меня свой божок – ирония – безобидный истукан, которого я мажу жиром, но не кровью. Мне приятней и легче читать, образно выражаясь, про стеариновый ручей свечей и светлячковые пляски огонька. А Голков упрямо не обходит вниманием нагар и канцероген жизни».

После этого напоминания читателям – вернёмся к нашему анализу лирики Голкова, только-только начатому. Вот, например, два типичных голковских пейзажа – пессимистич- ных, и при этом выразительных. 

Первый:
Цепенели в низинах холодные топи болот,
Грибовидный туман вырастал из коричневых пашен.

Второй:
Не может ночь на веки
наклеить пластырь сна.
Сошлись кусты-калеки
у моего окна.

Изменчивы их тени,
их строй угрюмый тих.
Больное поколенье
Горбатых и кривых.

А как вообще можно без пессимизма объяснить отношение Голкова-поэта, уроженца и жителя Молдавии, к перестройке, «давшей всем свободу слова»? 
Стихотворение «Нас крестила перестройка люто» многих читателей озадачивает. Но Голков-поэт, Голков- гражданин видел перестройку вблизи, в её уличном, националистическо-молдавском исполнении, которое вело общество к фашизму, а привело к войне:

Нас крестила перестройка люто,
погружая каждого во тьму,
и осколки страшного салюта
догоняли всех по одному.

И острее запаха помойки,
нищеты, что над землёй летел,
был угрюмый воздух перестройки,
сладкий дух непогребённых тел.

А свободы едкая отрава
всё мутила головы, как хмель,
и лежала мёртвая держава,
как в прорехах грязная постель.

И ещё на ту же тему:

Я жалкий наблюдал распад
под мрачной сенью гегемона: (т.е. пролетариата)
как семь десятков лет назад
ревела древняя колонна.

Беззвучно разевая рот,
гасил огни зрачок-локатор.
Землёй облепленный, как крот,
ещё один вставал диктатор.

И запах разложенья рос,
к ноздрям подкрадывался ближе.
А кто-то целовал взасос
его ботинки в клейкой жиже.

Как – повторяем мы свой вопрос – как можно без пессимизма, в данном случае исторического, написать такие картины? Никак. Но, конечно, пессимизм – лишь преобладающее, а не всеобще-повсеместное настроение: Голков, если надо, умеет обходиться и без пессимизма. 
Вот, например, стихотворение «Жажда»:

Этажами громоздятся здания,
заплутал меж них мороз-слепец (см. третью строфу).
Неизбывной жажде созидания
не настанет никогда конец.

И неужто лишь нужда заставила
ток открыть и вольтову дугу?
И, мигая, вспыхивают правила
золотыми цифрами в мозгу.

И горят, как радуга, понятия,
вьётся суть узором по стеклу, (вот для чего нужен был мороз!)
и вещей глухонемая братия
попадает к мысли в кабалу. 
(В первых трёх строфах нет пессимизма, но он появляется в 
четвёртой – и достигает максимума в пятой)

Но хотя как будто всё расставлено
по местам, как следует, точь-в-точь,
той душе, что знанием отравлена,
вековой тоски не превозмочь.

И болит в преддверии кромешности,
ощущая смертоносный яд.
Ну а вещи под покровом внешности
глухоту беспамятства таят.
………………………………………………

Удивительной силы строки встречаются иногда у Голкова – 
именно отдельные строки, потому что на всё стихотворение
 их подъёмной силы не хватает. 
Приведём несколько примеров:

– Напрасно хочет суть
Поймать свою изнанку.

– А рядом чернела изнанка,
Не знавшая, что ей скрывать.
– Эдем и его филиалы,
За взрывом ещё один взрыв                                  
саркастическое указание на Тель-Авив)

– Зачем я это делаю,
На что мне этот шаг?
Мою измену белую
Не оправдать никак 
(здесь, конечно, поэт отталкивается от выражения «чёрная измена»).

– Мной выстрелила в пропасть
моей судьбы праща.


Сказочные и мифологические влияния

Их не очень много, но «зато» они очень разные, эти старые сюжеты: тут и Елена троянская, и Одиссей («Остров сирен»), и Кай из «Снежной королевы», и Алёнушка с братцем Иванушкой, и Сизиф (увиденный глазами Камю?) – «Творчество», и «Царевна-лягушка»…И по своему художественному уровню переработки этих сюжетов – разные.
Вот, например, стихи о Елене троянской: 

Я судьбу ломаю о колено,
ничего не чувствуя почти.
Словно имя древнее Елена
загорелось на моём пути. 

Или летней золотой порою
на исходе сорока годов
захотело моё сердце в Трою,
эту матерь мёртвых городов. 

Боли нет в прощанье запоздалом
и надежды не заметно в нём.
Жизнь, как будто небо над вокзалом,
залита серебряным огнём.
Строго говоря, здесь нет никакого сюжета о Елене – ни старого, ни нового (переделанного). Здесь просто поэт говорит о себе, о «я» – «на исходе сорока годов». 
Ну, допустим, что последние строчки –

Жизнь, как будто небо над вокзалом,
залита серебряным огнём.

– звучат неплохо. Но ведь тут нет никакой связи с Еленой, зачем же тревожить её имя? 
Нам представляется, что если в стихе декларируется связь со сказочным/мифологическим сюжетом, то должны выполняться два условия: 

1. Не должно присутствовать «я» поэта;

2. Старый сюжет должен быть решительно переосмыслен, переделан – и чем решительнее, тем лучше.

Недаром голосил по-бабьи
царь: перепутав свет и мрак,
женился на болотной жабе
по глупости Иван-дурак.

И на перине жаркой лёжа
с женой законной бок о бок,
всю ночь он чувствовал на коже
щемящий, тонкий холодок.

А жаба скользкая лоснилась,
всё так же густо-зелена,
и дураку напрасно снилось,
что стала женщиной она.

А в стихотворении о Кае – вернее, от имени Кая – подход более тонкий:

Кай

Найдите средство мне, чтоб усыпило боль
и оживило кровь, текущую по жилам:
то зеркало опять разбил кривое тролль –
осколком мне глаза и сердце ослепило.

На этот раз помочь ни свежестью лица
не сможет Герда мне, ни верностью бесплодной.
Раскладывать теперь я буду без конца
узоры – я в долгу у вечности холодной.

Я выколол на льду холодные цветы
мимозы ледяной и ледяной сирени.
Когда душа ко льду примёрзла и – колени,
куда деваться мне от этой красоты?

Сделаем два замечания. 
Во-первых, в стихотворении присутствует «я», но «я» Кая, а не поэта. Во-вторых, Кай, ставший бескорыстным служителем красоты (куда деваться мне от этой красоты?) становится пленником этой красоты и – невозвращенцем!

Раз уж мы заговорили о мифологических сюжетах, то нетрудно сделать следующий шаг – и завести разговор об отношении нашего поэта к религии – точнее, к религиозным
сочинениям различных религиозных направлений.

Том забытый пролистал,
Древних слов коснулся взглядом.
Словно ночью пролетал
Я над майским их парадом.

А они ушли, ушли…
Друг на друга не похожи.
И поют из-под земли
Хором – Господи мой боже.

Не будем томить читателей, дадим сразу разгадку: речь идёт о томе, содержащем сочинения русских религиозных философов: С.Франка, Л.Шестова, Н.Бердяева … Да, они «друг на друга не похожи», но поют «Господи мой боже» – хором.
А вот впечатление поэта от совсем другого сочинения, с других берегов – и здесь понадобятся наши примечания:

Жизнь – безумная задача, 
(если не иметь перед собой ориентира – вроде, например, Бхагавад-гиты)
Но она проста. (если иметь)
Разве что-нибудь я значу, (в сравнении с тобой)
Бхагавад-гита?

В этих джунглях непролазных
Как концы свести?
Тишине твоих согласных
Говорю: прости 
(то есть: прости, что я не буду вникать в твою премудрость)

Ни любовному ненастью!
Горю, мятежу,
Ни сияющему счастью
Не принадлежу. (Вообще-то при правильном произношении
 ударение падает на первый слог: «гИта».

Отметим с улыбкой – но и всерьёз – что слово, пришедшее 
из глубин индуизма, становится при этом еврейским – идиш – 
женским именем).

И уж заодно, раз пошла такая пьянка, отметим ещё одно странное обстоятельство – ритмический рисунок стихотворения полностью повторяет ритмический рисунок
стихотворения Геннадия Шпаликова:

По несчастью или к счастью,
Истина проста: (и даже слово «проста» дублируется!)
Никогда не возвращайся
В прежние места.

Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне.
<……………...> (Ниже у нас ещё будет случай поговорить о связи
 стихотворения Шпаликова с проблематикой стихов Голкова)

Ну и, наконец, размышления о Спинозе – они просты (чтобы
 не сказать: простоваты), и в пояснениях не нуждаются:

Маэстро

Когда, одурев от невроза,
Ты гадок себе самому,
Великий маэстро Спиноза
Не даст тебе кануть во тьму.

Он учит, что Бог неизбежен –
Везде его крылья парят.
Твой внутренний ад обезврежен,
Есть вечность – кому говорят!

Проблему познанья решая,
Всю ночь я смотрю в потолок.
Ведь вечность такая большая,
Пусть выделит мне уголок.

Устал я от скуки и прозы,
Мне в горло не лезет кусок.
Великий маэстро Спиноза,
Твой тоненький голос высок.

Может быть, кто-то скажет, что стихи о Спинозе, то есть «о своём, еврейском – хоть и неортодоксальном», заметно уступает первым двум – о христианстве и об индуизме. И что
это, пожалуй, общая беда многих еврейских авторов: недостаточное внимание (подчас до полного игнорирования) «к своим национально-религиозным корням». Не будем спорить: да, уступает; да, общая беда многих. Но если этот «кто-то» выведет отсюда, что Голков «равнодушен к историческим судьбам своего народа» – как же сильно
он ошибётся!

Свершилось вдруг какое-то движенье,
какой-то крен, не более того,
И я в себе увидел отраженье
истории народа моего.

Его тягучей, безысходной песнью
за сотни лет, за долгие века,
как оказалось, был наполнен весь я,
хоть я не знал родного языка.

Но я был тем, кого оклеветали
за изначальный, невозможный грех.

И если ткань истории латали,
я был заплатой для её прорех.

Я – Герша внук и правнук Мордехая,
крупица их потухшего огня.
И песнь тоски, тягучая, глухая,
на волю, в жизнь струится сквозь меня.

В данном случае всё сказано прямо, «открытым текстом». Но поэт Голков умеет и по-другому – он умеет дать такое описание пейзажа, сквозь которое как бы просвечивает
картина Холокоста, хотя напрямую о Холокосте не говорится ни слова:

Деревья листья скинули –
Со всех убор слетел…
Как будто сердце вынули
Из деревянных тел.

И вот они колонною
Стоят в одном строю,
Как будто осуждённые,
У жизни на краю.

Не стонут и не мечутся –
Хоть в ров, хоть на костёр.
Ты помнишь, человечество,
Про братьев и сестёр?

Помнит ли человечество – вопрос спорный; но поэт помнит… 
потому что не даёт себе забыть:

Вы здесь останетесь лежать,
где кладбище на лес похоже,
и мой народ уже не может
ни умирать и ни рожать.

Моя безликая родня,
не обронившая ни звука,
в последний раз перед разлукой
сейчас приветствует меня.

Диаспоры посмертный сон:
портные, лекари, поэты…
Лишь чёрно-белые портреты
разбитые – со всех сторон.

Покуда не пришёл черёд,
и дико тракторы не взвыли,
лежи – могила на могиле
мой Богом избранный народ.

Не даёт забыть не только себе, но и другим – изрекая
пророчества, которые, может быть, и сбудутся:

В Палестине русский язык уместней, чем прочие,
в силу сходства сионизма и русской идеи.
Но, лишённый величия и полномочий,
он уйдёт, когда мы вымрем, постепенно скудея.

А поскольку это случится не скоро,
можем смело сочинять романы и оды,
чтобы тускло желтели бумажные горы,
повествующие о днях смятения и разброда.

Когда в гигантском историческом раскопе,
как тень идущего ко дну Титаника,
навеки исчезла великая утопия, уцелевшая в печах Освенцима и Майданека.

Ну довольно: с поэтом, его народом и избранностью Богом – мы, кажется, худо-бедно разобрались. Не заняться ли нам теперь понятием «Родина»? Может быть, в поэтической вселенной Голкова нет понятия более многозначного, более противоречивого. Это понятие может в одних текстах (стихотворениях) сопровождаться называемым явно словом «Родина» (первый пример ниже), а может обходиться без него (второй пример). Снова и снова поэт возвращается к этому понятию, уточняя – а то и кардинально меняя – свою позицию.

Я Родину выжег железом калёным,
и в столбики пепла свернулись поля.
Не нужно уже притворяться влюблённым
в эти акации и тополя.

И кладбище, отческий дом или школу
горящая воля моя рассекла.
И рухнуло всё, стало пусто и голо,
и вырвалась в мир первозданная мгла.

Вот я – бунтовщик, уничтоживший звонкий
храм, коему может быть тысяча лет,
стою на краю исполинской воронки,
следя, как вокруг стекленеет рассвет.

Уж казалось бы: что ещё после такого бунта может быть? ведь это – конец всему. Но это – конец всему лишь в пределах одного стихотворения, а во всей голковской вселенной это
всего лишь один из возможных полюсов отношения поэта к родине. Но возможен и другой полюс – например, такой:

Вот в порыве первозданном
По сплошной кривой
Я лечу над Иорданом
И ночной Москвой.  (Опять Геннадий Шпаликов с той же своей ритмикой! Но ещё удивительнее то, что и по своему содержанию – особенно в начальной своей части – стихотворение Шпаликова не чуждо проблематике стихов Голкова, в данном случае – теме «Родина». Ведь Шпаликов призывает «не возвращаться в прежние места», и его стихотворение можно считать аргументом против сионистов, зовущих, наоборот, «возвращаться в прежние места», то есть – в Палестину, «к Иордану». А ведь Шпаликов, призывая «не возвращаться», наверняка не думал ни о каких сионистах!)

Вижу, как звездой старинной
Кишинёв встаёт.
Мозг из первозданной глины
Слов не создаёт.

Мчу в расхристанной рубахе,
Крылья накреня.
За мои ночные страхи
Не казни меня.

«Здесь» Иордан – новая родина, «там» Москва и Кишинёв – две «старые родины». А что это за ночные страхи? А это страхи насчёт того, что существуют ли они ещё, эти родины,
новая и старые? Не выжег ли их калёным железом тот «бунтовщик» из первого стихотворения? – Не выжег, существуют…

Таковы два полюса, две крайних позиции в теме «Родина». А между ними возможны ещё разные позиции – ну, например, такая:

Выхожу из судьбы, ненавистной и милой,
и сползаю на Родину праотцев я.
Будут сниться теперь переулки, могилы,
тополя возле дома, друзья.

Голосить ли о том, с чем проститься придётся
или плюнуть на свой недоеденный хлеб?
Но хоть песня надежды здесь плохо поётся,
это всё ж не последний вертеп.

Виновата ль земля, что пришли дровосеки,
и корчуют наш мир, сладострастно рубя?
Видишь, Родина-мачеха, присно, вовеки,
не смогу ненавидеть тебя.

Или даже такая, несколько необычная – свободная от пессимизма и с налётом какого-то доброго волшебства, в результате которого «любимая страна» уже почти и не отторгает героя:

Прошлое – волшебная шкатулка.
Смотришь внутрь, а видишь высоту.
В тишине кромешной переулка
я нашёл забытую мечту.

На столбе лишь лампочка мигает,
в парке песня старая слышна.
И меня почти не отторгает
от себя – любимая страна.

Слабый ветер, спящие каштаны,
по-июньски сочная трава…
Тихо так, свежо и первозданно,
что, конечно, мать моя жива.
На этом мы завершаем тему «Родина», в её поэтическом изводе. А тех читателей, кто захочет познакомиться, в изложении В.Голкова (но теперь уже – в прозе), со сходной
темой – «Безродинность», мы призываем перейти на адрес:
https://litname.ru/avt_84686889&amp;pbl-2520.htm

Наш анализ поэзии В.Голкова близится к концу, и мы хотим сказать несколько слов о смелости поэта, об умении формулировать «в острой форме» проблемы, о которых «не
принято говорить» вообще – или, по крайней мере, столь прямо. «Я Родину выжег железом калёным» – так не принято говорить, а он сказал. Поэт не боится сопоставить церковь и синагогу, то есть две веры – и обе отвергнуть, не боится остаться без всякой религиозной поддержки в этом недобром мире:

Церковный свод, кресты литые.
Со стенки, каждый бос и сир,
глядят какие-то святые
на этот, их забывший, мир.

И лик замученного Бога
пронизан жёлтым светом весь.
Поют, и слово «синагога»
я почему-то вспомнил здесь.

Старинных иудейских знаков
сцепленье – Библия, Талмуд.
Иосиф, Авраам, Иаков …
Погром, прозрение и труд.

И два врага, два антипода,
две удалённых стороны,
отторгнутые от народа,
вдруг стали вместе не нужны.

И не грозит кромешным адом
холодный тоненький дымок,
лишь смотрит воспалённым взглядом
ненужный и забытый Бог.


Поэт не боится поставить «философскую проблему» истины и лжи, проблему «двойной бухгалтерии души» – зная, что разрешить эту проблему ему будет не под силу, нечего и
пытаться:

Не упрячет за решётку
и глаза не выест ложь.
Но, сказать по правде, плёткой
обух не перешибёшь.

Толком сам себя не зная,
ты несёшь зародыш лжи.
И страшна она – двойная
бухгалтерия души.

Оттого что правда мига –
кривда мяса и костей,
да ещё стальное иго
человеческих страстей.

Закончить же этот наш анализ – возможно, несколько затянувшийся – мы хотим словами поэта Варлама Шаламова, вполне подходяшими к Виктору Голкову, хотя они были
сказаны о совсем другом поэте, давно ушедшем:

Он не проявил беспечность,
Крепко вывязал строку,
Подстерёг он всё же вечность,
Вечность на своём веку.

Израиль, 2024