Skip navigation.
Home
Связь времён

Навигация
Home

2024-2025-Георгий САДХИН


Георгий САДХИН


* * *
Лёгкий столбик свирели из рук ускользнул в бузину.
И когда рассвело,
вспомнил только как внук одуванчики дул,
как отец меня стриг наголо.

* * *
                               Мише Ведмедере
Фитиль керосиновой лампы потух.
В сарайчике сжалось начало,
когда ураган, как соседский петух,
влетел и сорвал одеяло.
И тень отступила. И стало светло.
Огромный испуганный фикус
ладонями листьев уперся в стекло,
стараясь из рамы не выпасть.
Вихрь ворохом склянок оклеил юлу.
И нас у соседей искали.
Тогда сорванцы на Казацком валу 
кривой самолет запускали.
Кружа кукурузника рваную тень,
разбрасывая листовки,
держись, ураганом отмеченный день,
за памятные зарисовки!
Расхристанный ветер, давай, отрывай
лаптопа заветную дверцу.
И падает в речку сарайчик со свай
в кувшинки к зелёному сердцу.

* * *
Я брожу в далёких дворах, 
пустоту рукой охватив,
и пою стихи в соцсетях
и ещё забываю мотив,

когда слышу твоё «Лови!»
Догоняю в пятнадцать лет,
тогда знали мы о любви:
до шестнадцати её нет.

Вовка Белый, на нос — картуз,
а в руках — семья голубей,
извещает Советский Союз:
Жорик женится на тебе!

Яркий свет проливает окно,
зонт раскроет сирени куст.
Перемешивай домино.
Пусто-пусто. За нас дуплюсь.
 
И в сирень тебя наряжать.
И сирень пышна, хороша.
И взрослеть, сиренью дыша.
И ещё сидеть, не дыша.

Я брожу в далёких дворах
и повсюду цветёт сирень.
Ходят голуби в двух шагах 
от скамейки, укрытой в тень.


* * *
— Испанцы! — кричал ассистент режиссёра. —
Испанцы! — Испанцы. Вот это умора!
Двух братьев еврейских и смуглого Вовку.
С порога Ленфильма зазвали в массовку.

Ах, Вовка! Наколка господней шпаргалки
сотрётся быстрей, чем со стен коммуналки
сосед-выпивоха; там дверь на крючке,
где водка лежит в туалетном бачке.

Шуршали одеждами белые ночи.
Сметая под стол хлебных крох многоточья,
садилась на угол тетрадки панама.
Какое влеченье к стихам Мандельштама!

Каким увлеченьям отдать предпочтенье
подскажет ли девичье головокруженье
от Века Серебряного, однолюб,
иль Гена-картежник по прозвищу «Рубль»?

Мы сами с усами. Их мода — каприз.
Ты — под «Песняров». Я растил их под «Битлз».
По пятницам — клуб, где всегда горячо.
Там Слава Полунин — до славы еще…

Твоих коммуналок забыл адреса.
Lost ticket to ride back in USSR.

Ах, Вовка! И вот уже песня пропета.
И можно закутаться в плед интернета,
когда обнимаясь поём в караоке,
хоть ты далеко-далеко на востоке.
И можно на друга попялиться
под пиво и водку по пятницам.


* * *
                                       Игорю Михалевичу-Каплану

От досадных ли историй уронил седой скрипач
свой смычок, когда цикорий звезд клевал полночный грач.
Или из высоких кресел тот, кто песен запросил,
обреченностью возвысил одиночество ветрил,
или речь — как огуречной корки горечь поутру,
иль заглядывает вечность сквозь озонную дыру...
Просто мальчику погоны старый летчик подарил,
просто бьют крылами кони и несутся без удил,
просто над гречишным полем полюбил я синеву,
просто от случайной боли вашим небом проплыву.


* * *
Бессонница. Гудзон. Тугая кобура
ночного патруля. Фонарь. Аптека.
Чернилам черновик оплакать, что у века
не выдрал из хвоста гусиного пера.
И всюду мрак, всё тот же сон докучный.
Пустынный тянется вдоль переулка дом.
В картонный чемодан собрать стихи «до кучи»,
чтоб чокнутый маньяк пырнул меня ножом.
А люди черные (ведь не Москва за нами),
лишь полицейский «бьюик» фарами обдаст
фигуру распростертую, сбегутся муравьями.
«Хорош гусь!» — скажет «коп», когда вспорхнет Пегас.
Настанет час, — печальный, говорят.
Из кобуры бутылку «Арарата»
достанут и короткими ночами
мне сложат два крыла — гусиных — за плечами.

* * *
Судьбы календарь не делил на счастливые числа.
Талмуд не читал и не верил в чужие приметы.
В ответных словах не искал потаенного смысла.
Плывя, не заметил, что вечная песенка спета.
Представ перед черной дырой неземного колодца,
к тщедушной груди прикрепив одиночества камень,
у глади морской воспеваю всходящее солнце,
которое будят дельфины, причесывая плавниками.

* * *
Во Флориде на флюиды
разлетается жара.
Донимают вас и виды,
и подвиды комара.

Сбрось у реченьки заплечный
рюкзачок, пока светло,
каждый встречный-поперечный
улыбается, — Hello!

А приляг, овеет слава
мелким дождиком из фляг.
Реет слева, реет справа
звёздно-полосатый флаг.

Озорные крокодилы
не посмеют обижать.
Проглоти стакан текилы,
чтоб зигзагом убежать.

Что вне дома — незнакомо.
Комарьё-зверьё — ничьё.
Выпускай на волю слово
драгоценное своё.



* * *
— Была в переулке Гривцова до Вас долговая тюрьма
Смеялась Наташа Ростова читая со мною Дюма

Когда надзирать за каморкой остался лишь призрак свечи
Мы призму вертели отвёрткой восьмёркой гоняя лучи

Их нитью ведя по наитью заряд загоняли в разряд
Обитель звалась «Накопитель» за строй конденсаторов в ряд

Мы брали Отрытий в поимке чужую мечту «на ура!»
Мурашек у мышки по спинке в норе догоняла искра

Ещё холодрыгой в интригу входили без виз и ключа
Как в сон Эдисон и Ладыгин а лампочкою Ильича

Кроил Денисюк голограмме для классиков праздничный фрак
И Нобель не снился Обаме тогда ещё просто за так

Наташу узнал Монте Кристо французский начитанный граф
Спиртовый краситель (грамм триста) закапали графу за шарф

Беззвучно играла гитара сияя округлым плечом
И локон у кромки загара под лазерным дрогнул лучом

Воздушное девичье платье спадало на голый цемент
Француз возжелавший объятья не ведал про эксперимент

За талии зыбкое русло уводит безумство строки
 А что б ни сказал Заратустра не может отвлечь от руки                                                    

Летящей лебяжьею шеей у вражьих златых эполет
Наташа моя Галатея зачем усложняешь сюжет!

Шампанским шипел коллиматор когда ты сняла башмачки      
Я палец вонзил в модулятор и платья ослабли крючки

Рассыпался сорванный бантик на мелкодисперсную пыль
Тогда одинокий романтик на физика в вуз поступил.

* * *
— Запомни, архаровец: хоть и стара,
а лошадь не пьёт из брудного ведра! 
Я прятал в тачанку отца бескозырку 
и про Лебедин, Тростянец и Ахтырку
скрипели в прихожей его сапоги. 
И, если б не сломанный зонт без ноги,
никто б не сыскал пулемёт мой станковый.
Свистел беспилотник на нитке суровой,
когда отправлялись на праведный бой, 
на мостик понтонный реки ледяной.
«По-честному!», — помнишь?
«Фашистам — капут!»,
«До первой кровянки!» 
«Лежачих не бьют!». 
И враг отходил на свой кряжистый берег.
И враг повторял: «Договор — краще денег!». 
Друзья, наши дети не ходят в наш двор!
Не знают две трети про наш договор.


* * *
Смерть разметала осколки металла.
Что нам гадать наперёд,
если вандалы заводят сначала
утренний бомбоворот.
А временами между войнами
всё ж созерцают с высот
жизнь беспилотников от оригами,
как по спирали идёт.
А временами не убивают
и не рожают сирот.
Моцарт отечества не выбирает.
Вагнер играет всю ночь напролёт.
Зайка сидит на скамейке с ногами.
Зайка хозяйку зовет.
В плюшевом зайке граната с гвоздями.
Вы, кто сидели за партою с нами
и увлекались одними стихами,
думали — наоборот?


ТАМ, ГДЕ БЫЛ МОЙ ДОМ

Где был первый дом,
там не до меня.
Там горит огнём
под врагом земля.

Где второй был дом,
там смыкают строй.
И на первый дом
мой идут войной.

И идут войной
на мой первый дом.
Первый – вольный дом,
а второй – дурдом.

Где мой дом-дурдом
повторяют бред.
Лезут в чернозём,
как Саддам в Кувейт.


СУМЫ

1
Озарённый рекой, посягатель
и на первую боль, и любовь,
обладатель подруг моих и обожатель
провожать купола под венец облаков,
ты — мой первый поэт
и бессменный читатель
моих мыслей, желаний и снов.
Я – хранитель объятий твоих, обрыватель
всех колючих каштанов и слов.

2
Где пыль заплела дороги,
был склад в городской синагоге.
С холмов звонили соборы.
Соборные пели хоры.
Старухи с порога храма
жалели глазами мамы.
Невольно шаги робели –
соборные хоры пели...

3
Мой старый дом не устоял.
Не уберёг Казацкий вал
и русло мелкое реки,
где площадь Красной нарекли,
казавшуюся мне сродни
заглавной площади страны,
которая в далёкой парте
на контурной осталась карте.
И на столбах оттиснены
в металле грузные сумы,
где у плакучих тихих верб
фамильным городской стал герб.