Skip navigation.
Home

Владимир БАТШЕВ, Франкфурт-на-Майне

Владимир Батшев 
Поэт, сценарист, редактор журналов «Литературный европеец» и «Мосты». Редактор и составитель антологии русских поэтов Германии «Муза Лорелея», 2002. Род. В 1947 г. в Москве. Был одним из организаторов литературного общества СМОГ ( Смелость, Мысль, Образ, Глубина ). Автор романа-документа «Записки тунеядца», 1994; «Подарок твой – жизнь» (Стихи), 2005; «Мой французский дядюшка», 2009; «Река Франкфурт», 2009 и др

2013-Батшев, Владимир

                  *   *   *

                                 Меня подкарауля,
                                 Стояла смерть.
                                            И.Елагин

Как маршал сталинский – усат, 
как каторжник, что полосат,  
брел через бор или сквозь сад,
и след косули на устах!

Я тигром был.
В меня попали пули.
Еще вчера ветра мне в уши дули, 
когда прыжком  перемахнул овраг,
вся шерсть вставала в запахе врага.
Я был и жил, как надобно бойцу.

Но чтоб не раздражал своим  окрасом 
и рыком рыжим,  непохожим басом
приговорила смерть меня к концу.

Мы шли вдвоем с подругою – далече –
вокруг трещало странное наречье 
зверей и леса – вроде бы свои,
но свой свояк, а всё-таки чужие:
у них свои гримасы и ужимки, 
и диалект, и даже соловьи.
И вроде так, как надо бы вначале, 
я зарычал, они не замолчали, 
рванулся коготь …
И у всех в виду
ударило жаканом мне в затылок,
разворотило голову, застыло 
в глазах незнанье, как карась во льду.

Так вот она, где эта смерть таится –
она бросалась от меня к тигрице: 
мы вместе пали в ледяном логу.
 
Охотнику казалось это мало
и очередь в ответ из автомата
прорезала губительным дуплетом
оценкой за незнанье диалекта,
как сорняки на скошенном лугу.

Звезда смотрела и роняла слезы,
что метеорами под ноги грозно
упали, а позднее – ни гу-гу.

Ах, мне бы жизнь тигриную в остаток
своих годов, чтоб разогнать усталость,
одним прыжком чтоб совершить побег,
и страх врага, и солнечность побед
на миг увидеть, пусть потом пропали,
пусть на колени падают мосты…
Но только не в затылок, не в подвале
лубянской облимитченной Москвы.

                НОЧЬЮ

Здесь запах не семи морей – 
пропах еврейством и углем 
любимый мой квартал Марэ: 
апаш, подруга за углом…

В кафе мы за полночь. Сквозь чад 
марихуан и табака,
вдруг музыка, как сахар в чай,
добавит ноту, и пока
катался, но катил покой,
вздох перехватывал катар –
аккордеоновый аккорд
отскакивал от струн гитар,

а лак коричневых гитар 
нежданно ударял в паркет, 
подпрыгивал и вновь летал,
и растекался как портвейн,
и вопрошал: что? где? куда?

Басы ответят: фалафель.
Он снова принимал удар
и прятался квартал в портфель.

Но португальцу не резон 
с французом спорить – се ля ви! –
В распахнутую ночь рессор –
зловещий скрип – и не зови!


                     *   *   *

От обиды завыть, словно память забить –
эту дверь, за которой продажные будни, 
и чудесное свойство: плохое забыть, 
но оставить хорошее – что же забудем.

Позабудем невнятную ложь дочерей,
и табачный обман сыновей  неумелый, 
униженье усталое очередей
позабудем, а я вот забыть не сумею.

Позабудем одежд неумелый покрой, 
двадцать лет просвистели веселой шрапнелью.
Позабудем проклятое слово «партком», 
что звучит как погром или даже страшнее.

Позабудем про обыск, арест и донос, 
обсуждение, затем осужденье, и руки, 
что взметнутся проклятьем,
                                      словесный понос 
изо рта всех друзей, на тебя что обрушат.

Пусть плывут облака нынче не в Магадан,
уплывают на Запад, где тучи умнее,
где не надо о прошлом всё время гадать...

Забывайте! А я забывать не умею.



                 *   *   *

Синеет волна у Лорета. Глаза        
твои вечно схожие с морем.
Волна набегает и мчится назад. 
А что же еще она может?

Песок нам под солнцем заменит постель, 
а что еще нужно с тобою?
Пускай остаются следы на  песке, 
и те скоро смоет волною.

Выносит волна не алмазы, а шлак
и ропот прибоя – не песня,
волна порезвилась и в гости ушла
к другим,  но оставила пену.

Лишь пена осталось от мощной волны?
От моря, дышащим озоном?
А впрочем, как всюду, не вышки  видны, 
а серая ширь горизонта.

Банально, что время  –  зови-не зови,
как мальчику – время полюций.
Давно не поют по ночам соловьи,
а воют сирены полиций.

История – сука, а не соловей,
ломает эпохе суставы…
В историю входит другой человек, 
следы, как в песке, в ней оставив.

Он жесткий, жестокий, он всюду поспел, 
он знает – сегодня он первый.
Но что остается потом на песке?
Следы не истории – пена.





             *   *   *

Уже желтеют одуванчики
и солнце впитывает грязь,
и дует девочка на пальчики,
словно на солнце обожглась.

Рабочий рвет траву не старую,
весна не хочет лезть в окно.
А Галич со своей гитарою
про это знал давным-давно.

                     2.05. 2013

ПАМЯТИ ОБЭРИУТОВ

Пресмыкающихся жалко!
Вовсе их не пруд-пруди…
Выпусти грудную жабу, 
ту, что рвется из груди.

Тебе сразу станет легче, 
словно подарил цветы,
тебя доктор не излечит,
если жабу держишь ты.

Отпусти ее, товарищ,
и пойдем попьем вина,
видишь, как глаза таращит
вновь от радости она?

Одевайся в шаровары, 
и с улыбкой на устах,
ты гуляешь по бульвару,
жаба прыгает в кустах.




              *   *   *

Вокруг немецкое наречие, 
которое не я постиг –
во мне не дух противоречия, 
а дух занудства и брюзги.

Над философскою бодягой
усы прокисшие висят.
Читал бы лучше ты Бердяева
тому назад лет пятьдесят.

Пора бы в качество количество
стихов перевести весь ряд:
пора бы рифмой дактилической
разрушить твой скучнейший ямб.

В ответ из летнего из марева 
слова привычные, но те:
–  А шел бы ты к такой-то матери
 со всем своим моралите!

И я пойду далеко посланный. 
Что делать, если я таков?
И в парке под чужими соснами 
вдохну напев плохих стихов.

                         5.7.2013

БАТШЕВ, Владимир, Франкфурт-на-Майне. Поэт, сценарист, редактор журналов «Литературный европеец» и «Мосты». Родился в 1947 г. в Москве. Был одним из организаторов литературного общества СМОГ. Автор книг: «Записки тунеядца», 1994; «Подарок твой – жизнь» (Стихи), 2005 и др.