– В Вашем вопросе, Раиса, заложено столько позитивного, что я, право, не просто смущён, но прежде всего испытываю затруднение – каким образом, снизить уровень столь высоко поставленной Вами планки. Вместе с тем, всё же попытаюсь ответить. Начну с того, что знатоком фольклора я не являюсь, а знатоком вообще жизни быть кому-либо невозможно. Это совершенно однозначно, тут и обсуждать нечего. Что касается познания, любви, дружбы, сострадания – категорий в истории человечества вечных – то мой личный опыт более чем скромен: я коренной самый обыкновенный москвич, родившийся в конце той войны, которая в СССР называлась Отечественной, но реально была мировой. Я жил в одном из старых районов столицы, на Тишинке, в (как его знали и называли многие) «доме с аптекой». Это была коммунальная квартира. Не слишком большая. Две смежные комнаты занимала наша семья, одну соседи. Соседку, у которой были дочь и взрослый сын, звали Татьяна Фёдоровна. Когда я готовился пойти в школу (тогда, кстати, они были раздельными для мальчиков и для девочек), она подарила мне портфель. Это, на мой взгляд, можно считать лучшей характеристикой тех соседских отношений. 

Лишнего пространства ни у кого не было. Так же, или примерно так же, но в коммуналках более многосемейных, с общими закопчёнными кухнями, туалетами, с коридорами, где постоянно горели слабые, льющие золотистый свет, лампочки, а на стенах рядом с вешалками висели корыта или велосипеды, темнели какие-то шкафы и прочее, и где не всегда всё было тихо и мирно, жило большинство моих товарищей. В отдельных квартирах – были и такие – располагались немногие. Некоторые жили в полуподвальных помещениях, из их окон можно было видеть только ноги прохожих. В этом смысле мне всё-таки повезло – я жил на шестом этаже, последнем. Через просвет больших домов напротив, со стороны Большой Грузинской улицы, открывался вид на море крыш домишек в основном деревянных, в летние месяцы из дворов которых, словно пена, выливалась зелень деревьев, кустов сирени; зимой же из многочисленных труб, клубясь, тянулись струи голубоватого дыма. С той же стороны доносились часто звонки трамваев. Вместе со стуком «Ундервуда» – моя мать была машинистка – всё это сохранилось у меня некоей особой музыкой. 

Вы в своём вопросе, Раиса, упомянули о сострадании. Такого чувства, признаться, я в себе не припоминаю. Страдания – это другое. Это когда больно тебе. Не обязательно физически; скажем, в кресле стоматолога (жуткие воспоминания!), а психологические. Одно из первых – у нас куда-то пропал кот. Мать и я искали его повсюду, звали, но найти не могли. И вдруг, отправившись в гости к товарищу, я увидел нашего кота в соседнем подъезде. Он лежал на полу с отрубленной головой... Это было как шок. Ибо – как понимаю теперь – тогда чудовищно было убито не только животное (кем именно и почему я не знаю), но во мне самом было убито чувство уверенности в доброте. Не вообще, а в том, что добрые лица людей вовсе не обязательно свидетельствуют об этих душах – убил кота, вполне возможно, кто-то из тех, кого я встречал и кто мне мог улыбнуться. 

В 1991-м году я написал несколько новелл, в которых постарался запечатлеть разные моменты, связанные с прошлым: «Памяти Тишинки». Они вышли в Париже небольшой книжечкой, а затем почти полностью были перепечатаны в России, в майском номере журнала «Москва». Фрагментарно мелькнула у меня Тишинка и в публикации «Москва – любовь моя, ожог мой...» в выходящем в Германии журнале «Литературный европеец», в 2008-м году. 

Почему я как бы фокусирую сейчас внимание именно на этом месте, на прошлом? Потому, что ответы на некоторые первые Ваши вопросы находятся именно там. Мы все родом из детства. Мы вырастаем, формируемся духовно и психологически в пространстве определённого социума. Всё, что происходит с нами потом – при самом разном опыте жизни – так или иначе является следствием первых впечатлений, фиксаций звуков, запахов, цветов, оттенков, форм. Неодарённых людей не существует. Разве что одарённость даётся свыше разная. Одарёнными (со знаком минус, естественно) могут быть и убийцы (начиная с убийц животных)... Как бы там ни было, я благодарен судьбе за то, что она миловала меня в далеко не самые простые и лучшие годы страны, в первую очередь всё-таки дав увидеть рядом людей по-настоящему добрых. Вероятно, поэтому, когда я пишу, то рядом словно ощущаю их тени, их дыхание, а не тени и дыхание тех, кто (и тогда, давно!) гнобил моих земляков, ровесников или людей старше. Там, в том времени – многие точки отсчёта для меня: нравственные, культурные. Насколько мне удаётся или не удаётся иногда найти нужные слова, чтобы выразить это в тот или иной момент – это иное. Об одарённости своей, простите, мне судить и высказываться было бы просто неприлично. 

– В поэзии (подлинной), как и в любых (подлинных) произведениях искусства иерархий не существует, существовать не может. Бессмысленно сравнивать Данте и Вийона, Микеланджело и Рембрандта, Пушкина и Достоевского... А там, у них – что угодно: и чувствительное воображение, и романтизм, и реализм!..   

– У Александра Кушнера есть стихотворение с такими строками: «Времена не выбирают, в них живут и умирают...». Поскольку он имел в виду человека, то тут всё точно в плане физиологическом. Именно в физиологическом. 

Однако это нельзя отнести к рождённым в то или иное время человеком-создателем – текстам, картинам, скульптурам и пр. Создатели умерли, но «Божественная комедия», «Дон Кихот», «Пьета» в ватиканском соборе Святого Петра – излучают свет жизни. И не только эти шедевры, разумеется! Если же о нашем времени говорить, то, увы, я не вижу никаких признаков того, что из появившегося в нём (в литературе, искусстве – не в науке и технике, о которых судить не смею) обретёт подобное бессмертие.  

 

– Жить и писать в стране, где на тебя смотрят с подозрением, где в твоих текстах ищут, стараются отыскать крамолу; или жить и писать, не оглядываясь ни на кого, не заботясь о том, что твоя рукопись попадёт, возможно, к редактору-стукачу – не одно и то же. Однако если исходить из того, что ты свободен в изложении своих мыслей, не тревожишься о том, в какой форме (манере) сочиняешь, – разницы между тем или иным городом, той или иной местностью нет. 

– Париж, Франция времён Тургенева – были иными, чем при Бунине. Русская литература в эмиграции в первые послевоенные годы, хотя тут еще жили, скажем, Алексей Ремизов и Борис Зайцев, уже умирала. Лишь значительно позднее, с «третьей волной» – с появлением в ней таких фигур, как Виктор Некрасов, Владимир Максимов, Андрей Синявский, Вадим Козовой, Ирина Емельянова, Михаил Геллер, Александр Гинзбург и другие – она нашла своё новое дыхание. Однако говорить как о «собратьях по перу» о тех же Максимове и Синявском было бы неверно. Сравнивать Некрасова с кем-либо, допустим, с Владимиром Марамзиным, я тоже не стал бы. Между ними не было ничего общего. Наталья Горбаневская и Алексей Хвостенко были замечательными поэтами, но по характеру творчества совершенно разными. Я не упоминаю тут о Иосифе Бродском или Сергее Довлатове, Саше Соколове или Георгии Вадимове, Владимире Войновиче или Александре Зиновьеве, об Эрнсте Неизвестном и некоторых других, без которых «третью волну» представить невозможно, прежде всего по одной причине – они обосновались в других местах: в США, Канаде, Германии... Тем не менее, учитывая, что в Париже существовало издательство YMCA-Press, выходили такие журналы как «Вестник РХД», «Континент», «Эхо», «Ковчег»,  «Синтаксис» (было и издательство), выходила газета «Русская мысль», было несколько русских книжных магазинов, работало много интересных художников (Оскар Рабин, Валентина Кропивницкая, Олег Целков, Валентин Воробьёв, Виталий Стацинский, Николай Дронников...), работали актёры (Лев Круглый и Наталья Энке-Круглая), музыканты, бывали и выступали Александр Галич, Владимир Высоцкий, Булат Окуджава – положение французской столицы в русской диаспоре (с конца 70-х до конца 80-х) являлось несомненно особым. 

На сегодняшний день в Париже, увы, нет ни русской газеты, ни журнала (оставшийся старейший «Вестник РХД» сейчас выходит только в электронной версии, а это отнюдь не одно и то же, что издание на бумаге). В помещении книжного магазина «Les Editeurs Rèunis» стали в последние год-полтора довольно часто устраиваться художественные выставки, литературно-творческие встречи приехавших в последние годы во Францию людей из России и разных мест бывшего СССР, – и это замечательно, но сам я, перебравшись в Пуатье (это старинный город в 350-и километрах к юго-западу от столицы), там бываю редко. Хотя, конечно, поддерживаю добрые связи со старыми, число которых уже не очень велико, друзьями и знакомыми. Надо добавить, наверное, еще вот что: война против Украины, начатая путинской Россией, заметно расколола русских во Франции. Значительная часть, особенно из потомков первой эмиграции, заняла позиции антиукраинские. Некоторые открыто, некоторые не очень афишируя это. Полагаю, впрочем, что такой раскол ещё даст знать о себе в будущем. Как именно? Когда? Не представляю, прогнозов делать не могу. Но то, что это почти неизбежно – уверен.  

Спасибо, правда, что в стране, где десятилетиями методично уничтожалась литература, культура, искажалась история, в головы полуграмотных людей вбивались  идеи об их превосходстве, их особой духовности, при не слишком занятым вопросами литературы Горбачёве, некоторым издателям в конце восьмидесятых и в девяностые удалось вернуть из мрака официального забытья, издать известные и малоизвестные (либо вовсе неизвестные) произведения Ахматовой, Мандельштама, Цветаевой, Андрея Платонова, Булгакова, Сигизмунда Кржижановского... Но не забудем: за этими авторами ещё стояла культура Серебряного века, они опирались на высокие образцы не только отечественной, но и западной цивилизации, европейской мысли. А на какие образцы смогут опереться те, кто родился и вырос в России сегодняшней? На те, что предложил им режим в виде националистических идей Дугина, или пронизанных ядом милитаризма опусов Проханова? На гниль Прилепина?.. Единственный достойный поэт, который в короткий период постперестроечной свободы состоялся – Борис Рыжий, но даже снятый о нём фильм сейчас оказался лишен лицензии на прокат... Так откуда же после нынешних сумасшедших коричневых лет путинизма там вдруг появятся Шекспир и Леонардо да Винчи?! Конечно, блажен кто верует...

– Подобные меры, принятые властями, не новы. Они начались в 1917 году и продолжались до начала Перестройки. Тем, кто интересуется этой темой, я бы посоветовал познакомиться с книгами Арлена Блюма «Советская цензура в эпоху тотального террора 1929-1953» (Академический проект, С.-Петербург 2000) и «Запрещённые книги русских писателей и литературоведов 1917-1991» (Санкт-Петербургский государственный университет культуры и искусств, 2003). Но поскольку Вы спрашиваете о моём отношении к происходящему, то отвечу прямо: отношусь я к этому точно так же, как относились цивилизованные немцы к варварству,  когда в 1933 году на Бебельплац в Берлине сжигались произведения Горького, Томаса и Генриха Манна, Цвейга и Брехта, Джека Лондона и Хемингуэя... Да, конечно, в России костры из книг ещё не полыхают, но принципиальной разницы между книгой уничтоженной и той, что уже недоступна, нет. 

Кстати, и доступа к архивам, которые могли бы пролить свет на советское прошлое, в нынешней России тоже нет. Открытые в начале Перестройки, в последние годы они постепенно оказались за семью замками для историков. 

А что сотворила путинская власть с созданным в 1992-м году правозащитным обществом «Мемориал» (равно «Международный Мемориал»)?! Уже в начале 2000-х она начала преследования, запугивания и убийства некоторых его сотрудников и активистов, окончательно ликвидировав его в суде в конце 2021-го года... 

А статус «иностранного агента», законодательно утверждённый в 2012-м году, который каждый его носитель обязан демонстрировать публично – разве это, по сути, не та же Звезда Давида, которую нацисты с 1939-го года обязывали нашивать на одежду евреев?    

– Это, конечно, совершенно иная тема. Иными словами, Вы предлагаете мне опять вернуться к собственной биографии. Поэтому первым делом я скажу, что работать как журналист (то есть зарабатывать деньги за публикации) начинал не в «Учительской газете», а будучи студентом филфака МОПИ, с 1964-го года печатаясь с небольшими заметками, иногда буквально в половину машинописной странички, иногда больше, в газетах «Вечерняя Москва», «Московская правда»... Моя первая, важная для меня в ту пору, командировка была в Одессу. От газеты «Московский комсомолец» я отправился туда в кабине грузовика с целью написать репортаж о работе шоферов-дальнобойщиков. В Одессе, когда мы с водителем пошли искупаться в море, оставив вещи в машине, у меня всё украли – и документы, и одежду... Так что первый опыт корреспондента, выехавшего в дальний путь, оказался похож на печальный анекдот. Материал мой, под рубрикой «Тебе, выпускник 66-го», всё же смотрелся на газетной полосе заметно (как казалось автору, разумеется) и назывался «Асфальт никогда не кончается»... 

Отучившись в институте первые два года на дневном отделении, испытывая проблемы финансовые, я стал студентом-заочником и тогда-то уже (был 1967-й год) устроился работать в многотиражку «Почтовые магистрали». Это была обычная многотиражка, выходившая раз в неделю, где освещалась жизнь связистов – не тех, что были в почтовых отделениях, но тех, что развозят и письма, и посылки по всей стране, «от Москвы до самых до окраин», как пелось когда-то (буквально: от Москвы до Балтии и Кавказа, от Москвы до Владивостока...). Вот там, в компании настоящих журналистов, я и получил важный опыт – искать и находить нужную информацию, писать оперативно. Получил и опыт вёрстки. Сотрудники многотиражки должны были уметь делать всё. 

Что было при этом совершенно замечательно: я имел право ехать в любом почтовом вагоне в любом направлении. То есть, скажем, мог позволить себе на выходные дни отправиться в Таллинн или Ригу, провести там бесплатно ночь в квартире-гостинице управления перевозки почт и вернуться в редакцию в начале новой недели. Правда, попутно общаться с людьми, лучше понимать их проблемы. Что, помню, меня больше всего поражало – умение многих по стуку колёс и по какому-то внутреннему компасу определить, где мы едем, к какому городу подъезжаем. Это было совершенно невероятно, когда вдруг точно так, как было сказано, за окном появлялись перрон и здание названного вокзала... 

Как в любой редакции – как не вспомнить истории, рассказанные Довлатовым! – в «Учительской газете» бывало всякое.

Тут же она берёт со стола этот выпуск и показывает страницу, где опубликована точно такая же репродукция, как у нас, к моей статье. 

      – Человечность и искренность из мира никуда не уходили. Они неизменно присутствовали в нём, даже в самые тёмные времена Средневековья. Иное дело, что при этом человек не всегда имел возможность проявить свои положительные качества, которые, кстати, не исключали в нём одновременно и наличие качеств обратных: не бывает людей без грехов. Наше нынешнее время – время тёмное. 

Никаких Шекспиров и Леонардо да Винчи, о которых уже упоминалось, в этой темноте (не только в дремучей путинской России, что само собой разумеется, но и, увы, в Европе, США) не появится. В ближайшие десятилетия, дальше – представить трудно. Тем не менее, не сомневаюсь – цивилизация выживет.

   Р.S.  Вообще же, пока лишь – написанное на днях:      

                                                             * * *                  

                                  От прогнозов в душе сумятица:        

                                  То как в пропасть, то птицей – вверх!          

                                  Холода обещают в пятницу,         

                                  А сегодня уже четверг.   

                                  Над Россией небо коричневое,         

                                  Над Америкой полумрак.        

                                  Это всё, увы, символично,       

                                  Ибо что-то везде не так                                                    

                                  Рождество с Новым годом рядом.        

                                  Как отметим мы их и встретим –         

                                  Помянув ли Берлин в 45-м       

                                  Или Нюрнберг лишь в 33-м?  

                   Сан-Хосе, Калифорния – Пуатье, Франция. Ноябрь 2024