Вторая редакция

– Атмосфера небольшого рабочего поселка, примерно равноудаленно расположенного между двумя областными центрами Донбасса, располагала к чтению. Возможно, в неменьшей степени, унынием своим она располагала и к алкоголизму. Причем, большинство населения как-то всё больше влекло к последнему. Свободные вечера, которые нечем занять. Пойти некуда, разве что изредка – в кино, и делать нечего, если живешь в пятиэтажке, и нет своего участка, или кур в сарае.

Мы с мамой были, пожалуй, самыми заядлыми читателями местной библиотеки, и библиотекарь позволяла нам брать по 10-15 книг на человека, что, в общем-то, было не по правилам. Через неделю-две мы приходили за новой порцией книг. Будете смеяться, но носили мы их часто в авоськах, честное слово! В последние годы жизни там, мы уже почти не находили новых книг, а перечитывали уже ранее читанные. Многие книги, особенно переводы классики приключенческого жанра, были более доступны на украинском, поскольку мы жили в двуязычном регионе с преобладанием русского языка, и книги на русском языке достать было труднее. Для нас с мамой никогда не было никакой разницы, на каком языке читать. Это, кстати, сыграло свою роль позже, примерно с десятого класса школы, когда я начал читать все, что под руку подвернется на других славянских языках – польском, чешском, болгарском, сербском. В Донецке был магазин книг стран социалистического содружества «Дружба», где продавались совершенно превосходно изданные книги, Советских книг такого полиграфического уровня издания я в те времена не видел. Но то уже было чуть позже, в Донецке. В школе же приходилось в основном довольствоваться журналами «България» и польским «Panorama». Каждый был хорош по-своему. В болгарском журнале было полно материалов по истории и культуре славянских народов и истории христианских церквей. В Союзе об этом как-то мало писали, или просто у нас в провинции такие журналы не появлялись. Ну, а «Panorama» всегда имела на центральном развороте эротическое, но достаточно целомудренное, художественное, фото, и в те времена было совершенно непонятно, как советские власти это пропускали. Но и почитать там было кое-что тоже.

Импульсом к написанию первых стихов послужили друзья и русские поэты школьной программы. Последние – непроизвольно. Друзья же служили предметом стихотворных шаржей, или, скорее, пасквилей, и отвечали мне тем же. Эти шутки я не могу сейчас привести наизусть, ибо я вообще свои стихи обычно не помню. А вот классика, мною перефразированная, иногда всплывает:

Тётка ногами собачку пинает,

Бедной собакушке жить не даёт,

Плачет собачечка, плачет, рыдает,

Тётка ж жестокая, знай себе, бьёт!

Плачет собачка о жизни безрадостной,

Страшно тяжёлой который уж год,

И омрачаемой тетушкой гадостной,

Той, что при встрече всегда её бьёт.

И т.д., и т.п.

Не думаю, что эти шутливые строки можно отнести к жанру поэзии, скорее, это были просто рифмованные шутки. Но интересно, что я был не один такой, нас было трое в классе, кто занимался подобным «творчеством». Какое-никакое, а начало, импульс, развитие навыков. Я и до сих пор люблю такие шутки с друзьями, но, конечно, не считаю это настоящими стихотворениями. Вообще, я не считаю поэтами тех, кто занимается стихосложением исключительно ироническим и подражательным. Очень много уж развелось тех, кому нечего сказать, и они выдают себя за поэтов, прикрывая свою пустоту остроумием и иронией, иногда с исключительным талантом в форме. Мне кажется, я и мои друзья это ещё в 10-м классе проехали. Что в этом поэтического, что – важного? Только покрасоваться?

– В первый семестр учебы в университете я почти не имел свободного времени, и стихи создавались лишь случайно, сами собой, «стихийно», в устной форме. Мне повезло и здесь найти единомышленников, с которыми можно было обменяться строкой-другой. А во втором семестре я платонически влюбился, и мне там не светило ничего, но я был сам от этого светел, и когда нас после первого курса загребли в армию (это был единственный такой год, когда всех забрали в армию после первого курса университета на два года), я написал действительно первое свое настоящее стихотворение, посвященное ей, моей платонической любви. Это было стихотворение в теперь несвойственном мне стиле, написанное под впечатлением от поэзии Уолта Уитмена, но никак не подражательное. Просто тогда я так чувствовал, это было моё. Написал я его в Донецке, приехав в отпуск из армии, и уже не мог, да и постеснялся бы, отдать его по назначению. Пришлось с ним вернуться в армию, и прятать его от бесконечных проверок. Написал я его на клочке бумаги, который прятал в накрепко пришитом погоне, полагая, что уж тут-то его не найдут (только если погон хорошо пришит, а это проверялось). Но мне всё-таки оторвали погон, чтобы доказать, что пришит он плохо, и листок нашли. Но я уже был мудр: предвидя любой поворот событий, я стихотворение подписал именем некоего выдуманного Робертсона. Дескать, ну да, я сентиментален, каюсь, но все ж не я такую фигню сочиняю. Не совсем же я ещё... Хотя я и был бит за подобное «нарушение», но стих, брошенный на пол, удалось потом подобрать и спасти. 

В армии на ночных одиночных дежурствах времени для стихов стало предостаточно, но я писал только шуточные письма в стихах своим друзьям, поэтической ценности письма эти не представляют. А вот что впоследствии оказалось совершенно необходимым из “армейского” опыта для моего развития, как поэта, так это наличие какой-то совершенно невероятной литературы в армейской библиотеке. Служил я недалеко от Китая и Монголии, и там были книги по истории китайской поэзии, много литературы по истории Китая и Японии, их культуре, классические исследования Николая Конрада по истории японской литературы. Невероятное богатство! И никому, кроме меня, они за все годы там, вероятно, не понадобились. Я думаю, что эти книги попали туда случайно, явно их армейская библиотека не заказала бы. Их отдала туда, за ненадобностью, какая-нибудь районная библиотека, в порядке «шефской помощи» родной армии. По ним в университетах учатся узкие специалисты, зачем эти книги солдату? Даже офицеру? Так что именно из этих серьёзных монографий получил настоящее развитие существовавший и до этого мой интерес к Дальнему Востоку и его традициям.

После армии я вернулся в университет и продолжил учебу. Это время отмечено малым количеством стихов. Это были или стихи, написанные моему другу, или, позже, жене. Те годы были временем перестройки, и тогда я написал несколько стихотворений на несвойственную мне социальную, или, если хотите, гражданскую, тему. Нужно отметить ещё одну вещь: тогда же были написаны несколько довольно интересных совместных стихотворений с моим другом. Можно сказать, это были лебедь, рак, и щука, а результат получался забавный, так как меня все время тянуло в философию, и это накладывалось на шутливое настроение моего друга. Но эти стихотворения мы до сих пор не печатали.

Последний год обучения в университете я провел «на выезде», в Ленинградском Институте Ядерной Физики (ЛИЯФ). Ученые были взбудоражены происходящими в стране переменами, в институте постоянно обсуждались какие-то политические вопросы, кто-то ходил на какие-то демонстрации, кто-то боролся за что-то, и это, конечно, влияло на состояние умов. В то время было написано довольно скептическое по отношению к окружающей действительности письмо к другу, в виде стихотворения «Первомай 1989 г.». Однако, стихи писать тогда было некогда. Преддипломная и дипломная практики и их сдача отнимали всё время. Научная работа умеет пожирать время её участников, если, конечно, они работают. Далее – аспирантура в Москве, время, когда практически ничего, кроме редчайших исключений, написано не было. Совсем не до того было. Есть несколько стихотворений того времени, в основном написанных жене. О культурной ситуации тех лет в столице я практически не могу сказать ничего. Может, какая-то культурная жизнь и происходила, но в основном люди боролись за выживание. Вся лаборатория, 23 человека, бросали работу, и бежали за хлебом, если кто-то один чудом в магазине вовремя оказался, когда хлеб завезли. Этот счастливчик занимал очередь на всех. Вот такая была жизнь. Но, как было тогда принято, были разговоры за чаем в лаборатории. В основном о политике, но и о книгах, о новых публикациях чего-то, ранее не печатавшегося.  Но, скорее о политизированной прозе, не о стихах. Единственным поэтом, разговоры о котором в то время я помню, был Мандельштам, но я его не читал, и только слушал мнения коллег.

Правда, молодежь на Арбате вовсю читала стихи, но это было так далеко от Института, что мы там и не бывали почти никогда. Хотя, вот, помню, молодой человек на Арбате:

Проституткой – хорошо! 

А сутенером – лучше!

В сутенеры б я пошел,

Пусть меня научат!

Вот в таком ключе. Поэзия времени.

О названных Вами поэтах, скажу следующее: в годы моей юности, совпавшей с годами, названными перестройкой, этих поэтов как раз стали издавать, и для нас они стали откровением. Более всего я любил Пастернака, затем – Ахматову и Заболоцкого, затем – Цветаеву. Интересно добавить, что в юности я очень любил ещё и раннюю прозу Пастернака, с лихо закрученными искусственно-цветистыми фразами.  Сейчас мне это кажется хоть и красивым, но слишком нарочитым излишеством. Заболоцкий мне был очень близок его близостью ко всем живым существам, его чувствованием, пониманием природы. Я сам в юности чувствовал точно так же. Теперь его стихи мне кажутся простоватыми, но тем не менее, в них и до сих пор есть та прелесть слияния со всем миром, хотя и несколько наивная. Если Вы заметили, я пропустил Мандельштама. Вот как-то так и пропустил. Хотя именно о Мандельштаме больше всего говорилось среди московской научной интеллигенции за чаем. Мне не доводилось его читать тогда, разве что за исключением его «Мы живем, под собою не чуя страны». То ли тогда ещё трудно было достать его сборник стихов, то ли просто мне как-то не повезло с этим.  В Москве мне практически не доводилось заниматься чем-то, кроме непосредственной научной деятельности день и ночь. Как Вы совершенно верно заметили, такие поэты, как Георгий Иванов, Владислав Ходасевич, нам были недоступны, их имена порой встречались в начавших издаваться воспоминаниях, но впервые их стихи я прочел, если не ошибаюсь, только живя в Париже. Я знаком с творчеством этих поэтов настолько мало, что стыдно в этом признаться. Недавно я решил побольше узнать о Ходасевиче, и просто влюбился в его творчество. Да, это – совершенно мой поэт. Я настолько был поражен его стихами, причем, казалось, какими-то совсем простыми и не связанными никак с моей жизнью, что, не дочитав стихотворения, побежал это всё читать жене, и не дочитав стихотворения до конца, заплакал.  Как я мог не знать этого поэта раньше? Этот эпизод подтверждает Ваше наблюдение, что никакого влияния поэзия Ходасевича на меня не оказала. Я просто её не знал.

Что касается поэзии Бродского, Роальда Мандельштама, Леонида Аронзона, то в этой троице для меня существует только один – Бродский. О его творчестве я услышал впервые из «радиоголосов» накануне вручения ему Нобелевской премии по литературе, то есть, в 1987 году. Скорее, даже чуть раньше, в 1986 г., но из «голосов», это точно. Я до сих пор помню программу радио Швеции, в которой рассказывалось об этом событии, и там я впервые услышал, как Бродский сам, в странно завораживающей манере, читал свои стихи. Для меня это было потрясением. Помню, как я старался, уже значительно позже, достать его собрание сочинений в 4-х томах, а мне удалось купить только первые 3 тома. Теперь у меня есть другое его собрание сочинений, в 7 томах, но я до сих пор помню сожаление об упущенном четвертом томе. 

Иосиф Бродский – это единственный поэт, слова которого – будто мои собственные. И когда я слышу, как кто-то читает его стихи, то знаю, какое слово будет дальше, но не потому, что я помню его наизусть, нет. Я даже свои стихи никогда не помню, хотя я работаю над каждым словом, и, казалось бы, должен помнить столь выстраданное. У Бродского приходят те слова, которые приходят и мне в голову. Это просто удивительно, насколько он мне родственен. Хотя я ему никогда не подражаю, у меня все - своё. Странно даже... И мне совсем не нравится, что теперь появилось много людей, пытающихся, вольно или невольно, подражать Бродскому. Некоторые это в себе даже не замечают.

Что же касается Роальда Мандельштама и Леонида Аронзона, то, на мой, возможно, очень предвзятый взгляд, они на голову ниже Бродского. По-моему, Аронзон значительно глубже и интереснее Роальда Мандельштама, и порой дотягивает до уровня Бродского, но вот если у Бродского для меня всё естественно, всё соразмерно, всё в тех же терминах, какие резонируют с моим собственным языком, то у Аронзона почти всякий раз происходит какой-то сбой, нюанс, снижающий гармонию стихотворения. Вот, вроде Бродский, но не дотягивающий до чего-то такого настоящего. Возможно, я просто не те стихи Аронзона читал, возможно, он так же велик, но для меня он – уже не вполне мой поэт. А Роальд Мандельштам и вовсе редко гармонирует с моим восприятием.

    Здесь следует, наверное, сказать, что, если речь идёт о прозе, то наиболее близким мне по духу писателем я считаю Ивана Алексеевича Бунина. Его "Жизнь Арсеньева" – это будто о моем детстве написано, по крайней мере, я так его читал лет 20 назад, и будто видел своё собственное детство. А "Темные аллеи" читал в разном возрасте снова и снова, и никто о любви не написал лучше, эротичнее, и в то же время - как-то чисто, целомудренно, никогда не скатываясь в похабщину. (Хотя матерщинник Иван Алексеевич был знатный, но пошляком никогда не был.  Даже в этой мелочи я замечаю наше родство с ним.) 

– Из множества переводов с китайского, я не читал ни одного перевода Валерия Перелешина, так что мне трудно что-либо о нём сказать. Узнал я о нём совсем недавно. Почитал переписку В. Перелешина с Е. Витковским, почитал стихи Перелешина. В том, как Перелешин строит фразы в письмах, для меня есть что-то отталкивающее. Его сонеты – другое дело. Я сам люблю эту форму, и в моей книге Вы найдете сонетов больше, чем только те, что помещены в соответствующий раздел. Вы увидите у меня сонеты повсюду. На вторую часть вашего вопроса я отвечу так: да, пожалуй, что восточные подходы больше определяют мою поэзию. Но ведь я не следую и восточным образцам. Мои короткие стихотворения, напоминающие некоторым хайку, таковыми считаться никак не могут, ввиду отсутствия фиксированного количества слогов в строках, обязательного для этой формы. 

Я в редакцию «Русской мысли» ничего не посылал, мне и в голову тогда не приходило, что мои стихи могут быть кому-то интересны, кроме непосредственного адресата этих стихов. И Наталья Евгеньевна, думаю, вряд ли могла бы случайно наткнуться на мои стихи где-либо, потому что я ничего не размещаю в Интернете. А с первой публикацией дело было так: я поделился своими стихами с крестной матерью моей дочери, с Наташей Фрид. Я – человек скрытный, и мне совсем непонятно сейчас, почему я показал эти стихи Наташе, которая вообще не могла иметь никакого отношения к той истории, по поводу которой стихи были написаны. Просто поделился переживанием, не имея в виду никаких дальнейших для меня последствий, и уж точно не для дальнейшего распространения. Почему и как она решила показать мои стихи Наталье Евгеньевне, я никогда не спрашивал, и сначала я на них обеих обиделся за нарушение того, что у англосаксов называется словом privacy. Но тут же, вслед за обидой, пришло понимание, что не обижаться надо, а благодарить, и я никогда перед ними не поднимал этого вопроса. С их стороны это была неоценимая услуга, за которую я останусь им вечно благодарен. Они сделали из меня поэта, о котором постепенно узнали и другие, о котором заговорили, стихи которого стали востребованы, и уже даже есть люди, которые на меня в обиде за то, что я до сих пор не издал сборник своих стихотворений. 

Кстати, мне до сих пор не очень понятен выбор моих стихотворений Натальей Евгеньевной. Мне показалось тогда, что она выбрала далеко не лучшие мои стихотворения. Это я теперь знаю, что к стихам все относятся по-своему. И сегодня я очень ценю стихотворения, на которые пал её выбор. Она увидела в них то, что сам я не смог тогда оценить.

– Что я могу сказать о собственной стихотворной эволюции? Вопрос, скорее, к читателям. Надеюсь, что расту. Замечаю, что все больше людей любят мои стихи, появились даже знакомые, требующие, чтобы я им что-то почитал по телефону. Но ведь часто их восхищают стихи, написанные мною еще в 2003-2005 г.г. То ли с тех пор я не эволюционировал, то ли я с той поры деградировал, то ли чем больше стихотворений, тем больше людей, которым нравятся разные периоды моего творчества. Хотя, конечно, для себя я понимаю, что я особенно вырос в последний год, потому что пришло четкое осознание своего уровня. Я ведь теперь могу с языком творить почти невозможное, я даже создал новые типы стихотворений-криптограмм, и я могу сказать в стихах что-то так, чтобы тем, у кого нет ключа, было понятно совсем не то, о чем стихотворение было написано. Если же говорить не о форме, а о смысле, то сегодня я повзрослел. Возможно, что я все ещё не умею донести свою мысль до читателя, но это уже другой вопрос, вопрос, который для меня имеет первостепенное значение на протяжении всей моей жизни. Тема взаимопонимания – ключевая тема для меня, есть у меня и стихотворения на эту тему (ярчайшее, пожалуй, – «Общенье с вами – словно чтенье между строк... »). 

Вот и выступая перед буддийской сангхой (общиной) в Филадельфии, я посвятил свою, в вольном переводе, «беседу за жизнь» (Dharma-talk) именно этому вопросу. Люди не понимают друг друга, и проблема в том, что они даже не пытаются научиться слушать и понимать. Они приписывают своё значение сказанному, потому что слова имеют различное значение, и приоритетность значений слова у каждого своя. Кроме того, люди домысливают несказанное, и принимают это, как сказанное. Что из этого выходит, знает каждый из нас. Все это превращается в парадокс о том, что высказанное словами не отражает происходящего, а другого способа передачи информации у нас нет. Вот и выходит, как давно уже было подмечено даосами: «Лао-цзы сказал: «Знающий не говорит, а говорящий не знает». Как же он смог оставить книгу в пять тысяч слов?». Но, с другой стороны, в поэзии каждый может внести своё индивидуальное понимание стихотворения и даже увидеть больше, чем поэт сказал. И это «неправильное», расширенное разными участниками процесса, толкование может внести что-то новое в сознание человечества, обогатив его. Так поэзия выходит за собственные рамки и начинает жить в коллективном сознании общества, и взаимообогащаясь и переплетаясь с другими идеями, высказанными или даже всего лишь неосознанно предполагаемыми. Впрочем, не надо приписывать это «безобразие» исключительно поэзии. Так происходит со всем, чем мы занимаемся или даже не занимаемся. Я же хотел здесь сказать о поэзии только потому, что она находит свой отклик в сердцах, и даже при лично окрашенном, «неправильном», понимании способна изменять мир. Ведь, с точки зрения буддизма, события формируются множественными причинными факторами в каждое мгновение возникающего существования (во, загнул, да?), и в этом смысле поэзия так же влиятельна (или бесполезна), как и все остальное. Но, несомненно, в мире что-то происходит по-иному из-за присутствия поэзии. Даже если бы её никто не читал. 

Повлиял ли интерес к буддизму на моё творчество? Конечно, повлиял. И это даже не потому, что были написаны некоторые явно буддийские стихотворения (как ни странно, был написан даже сонет на буддийскую тему, практически дословно пересказывающий сюжет избрания Шестого Патриарха, к тому же ещё и пародийно начинающийся традиционным зачином, которым всегда начинаются сутры, в которых передаётся речь самого Будды: «Так слышал я однажды... », чего, конечно же, не могло быть в данном случае, описывающем значительно более поздние, чем жизнь Будды, события). Если Вы заметили, я не только европейскую форму – сонет взял для буддийского стихотворения, а ещё и, в другом случае, мелодику танго смешал с насыщенным восточной классикой текстом. Мне не то, чтобы интересно было «поэкспериментировать» подобным образом. Просто во мне такие вещи как-то легко и естественно соединяются. 

– То, что я жил в разных странах и местах, причем жил по-настоящему, а не как турист, заглянувший в лавочку через стекло витрины, и видящий только обложку книги, но саму книгу не открывающий, конечно, повлияло на моё мировоззрение. Название моего сборника стихотворений «Три мира» отражает, среди прочих толкований, и этот аспект – жизнь, в условно говоря, трех мирах, советском, французском, и американском. Почему – условно? Да хотя бы потому, что жизнь в Калифорнии так же сильно отличается от жизни, скажем, в Луизиане или Мейне, как жизнь в разных странах. То же – и с бывшим Советским Союзом, то же – и с разными регионами Франции. Кроме того, это, конечно, и буддийское понятие трёх сфер существования: мир желаний, мир форм, и мир бесформенного. Это и любовный треугольник. Это и взаимодействие мира внутреннего, мира внешнего, и интерфейса между ними. Последнюю идею замечательно проиллюстрировал голландский художник Мауриц Корнелис Эшер в своём произведении с тем же названием – «Три мира». И хотя это лишь одно, и далеко не главное, из толкований названия моего сборника, я счел необходимым использовать это произведение для наглядности.  

Хочу добавить, что, достаточно долго живя в разных местах, я научился ценить то хорошее, что обязательно есть повсюду. Оглядываясь назад, я люблю каждое место, где я жил, поэтому родина у меня – повсюду, и в Украине, и во Франции, и в Калифорнии, везде.  И даже там, где я был всего лишь как турист, я легко узнаю что-то, близкое мне, поэтому и Эквадор, и Аляска, и Непал, и Страна Басков, и Исландия, и Гавайи – всё для меня родное, везде интересно жить, встречая то, что уже давно в нас заложено. Это как если бы ты вернулся домой, туда, где уже был раньше, всегда был. Некоторые вполне серьёзные люди объясняют эту мою способность моим жизненным опытом, приобретенным в прежних жизнях. Думаю, дело обстоит значительно проще: я так много читал обо всем, что все это я уже видел своим внутренним взором, трансформировавшим опыт пишущих в мой собственный. И когда Вы говорите о глубине моих стихов, за что я Вам очень благодарен, то, наверное, следует приписать эту глубину не моему личному опыту, а опыту всего человечества, будь то Восток, или Запад, опыту, преломленному через призму моего сознания.