САМ ПО СЕБЕ

Юлия Валиева (СПбГУ, доцент кафедры истории русской литературы, доктор филологических наук) 

Iuliia Valieva (Saint-Petersburg State University, Associate Professor, The History of Russian Literature Department, PhD)

Вопросы Юлии Валиевой (просьба дать развернутые ответы):

Когда я взялся за перо, такого понятия как «неподцензурность» просто не существовало. Не было и выбора между политикой и поэтикой. Ведь «за политику», как говорили тогда, просто сажали. Да и словесные эксперименты (читай «поэтика») не поощрялись. Отмеренная доля «политики» разрешалась сверху лишь избранным (Евтушенко), так же, как и доля «поэтики» (Вознесенский). А цензура — да, была, хотя официально она не признавалась. При этом всеобщая подцензурность была очевидна любому автору, и каждый, кто хотел напечататься, с этим считался. Но то было время обманной хрущёвской оттепели, когда критерии дозволенного стали зыбки. Чтоб их раздвинуть, приходилось спорить и возражать, и, если даже не одолеть, то не идти на уступки запретителям. Даже если молчать, то так, чтоб молчание оказалось заметно и слышно. А писать так, чтоб слова светились в темноте! Так думалось и мечталось... Хотелось остаться верным ПОЭЗИИ — она была целью и смыслом устремлений тех лет, да и, пожалуй, всей моей жизни. 

    Приведу пример из моей подцензурной практики начала 60-х. Aльманах «Молодой Ленинград» принял у меня подборку из четырёх стихотворений, что считалось большой удачей, и это действительно стало для меня, если можно так выразиться, «долгожданной неожиданностью»! Составителем был Сергей Тхоржевский, человек осторожный, как многие выходцы из Гулага. Тем не менее, стихи он отобрал хорошие, а уж потом их урезала до средних рука редакторши. 

Стихотворение из ранних «Со мною девочка идёт Наталья» ходило в самиздате, многим нравилось, и вот оно принято к печати! Мне самому оно уже казалось слишком молодёжно восторженным, но одна строфа всё же делала погоду, превращала его в поэзию:

И небо — звездами и медузами,

земля — пещерами и дверями

сквозят, просвечивая донизу,

и кажутся совсем дырявыми.

При считывании вёрстки от радости и удивления я почти не видел своих же строк, не заметил редакторской правки и подписался, почти не глядя. А это было как раз то самое четверостишие, которое выбросила редакторша, и я так непростительно проморгал. Лишь когда номер вышел, я обнаружил, что лучшие строфы были выпущены и стихи померкли, а с ними и моё авторское ликование.

Редакторы, через которых осуществлялась цензура, стремились к гладкому стиху, несущему понятную и разрешённую цензурой идею. Для этого они вымарывали яркие образы, смелые эпитеты, необычные ритмические ходы, даже дерзкие рифмы, — они это называли формализмом. Туда могли входить элементы сюрреализма, футуризма, обэриутства, — словом, то, что не подходило под требования соцреализма. Всё, что отбрасывалось, можно назвать «неподцензурной поэтикой». Я уж не говорю о просто нецензурной лексике или антиэстетической тематике, вроде стихов Сапгира и Холина. 

Впрочем, на эту тему у меня есть эссе «О высоком и низком», которое было напечатано в журнале «Эмигрантская лира», издающемся в Бельгии. Вот электронный адрес этой статьи: https://sites.google.com/.../avtory/bobishev-dmitry/2017-2-1 . 

Ориентирами были те светочи, которые, к счастью, входили в школьную программу: Блок и Маяковский. Странным образом, для меня ещё одним светочем оказался совсем неизвестный у нас Райнер Мария Рильке, прозой которого я зачитался до... первых проб в стихосложении. Если те два расставляли вехи в эстетическом поле, показывая, где право и где лево, то Рильке сообщал разгон и давал направление ходу мыслей — вперёд и вверх. 

Далее, по мере поисков, разворачивалось всё богатство Серебряного века и его продолжения в последующих десятилетиях, — то, что было от нас утаено и приходилось почти наощупь добывать в книжных развалах, на барахолках и в домашних библиотеках у друзей. Оказалось, что символизм, затоптанный советской критикой (с помощью футуристов), оставил неиспользованные сокровища художественных идей, которыми можно ещё долго питать поэзию будущего. Эти неиссякаемые источники — Вяч. Иванов и Андрей Белый! И футуризм не выродился в политические агитки или рекламу Моссельпрома, а расцвёл словесными утопиями Хлебникова и выкрутасами обэриутов. Заболоцкий, даже один, являл собой целую школу. И акмеизм вовсе не был камерным явлением, но дал нам грандиозные фигуры Ахматовой и Мандельштама. А Пастернак? А Цветаева и потянувшаяся за ней череда эмигрантских полу-гениев, наглухо прежде закрытых от читателей? 

Вот маяки и светочи, на которые я ориентировался, когда стремился к истинной поэзии. Увы, этот путь вёл не к печати, не к официальному признанию и не к бытовому благополучию с сопутствующими привилегиями. 

Конечно, при этом меркли советские авторитеты, порою очень талантливые, но каждый из них не без фальши... И неизбежно, рано или поздно, обнажался непримиримый конфликт с властью.

Разовые или редкие публикации мало что изменяли в жизненном статусе. Но если автор издаёт книжки и состоит в Союзе писателей, то какой же он неофициал? И наоборот, если публикация состоялась заграницей и без разрешения властей, то автору было несдобровать (Пастернак с «Доктором Живаго», дело Даниэля и Синявского). В значительно меньшей мере это коснулось и меня. Западногерманский журнал «Грани» опубликовал мои стихи из самиздатского альманаха «Синтаксис», а я об этом и не знал. Но заметил, что отношение ко мне разом переменилось. Как я потом догадался, это знали издательские работники, которые отвергли рукопись моей книги и перекрыли пути в периодическую печать.

С развитием самиздата и диссидентства официальная литература стала разочаровывать читателей, и это почувствовали те литераторы-избранники, которым власти позволяли некоторые вольности. Чтобы поддержать у себя ореол свободомыслия, они включились в самиздатский проект «Метрополь» наряду с явными неофициалами. В результате разгрома этого проекта значительно пострадали последние, а «баловней», можно сказать, власти лишь пожурили. Из них только Василия Аксёнова, организатора проекта, находящегося в поездке за границей, лишили советского гражданства. Входил ли скандал с «Метрополем» в его личные планы, можно только гадать.

В самом начале своего стихотворчества я не видел иных путей к читателям, к признанию, кроме как напечататься в литературном издании. Этот путь оказался непростым, полным таинственных препятствий. Впрочем, были отдельные успехи: первая публикация в «Юности», подборки в «Молодом Ленинграде», в «Дне поэзии»... Но их разделяли месяцы и годы. А в промежутках происходили отдельные публичные чтения, выступления в ЛИТО, в молодёжных компаниях... И как-то сама собой образовалась некоторая известность, возник интерес к тому, как и что я пишу. Это уже помимо меня действовал самиздат. Листки с моими текстами перелистывались в чьих-то пальцах, — я их шелеста не слышал. Но когда видел машинописные книжечки с моими стихами, это было вполне утешительно.

Главная цель оставалась прежней — настоящая печатная книга. Но в этом деле самиздатская известность послужила препятствием. Моё имя попадало под «огонь критики» в центральных газетах («Комсомольская правда», «Известия»). Рукопись книги стихов мурыжило мучительно долго одно издательство, затем другое, и наконец отказали оба.

Между тем, в моих писаниях и в общественном поведении я всё более отдалялся от советских стандартов. Самиздат существовал вне меня, стал казаться игрушечной заменой реальности, и я начал посылать свои тексты заграницу. Подборки стихов и статьи появились в эмигрантских журналах «Континент», «Время и мы», «22», а затем вышла и книга стихов в Париже, в издательстве «ИМКА пресс».

Да, в противопоставлении себя официозу мы были более или менее едины, хотя разнились по стилистике и по способам противостояния. Те, кто умел как-то ладить с начальством, используя дипломатические приёмы, смогли годами издавать довольно качественную самиздатскую периодику. Это были Борис Иванов (альманах «Часы»), Виктор Кривулин (журнал «37»), Сергей Стратановский и Кирилл Бутырин (альманах «Обводный канал»). Я в них не участвовал, напрасно ожидая издания книги. В этом, возможно, и состояла обманная издательская политика — вынудить автора «вести себя хорошо». 

Разница в подходах или даже скорее рознь между писателями-диссидентами проявилась особенно в эмиграции, в условиях свободы. Как высказался Наум Коржавин, «Мы уехали для того, чтобы иметь возможность драться друг с другом». Однажды мне удалось кратко описать эту усобицу. Приведу заключительный абзац из одного длинного интервью Снежане Павловой: 

“Солженицын, в одиночестве совершавший свой писательский подвиг, прослыл националистом и консерватором, и на него накинулись с резкой критикой диссиденты и журналисты либерального толка – сначала, после его «Гарвардской речи», американские, а затем, как по команде, и эмигранты Третьей волны. В этом неблагородном деле к ним присоединились Войнович и Синявский. С Синявским рассорился Максимов, редактор «Континента». Поклонники Бродского тоже не терпели Солженицына, а сам Бродский – Аксенова, которому чинил препятствия в американских издательствах, но помогал Довлатову. Из-за этого Довлатов дистанцировался от меня, которого не жаловал Бродский. Не жаловал он и Сашу Соколова, которого когда-то благословил Набоков. А Лимонов вообще заявил, что он слагает с себя звание русского писателя. Кузьминский, издатель антологии самиздата, ругал последними словами всех подряд. Вот так действовала на нашего брата свобода: воцарились безудержное личное самолюбие, безответственность и нетерпимость к чужому мнению. Тем дороже оказались старые дружбы с собратьями по перу и их поддержка. Я очень благодарен Горбаневской за инициативу и помощь в издании моей первой книги, за возможность печататься в «Русской мысли» и «Континенте». Спасибо Славинскому за добрые слова по радио Би-Би-Си. И сам я горячо приветствовал поэта Юрия Кублановского, когда он оказался на Западе.”

Быть неофициалом не гарантировало художественного качества, но этически это был надёжный показатель нонконформизма. Поэтому меня всегда удивляло высказывание Андрея Синявского: «Моё расхождение с советской властью чисто стилистическое». Возможно, для него так и было, но почему эта фраза продолжает устраивать и восхищать очень многих? А как насчёт этических, политических, идеологических и методических различий? Качественную оценку неофициальная культура прошла, оказавшись в эмиграции (см. мою статью “Лаборатория свободы” в “Вопросах литературы”): http://magazines.russ.ru/voplit/2004/5/bo14-pr.html .

Поскольку мои публикации в официальной печати были редки, я считал себя неофициалом весь период с первых стихов и выступлений (конец 50-х) и до отъезда из страны в 1979 году. Далее началась эмиграция и мой литературный статус, вероятно, превратился в ещё более неофициальный (запрещённый?) в СССР.

Но с началом перестройки (с 1989 г.) я стал бывать в Ленинграде-Петербурге и в Москве с публичными выступлениями по радио и ТВ, докладами на конференциях, курсами лекций в университетах и чтениями стихов. Основные толстые журналы печатали мои стихи и воспоминания, я выпустил две книги в Петербурге и три в Москве.

Отношения с издателями испортились после моего письма в журнал «Звезда» с критикой антиахматовских публикаций (письмо не напечатали) и в связи с выходом моей первой книги воспоминаний «Я здесь». Это уже было в Нулевых годах нового века, и я постепенно перестал печататься в российских изданиях.

В текущую декаду я почти полностью перешёл на «самиздат XXI века» и теперь предпочитаю публиковаться в интернетских изданиях и на персональном сайте: https://dbobyshev.wordpress.com Таким образом, круг моих литературных похождений замкнулся, я вновь стал сам по себе.