Главное качество Бахыта Кенжеева — и поэта, и человека — это то, что он излучал свет. Кенжеев поэт — легкого дыхания. Кроме того, Кенжеев — чистый лирик и поэт по преимуществу элегический. Ирония и самоирония надежно ограждали его поэзию от сентиментальности, самовлюбленности, жалости к себе.  Элегия — это не только размышления о жизни и смерти, это взгляд поверх, устремленный к Творцу, это взгляд сочинителя звезд: «Дар памяти еще прекрасней, чем ночь, отпущенная нам».

Он прекрасно знал русскую поэзию и впитал ее в себя. Стихи его — не просто аллюзии, но перевоссоздание и я бы даже сказал пересобирание себя и своего стиха:  

Мне снилась книга Мандельштама(сновидцы, и на том стоим),спокойно, весело и прямово сне составленная им.Листая с завистью корявойнаписанное им во сне,я вдруг очнулся – Боже правый,на что же жаловаться мне?

Смотри – и после смерти гений,привержен горю и труду,спешит сквозь хищных отраженийпровидческую череду –под ним гниющие тетрадкигробов, кость времени гола,над ним в прославленном порядкетекут небесные тела –звезда-печаль, звезда-тревога,погибель – чёрная дыра,любовь – прощальная сестра,и даже пагуба – от Бога…

Это взгляд по ту сторону смерти, когда «даже пагуба – от Бога», приобщение к бессмертию.  

Это еще и его собственный — Кенжеева— гамбургский счет. 

Неоднократно он обращался — возвращался к поэзии Арсения Тарковского в элегии «Памяти Арсения Тарковского» и в совсем недавнем — отстраненно ироничном

* * *

ах арсений свет осенний голубиной почты взмах

ой вы сени мои сени мебель новая в домах

где закат свинцом окован и за окнами как встарь

бродит с вервием пеньковым государев золотарь

 

ухмыляясь не случайно он в гороховом плаще

в балаклаве made in China легендарен вообще

встречных радует обычных ест крольчатин и свинин

не язычник не опричник просто добрый гражданин

 

но когда он за трудами не мешай ему не тронь

претворять живое пламя в очистительный огонь

было слово стало дело хладным телом на снегу

позвонки ломая смело обречённому врагу

Нередко он как бы удваивал строку, увеличивая размер и за счет этого добавлял внутренние рифмы: «осенний-сени», как в первой строке (и сразу же возникает как эхо перекличка с песней «Ах вы сени, мои сени»), либо, как последней строке «пламя — трудами» —в этой рифме    уже дышит «почва и судьба», когда слово становится делом. Стихи Бахыта Кенжеева, по преимуществу написанные в традиционных размерах (хотя в последние годы он экспериментировал с верлибром), сочетают в себе все стили — высокий и низкий, бытовой язык в сочетании с высоким штилем: 

Всяк, кто близко со мной знаком, 

за глаза давно говорит, 

что недобрым стал старичком 

жизнерадостный ферт бахыт. 

Был и я золотой пострел, 

по ночам в барабан стучал. 

Каюсь, милые, постарел 

и порядочно одичал. 

Потому ли, что жизнь долга, 

под конец охренел, охрип. 

Разучился прощать врага, 

слушать шелест осенних лип 

и нести стихотворный вздор, 

подпевая горлице наугад. 

Неспроста от горючих гор 

надвигается мор и глад. 

Неужель наше дело швах? 

Голосить уже ни к чему. 

Лишь под пеплом помпейский Вакх 

выцветает в пустом дому. 

Ироничный взгляд на мир был бы неполным, а возможно, и не вполне искренним без самоиронии, а для сатиры были стихи Ремонта Приборова. В последней книге «На долгом ящике Пандоры», изданной посмертно, Ремонт Приборов сливается с Бахытом Кенжеевым, а ирония становится сарказмом:

Когда мы с любимым прощались под водку

И он обнимался со мной,

Я скромно просила прислать сковородку,

А может быть, миксер ручной.

Как он целовал мою верхнюю губку,

Шепча расставанья слова…

И вдруг, наконец, мне пришла мясорубка!

Стою ни жива, ни мертва.

Немецкая! Дивная! Не из Китая!

Красотка! Две тысячи ватт!

Любуюсь, смеюсь, и тихонько мечтаю

Как милый вернется назад.

Не вечно играют военные марши,

С победою будем опять!

Теперь никогда магазинного фарша

Не стану уже покупать.

Так будь же бесстрашен, отважен и меток!

Держи несгибаемый строй!

А я настоящих домашних котлеток

Нажарю тебе, мой герой.

И только в стихах памяти ближайшего друга Алексея Цветкова боль обнажается, но и усмиряется мудрой иронией, согретой любовью. 

* * *

мне снилось, что ты не умер, а отчалил в несусветную глушь

галлию, месопотамию, или в еще немодный тибет,

где знай пляшут вокруг костров толпы заблудших душ

но отсутствуют канализация и интернет

наш хронотоп (как и все иные) оказался в сущности лохотрон

исподтишка взяли нас в гребаный оборот

молодой нерон оседлал осклабясь имперский трон

и сорокинской нормой откармливает народ 

а у тебя теперь в корешах царь давыд

тоже пройдоха но часто шепчет «налей!»

ты с ним поешь должно быть имея ангельский вид

позабыв древесную шерсть и строительных журавлей 

Хочется верить, что Цветков и Кенжеев пьют божественный нектар и гуляют в полях Элизия.