У Виктора Голкова, поэта, прозаика, критика, журналиста, юбилей. Серьезное событие, требующее осмысления не только творчества – всей жизни. Сколько крутых поворотов судьбы позади, а сколько стихов, публикаций… Ох как неправильно, что эту статью пишу я, а не Александра Юнко, поэтесса, кишинёвка и главное! – близкий друг Голкова. Это с ней они делали свои первые поэтические шаги в легендарном литобъединении «Орбита», наставниками в котором были замечательные поэты: Кирилл Ковальджи, Рудольф Ольшевский. Это с Александрой, снова и снова возвращаясь в Кишинев из Израиля (эмигрировал туда в начале девяностых), Виктор торопился на встречу. Вместе они гуляли по знаковым кишиневским местам: по берегам Комсомольского озера, в парке Пушкина, по Театральному переулку… То, что старых названий фактически больше нет, сгинули, не суть важно. Эти двое шли на встречу с прошлым, а там всё неизменно, будь то названия мест или родные люди. 

…Готов ли к смерти? К жизни не готов,

и снится мне ночами Кишинев.

Прозрачный воздух, озера пятно,

его поверхность, сердцевина, дно.

Тот переулок, где пришлось родиться, 

и парк, в котором можно заблудиться. 

Спешу домой, где точно – мать с отцом,

чтоб с ними перекинуться словцом.

       Когда-то Александра Юнко написала о Викторе статью под названием «Реквием Комсомольскому озеру, или Возвращение в старый город». Статья получилась теплой, даже интимной. С легкой иронией, но не без налета грусти Юнко перечисляет главные вехи из жизни друга: две жены, два сына, две страны… На странах мне хочется остановиться. Переехав в Израиль, Голков тосковал по Кишиневу, как никто другой. Ностальгия проходит через его стихи неизменным лейтмотивом. Однако Кишинев для поэта – это не только здания и улицы, которые он, впрочем, нежно любит. Это образ гармонии, квинтэссенция счастья в чистом виде, когда ты молод и полон надежд, когда живы близкие люди. Вот почему потеря так горька. 

* * * 

Любовь к мёртвому миру 

Покуда во мне сильна: 

Смотрю на свою квартиру 

Из чужого окна.С детства знакомые стены,Улицы, тополя.Вымершая вселенная –Моя земля.

     Александра Юнко всё это понимала. Она точно нашла бы нужные слова, но несколько лет назад её не стало. И – вот странность! – незадолго до её ухода Кишинев Виктор разлюбил. Словно предчувствовал, что больше не останется никаких привязок. Об этой перемене мне рассказала сама Александра. Вот так, заочно, и началось наше с Виктором знакомство. 

* * *

Неизвестный Кишинёв,

Странные, чужие взгляды.

Он воскрес из мертвецов

И восстал после распада.

 

Ни знакомых, ни родни,

Ни товарищей по школе.

Только тополи одни

Светятся в своём раздолье.

 

И до глупости близка

Та же ржавая калитка.

И скребётся у виска

Счастье – слабая попытка.

    …Был ещё поэтический вечер, на котором я впервые увидела Виктора Голкова вживую. Зная его только по рассказам Юнко, я с любопытством смотрела на сухопарого немолодого мужчину с серьезным лицом. Негромким голосом он читал свои стихи. 

* * *

Я смотрю на жизнь в упор:

вот закат расцвел, пылая.

Груб в руках ее топор,

хоть сама она не злая.

Вечной прелестью маня,

царства обещает будто,

и цежу я: «Дай огня,

подожди еще минуту».

А она целует в рот

и распарывает вены,

и светлеет небосвод

над раздавленной вселенной.

Кровь течет из-под ногтей,

это царство человека –

удивленный крик детей

и чернеющее веко.

      Звучало ли это или что другое, я не помню. Но стихи не только не оставили меня равнодушной – даже напугали. Настолько концентрированным сгустком боли оказывалось практически каждое стихотворение. Мучительная ностальгия по Кишиневу, реквием по своему поколению и какое-то чуть ли не вселенское одиночество. Господи, как со всем этим жить?! 

      После окончания вечера я подошла к поэту с некоторой опаской: ну как эта самая горечь выплеснется на меня? Но Виктор мягко улыбался, отвечал доброжелательно. Казалось, Голков-поэт и Голков-человек – это разные люди. Так и напрашивается сравнение с Солнцем и Луной, что встречаются друг с другом лишь чуть.  

* * *

В этом тихом движении вбок

мое место на самом краю,

чтоб начищенный чей-то сапог

не споткнулся о душу мою.

Но скрипят и скрипят сапоги,

длится ночи глухая возня,

потому что не видно ни зги

и на шаг от тебя и меня.

Вот я предал, и стало легко,

и чужая земля под ногой.

Это где-то во мне, глубоко,

тяжело шевельнулся другой.

      Та же аура доброжелательности обволокла меня во время нашей встречи в Израиле. С Виктором и его женой Галиной мы сидели в кафе Тель-Авива, пили вино, закусывали (нет, это был не фалафель, что-то другое), говорили про общих литературных знакомых… Уже напоследок, сидя в машине Виктора, читали свои стихи. Казалось, рифмованные строки летели не в салон машины, а прямиком в густую влажную ночь, чтобы сразу погаснуть сорвавшимися с неба звёздами. Ну, у Виктора точно были звёзды (смеющийся смайл). 

       Ещё Виктор говорил об Израиле, говорил с нежностью и болью. Нет, он не забыл. Кишинев (можно ли забыть первую любовь?!), но его чувство к родному городу потускнело, стало прозрачнее. Так ткань со временем теряет цвет, не выдержав многочисленных стирок. Видимо, из угасания этой любви и родилась идея поэтического сборника под говорящим названием «Прощай, Молдавия!», сборника, под одной обложкой которого собраны стихи двенадцати поэтов. 

       К слову, к собратьям по перу, включая младших по возрасту, Виктор относится уважительно. «Орбитовцы», пришедшие в студию в те времена, когда Голков уже был маститым поэтом, вспоминают о нем тепло: мол, с нами общался, как с равными, носа не задирал, для каждого находил доброе слово. И вообще всех старался примирить со всеми. Однако сам Виктор говорит о себе прежнем, как о смутьяне и дебошире! Вот такое разное восприятие вовне и внутри. Волей-неволей, вспомнишь тот самый конфликт, который и даёт импульс творчеству. Хотя отчего рождаются стихи, кто знает ответ, да и надо ли, может, достаточно того, что они звучат?..

* * *

Всё затрещало, накренилось

и разорвалось поперёк.

А может это божья милость,

что Тютчев некогда предрёк?

Вот рухнул оползень огромный,

и суть истории ясна.

Но плачет человек бездомный,

не зная, в чём его вина.

Виновен в том, что существую,

а потому – огнём крести

за то, что обладаю всуе

надеждой в стиснутой горсти.

* * *

Когда утихает свирепая жажда добра,

природа понятнее в тоненьком платьице

красном.

Во взгляде её,

проницательном, честном, бесстрастном –

отсутствие боли, лишь света и тени игра.

И призраки прошлого, грёзы, идут как валы,

один за другим ударяют о спящую душу.

Как будто они омывают бесплодную сушу,

и песню забвенья поют голубые стволы.

       Выше я упоминала статью «Реквием Комсомольскому озеру, или Возвращение в старый город». В ней автор, Александра Юнко, конечно же, цитирует стихи своего друга Голкова – как иначе! Но именно в силу давней дружбы делает упор на другое: дорогие сердцу воспоминания, боль утрат… Анализ стихов – зачем? Александра и так знала, откуда, как говорится, ноги растут. 

       Статья ещё одной кишинёвки, журналистки и писательницы Елены Шатохиной (к сожалению, тоже ушла из жизни), совсем другого рода. «Nevermore Виктора Голкова», так она называется. На этот раз ничего личного, только анализ текстов: основные темы, лирический герой, поэтический язык. Обо всём профессионально, глубоко. После подобного разбора стихи уже не кажутся до такой степени мрачными. Просто сейчас это стало не модным – говорить правду. А Виктор говорит, причём, безо всяких словесных украшательств и рюшей. Не могу не привести цитату из статьи Шатохиной: 

       «Читая циклы стихов Голкова, понимаешь, что это, в сущности, рассказ про человека, который, оказавшись в пустыне, где кроме него и Бога никого нет, не в силах больше скрывать цену своей жизни, цену самого себя – от Себя». 

* * *

Правда, что жила во мне,исчезает неизвестной.Я над плоскостью отвеснойнаклонился: что на дне?

Детство, молодость моя,переулок Театральный,контур прошлого овальный.Дом, родители, друзья.

В тёмной сутолоке липзапах сладкий до истомы,и парящий, невесомыйбелой лестницы изгиб.

       Да, болючие у Голкова стихи. На разрыв. Невольно на ум приходит фраза из небезызвестного романа: «Он не заслужил света, он заслужил покой...» А как же поющие голубые стволы, парящий, невесомый изгиб белой лестницы, природа в тоненьком платьице красном, скребущееся у виска счастье – со всем этим как быть?! Нет, не так всё однозначно в мировоззрении поэта. Отсюда и надежда в стиснутой горсти, надежда, которая, как ни крути, умирает последней.  

       И потом, не время ещё подводить итоги. Виктор Голков живёт, пишет стихи. Дай Бог ему здоровья и вдохновения на долгие годы! И, конечно, радости. Настоящие поэты заслуживают её не меньше, а то и больше всех прочих. 

«Проклятый город Кишинев…» Потерянное поколение русских поэтов в Молдавии. 1970 – 1990. Издательство «Нестор-История», 2014

Александра Юнко «Реквием Комсомольском озеру, или Возвращение в старый город» 

Елена Шатохина «Nevermore Виктора Голкова»