Skip navigation.
Home
Связь времён

Навигация
Home

2024-2025-Татьяна АНАНИЧ


Татьяна АНАНИЧ


* * *
Я взываю к твоей памяти, огненная герань,
на стене, испещренной пулями пулемета.
                                Сальваторе Квазимодо

Я когда-то жила в том маленьком городе,
где зима держит местных жителей в холоде,
где родильный дом во все окна глядит на кладбище;
где воздвигнут храм был на месте капища.
Там приют едва огражден от притона местного.
Академик ночами не спит от соседства тесного
с вечным пьяницей и дебоширом.
Изваяние, некогда звавшееся там трактиром,
горожанам служит теперь ОВИРом.
Не то
на правах гражданина, не то сожителем,
не то путником, не то здешним жителем,
округленным «никто»,
в собственном доме, точно в гостях,
разуверовав в бога и свое отчество,
я жила на лоне нехитрого зодчества,
отстроенного на костях.

В доме номер …цать осемь, если быть точной,
где немало вод по трубе водосточной утекло,
в самом центре конструкции его блочной
я когда-то жила.
Перед домом растущая вертикаль стройки
заслоняет неба горизонт и постройки,
только слева, подобием портового мола,
глаз мозолит средняя школа
номер …цать шесть, если быть точной,
в дальновидности ее внеурочной
где-то там из-за парт,
за дождливым окном кабинета литературы
треугольные крыши, дубы да куры,
пешеходов в промокших плащах фигуры
поднимаются, будто на панораме,
импрессионизмом в прогнившей раме,
а-ля де Зварт.

Следом иллюзий нерушимой империи:
грифоны, лепные карнизы, львы, кафетерии,
памятник Ленину, здание мэрии –
сталинский ампир.
Над развеянным пеплом, прахом, порохом
воздымаются плиты. Под жухлым ворохом –
имена умерщвленных серпом и молохом
рядом с надписью: «Миру – мир!»

Храм святого зачатия девы Марии,
точно вырванный из утробы Умбрии,
был когда-то набит по периферии
там архивами НКВД;
стены нынешнего РОВД –
это в прошлом застенки гестапо.
По весне пьянит воздух там, точно граппа,
ароматами каркаде.
Где-то там за рекой
за кустами черемухи и черноплодки
в башне крепостной –
музей водки.
И пошатываются на волнах лодки,
внушая покой.
Время бродит… на солоде.
Я когда-то жила в том маленьком городе,
где
численность населения по последней замете
суточной рождаемости равна на планете.
Сочинения в школах пишут дети
о лучшем городе-герое на свете.
Там мотает ветер на веревках белье,
в подворотне клацает стаканом жулье,
продает лоточник свое малье –
все былье…

Я проснусь от тряски, будто нарочной,
поезда номер …цать пять, если быть точной,
в темноте купе его полуночной
где-то там из-за плит
пробежит робкий свет и по коже – холод:
из окна на меня смотрит маленький город
и молчит.

Старый вокзал. Часы. Телефонная будка.
Рядом с ней в вазоне цветет незабудка.
В привокзальном кафе под названием «Минутка»
пахнет хлеб, как во Франции.
Разворачивается последний трамвай кольцом.
Кто-то сверху храпит, свесив руку с кольцом.
Я уткнусь в подушку свою лицом:
мне до другой станции.


* * *
Боль и кандалы на вырост, чтобы не жали.
Жизнь – берегиня лыковая по парче, без лица.
Еще бьются в груди плотяные скрижали.
И молчание «под золото» кроме тельца
принимает все бодливые формы.
Междуречный слагаешь в сердцах зиккурат:
за неимением культуры языковые нормы
уматеряешь, чтоб утвердиться. Не брат.
Не сын. Не разводящий амуры.
Там, где макаровых нет коров.
Мысли хлещут, не щадя шкуры.
Неуютно ежишься от чьего-то «кров».
Словарь из тех, что в тайге беспоповцы
имут, не сетуя на нехватку слов.
И английский букварь, где «неправильные» те овцы
перед сном считают своих пастухов.



ЧТО НАША ЖИЗНЬ? 

1
Кинуть кости в Курхаусе пока не сыграл в ящик.

2
Неудачный дерюжный образчик
наших ситцевых нравов. Но всё с иголочки.
«Домострой» на тесанной полочке.
И о нем ни «му-му» ни в Отцах ни в Детях.
Nihil над всем! Никто не в ответе:
напросился, паскуда, – живи!
Господь Бог не играет, а мы – пожалуйста, –
кто на камеру, кто в рулетку, кто – в аиста.
(Парамоша, где твой былой азарт?)

3
«Вину коей страны вы предпочитаете
в это время дня?» – Мне чаю! Ти-
хо! (Бог, пронеси соотчичей.
А не то закончу «ничьей».)

4
Иван Дмитрич Громов средь ясного моего ума!
Обитатель шестого – куда ни глянь – континента.
Какими судьбами, голубчик? Зима…
(Под белы рученьки «пациента».) 

5
Изнанка культуры, вывернутая на лицо.
Вышедшая не из моды, – строя.
«Вам к лицу это клетчатое пальтецо
свободного покроя»

6
Богу – Богово, кесарю – кесарево, а гурту – гурт.
Говорил Создатель не вкушать от древа!
Первопричина – краеугольный абсурд,
как с пупками Адам и Ева.

7
Что наша жизнь? Каратаевщина, – вот! –
львиная доля ее… – так говорил папа
римской литературы, стоик тот. «Идиот!
Он блефует. Рыба! О-ё! Растяпа…»

8
Вчера меня вез наш земляк-таксист.
Ей-богу, мокиевич – как его?! – кифа:
его «красный» словарь, забубенный свист
мне накапали в два тарифа.

9
Патриотизм квасной на дрожжах…

10
«Но-но-но! Не кропи, школота!»
Своя рубашечка – всё ж ближе к телу.
«Ставки! Ставки делаем, господа.»
«Ну, выкладывай. Ближе к делу»

11
Так вот, мы с Серегой позавчера…
«Ходи сюда, аккордеонист с ‘Катюшей’.»
«Что наша жизнь, говоришь, – икра?»
«Кушай. Фотографируй. Кушай»

12
«Я гляжу, ты разгорячился чуток.»
Что там про это «первопричинство»?

13
Скоромная истина: нищета –
«Но-но-но! Не кропи, школота!» –
не порок, но большое свинство.

14
Акакию Акакиевичу – слушай – акафист:
«Маленькому сему человече…»
Пиши, славист, говорю, покамест
в меня вдыхаются эти речи.

* * *
материнского б только достало чутья
к речке той выйти чтоб без запинки
где грудное слово моё в камышах забытья
в просмолённой рыдает корзинке