Skip navigation.
Home

Марина ГАРБЕР, Люксембург

Марина Гарбер


 
Поэт, эссеист,переводчик, редактор, педагог, критик. Родилась в 1968 г. в Киеве. На Западе с 1990 г. Печатается в зарубежных литературных изданиях. Автор книг стихотворений: «Дом дождя», 1996; «Город» – совместно с Г. Лайтом, 1997; «Час одиночества», 2000; «Между тобой и морем», 2008. Зам гл. редактора журнала «Побережье». Автор многих литературных антологий.

2013-Гарбер, Марина

                             *   *   *
Вдруг приснится, что завтра будет большой потоп,
Побегут лавиной из сна – за волной волна.
Разбегутся звери – ты слышишь их гулкий топ? – 
А за ними – воды, смертельные, как война.

И зальют просторы, в пугливых цветочках луг,
То есть то же море желто-зеленых ртов.
Не уйти-не скрыться, говорю же, приснится – вдруг,
Пока спишь и видишь, и к худшему не готов.

А в соседской кухне уже разливают чай,
Припадают к чашкам, как чадо к родной груди.
Так всегда бывает: средь пира и невзначай,
С полудетской верой, что лучшее впереди.

У окна старушка вяжет чепец крючком – 
И дитяти польза, и облегчит артрит…
В небе кружат птицы и падают вниз ничком,
Ибо Тот, кто выше, наверное, тоже спит.

Но ему не снятся кошмарные наши сны,
Он, должно быть, видит, как обнимает нас,
Замедляя время и бег ледяной волны,
Не важны – ни возраст, ни день, ни который час.

Вот и спи спокойно, последних считай ворон,
Обойдется, думай, всего лишь гроза, гроза…
И когда объятья нахлынут со всех сторон,
Не греби руками, не открывай глаза. 




                     *   *   *
Еще живу как в бесконечном сне,
Читая расписаний вереницу,
В тепле вокзальном, в дымовом тепле,
Клубы, как петли, нанизав на спицу.
Но та, которая беснуется во мне,
Всё не дает перевернуть страницу.

Уже послушна я, уже мудра,
Уже в привычках нахожу отраду,
В повторах ежедневного труда…
Но та, внутри меня, толкает к саду:
Самец двукрылый с самого утра
Клекочет, будто требует награду.

«Всё-будет-хорошо»  – давно сбылось,
Давно окрепло и окаменело,
Я больше не вбегаю на авось
В вагонное скрежещущее тело,
Но та кладет свой камешек под ось, 
Чтоб не вращалось колесо, не пело.

Живу за пазухой, под дождевым плащом, 
Себя равняя с каждым постояльцем,
Но если нарекаю колдовством
Льняной узор, натянутый на пяльцы,
Та, что внутри меня, грозит перстом,
Точней, не знавшим маникюра пальцем.

Мы не похожи с ней, мы далеки,
Как разлученные при первом крике сестры,
Как берега одной большой реки,
На дне которой рыбаки и весла
Покоятся… И ты, во мне, не лги!
Мы – полюса, как Омдурман и Осло. 

Я не гоню ее, боюсь спугнуть – 
Она затворница, гордячка, недотрога.
И мой цикличный, неприметный путь,
В котором солнца мало, ветра много, – 
По ниточке, от края, вглубь и внутрь – 
Совпал с ее невидимой дорогой. 


                                *   *   *
Вот оно – подкрадывается, как склизкий ползучий гад,
Наказание, подлый наряд вне очереди,
У кого-то выльется в двадцать сонетов к Марии Стюарт,
У кого-то ровно в столько же – к дочери.

Я по этим сонетам теперь изучаю мир,
Чье-то славное детство и бесславную чью-то историю.
В базарной кошелке обнялись багет и кефир – 
Разве стоит об этом? А если точнее – стою ли?

Как известно, ценнее всего – не о чем, а как
И, собственно, кто касается вечных форм и тематики.
У меня – дожди, дорожная пыль и сосед-дурак,
Безымянное дерево сбрасывает пожухлые фантики. 

В газетах и книгах пишут о жизни и смерти. А я?
Картинки с натуры, о том, что – всегда и рядом:
Чужие сонеты, чужая деревня, своя семья – 
Островок, окруженный дорогой, домами и детским садом. 

У меня всего слишком много – жизнь и еще, еще,
А потеря – всего одна, по большому счету.
Я нашла сильную спину, хотя искала руку, плечо,
Прибыла по назначению и теперь выполняю квоту. 

Я не вижу картину в целом. Вид из окна
Ограничен, подробен, сколько глаза ни три.
От соседа, забрав дочерей, прошлым летом ушла жена,
Он не верит, смеется, пускает мыльные пузыри.

Деревушка, в которой живем мы, почти живем,
Голуба как небо, как плющ в саду зелена,
И, как плющ, с годами съедает тебя живьем,
Чтоб глядеть на тело, оставленное у окна.

Мы с соседом спускаемся в сад и едим багет,
Он подбрасывает фантики – я как бабочек их ловлю.
Хоть на самом деле нас в деревне уже больше года нет:
Отбыли по назначению.  И пребываем – каждый в своем раю. 

                            *   *   *
Бывает, умрешь, а тебя попросят, давай еще,
Ну, что тебе стоит, попробуй еще разок.
Спинка стула давно заменяет твое плечо,
Из конца коридора смотрит дверной глазок.

В тоннеле темно, как на задворках моих европ,
Цементная лестница отчаянно катится в ад,
А там – то ли Харон, лоснящийся как эфиоп,
То ли лампочка Эдисона – в сто бесполезных ватт. 

На стене чернеет граффити, как грифель в карандаше.
Лифт громыхает зеркальным нутром, скользя
Из подвальных недр, словно скрежещущий атташе 
От тебя ко мне – дальше ему нельзя.

Я по-прежнему школьница, тщетно ищу ответ,
Из всякой ошибки пытаясь извлечь урок,
Продолжаю расти – тем, что тебя давно уже нет,
С Аристотелем лажу: и в смерти бывает прок.

Буду – не буду, третьим проснусь лицом:
Всё ли едино ей? Так ли ей всё равно?
Жизнь, как водится, – сказка с плохим концом.
«В общем, все умерли», – пошутят потом в кино.

Хорошо, я попробую, только скажите где,
Принесите что под рукой – фотовспышку, перо, иглу.
Может, на этом, в чернильной вязи пустом столе,
Или вон в том, глубоком как сон, углу?

И Харон повезет, и лампада будет гореть, 
Кто-то встретит меня, шутя: «И ты тоже, Брут?»
Без тебя, казалось, нельзя, но я силюсь петь – 
Даже без музыки, даже если слова умрут.

Грузная женщина шваброй гремит подъем,
Моет ступени – сколько бессчетных лет?  – 
Лампочку вкрутит, чтоб лился в дверной проем
Вялый и тусклый потусторонний свет.

                        *   *   *
Гражданин NN просыпается в три утра,
Заедает хлебом вчерашней вечери соль,
Озирает потемки – диван, торшер, антресоль
И на дне колодца светящаяся трава.

Гражданин NN по привычке бурчит под нос,
Не жене, не сыну – той уж нет, а тот далеко,  – 
Говорит, что сегодня, сегодня ему легко,
И бубнит, бормочет лермонтовский «Утес». 

Гражданин NN не строен и не горбат,
Не имеет шрамов и прочих приметных черт,
Он не курит трубку, не носит лихой берет,
И ему пеняют, мол, сам во всем виноват.

Гражданин NN плохо помнит, зачем он здесь,
Как приехал в город, прекрасный уездный N?
На кого так смотрят портреты с привычных стен?
Может, был когда-то, да сплыл или вышел весь. 

Гражданин NN мылит пеной свое лицо,
Проверяет бритву на туалетный свет,
Ищет антирифму: Dance macabre – кордебалет, – 
И зеркальным взглядом меняется с близнецом. 

Гражданин NN машинально берет пальто
И со лба стирает вспотевшую борозду,
Щурясь, долго ищет обещанную звезду
И звенит ключами: «Эх, старый, опять не то…»

Гражданин NN сам с собой говорит на «ты»,
Ищет рифму: сплин, карантин, арлекин, один…
Ночевала ль тучка? – Нет, влага его морщин
От холодной ночи, простуды и духоты.

Гражданин NN – кто окликнет его с высот?  – 
Открывает окно, влезает на табурет… 
И в ночи маячит двукрылый вопрос-ответ:
Там опять – всё то же, только наоборот. 

                                        *   *   *
Говорят, что им ничего не нужно – не потому,
Что у них всё есть, а потому, что любая нужда
Отстегивается, как лишний вес, и идет ко дну,
На ходу обращая «нет» в необратимость «да»,
А потом затихает, как галька на дне пруда.

Говорят, они ничего не помнят: ни наших лиц,
Ни кровных связей, ни важных дат, ни любимых мест.
Мы – не больше, чем фотографии с голубых страниц
Красивых альбомов. А у них пустота окрест – 
Ни лица, ни руки – в неисчислимость верст.

Говорят, они ничего не слышат, и, очевидно, зря
О чем-то их просим, чего-то от них хотим.
Что там над ними – сине небо или сыра земля?  – 
Непроходимость звука – это залог покоя: им
Просто неинтересно, о чем мы тут говорим. 

Говорят, они больше молчат,  и все разговоры там
Бессмысленны, как споры о птичьем пении или вкусе Cointreau,
Ценности обесценены, низведены в пустопорожний гам.
Потому на вечный вопрос – «как быть?» – получаешь совсем не то:
«Улыбнись, выпрями спину и застегни пальто».

                       *   *   *
Потому что пройдет и это, всё утечет,
И ко времени Время пришлет своего гонца,
Разменяет наш чет и нечет на чет и чет,
До последней развилки, до самого до конца.

А потом разойдемся и каждый своим путем
Поплывет всё дальше, петляя, за ту черту,
За которой безбрежно колеблющийся окоем
Неудержимо тает, как леденец во рту.

И каких цветов будет этот закрайний край?
И какая музыка слышится в том раю?
И какой язык звучит, раз сказав «прощай»,
Я совсем не то и не так тебе говорю?

Не пропасть бы там, под откос не пойти с пути,
Под сиренный хохот в беспамятстве не уснуть,
И не спутать снадобья, спрятанные в горсти:   
                      люби – забудь.

ГАРБЕР, Марина, Люксембург. Поэт, эссеист, критик. Родилась в Киеве. Эмигрировала в США в 1989 году. Окончила аспирантуру Денверского университета, штат Колорадо (факультет иностранных языков и литературы). Преподаватель английского, итальянского и русского языков. Автор трех поэтических сборников. Публикации в «Гранях», «Встречах», «Интерпоэзии», «Крещатике», «Неве», «Новом Журнале», «Побережье», «Рубеже», «Сторонах света» и др., а также в ряде антологий.