Skip navigation.
Home

Владимир БАТШЕВ, Франкфурт-на-Майне

Владимир Батшев 
Поэт, сценарист, редактор журналов «Литературный европеец» и «Мосты». Редактор и составитель антологии русских поэтов Германии «Муза Лорелея», 2002. Род. В 1947 г. в Москве. Был одним из организаторов литературного общества СМОГ ( Смелость, Мысль, Образ, Глубина ). Автор романа-документа «Записки тунеядца», 1994; «Подарок твой – жизнь» (Стихи), 2005; «Мой французский дядюшка», 2009; «Река Франкфурт», 2009 и др

2014-Владимир БАТШЕВ

                 *  *  *
Я почты ждал три дня.
Мои корреспонденты
молчали, как родня.
Молчанием задета,
болела голова,
букв оказалось мало – 
не те, не те слова
бежали на бумагу.
Шел брак, словесный шлак –
как заболел компьютер!

А почта шла и шла 
кого-то и кому-то.

Но только не ко мне
ничьи летели письма –
вот так среди камней
ручей тек независим.

Так что произошло?
Что это означало?
Роман как дом – на слом,
и начинай сначала?
Окончился завод – 
напился – и под лавку?
Но я вам не завод,
не магазин, не лавка!
А если среди дня
тебе вдруг станет плохо,
ты думаешь, родня
в дневник поставит «плохо»?

Нет, я вам не завод!
Дел накопилась кипа.

Вот друг ко мне идет,
на нем сияет кипа –
он, может быть, хасид
он, может быть, скитался,
а может, он косит
под старого китайца,

а может, он посол – 
с утра вручает ноту,
рыбца крутой посол
предпочитает.
                       Ноту
неверную он взял, 
опять ошибся тоном – 
как в косметичке взял
не ту коробку с тоном.

Растрава ран и снов,
и лампа вполнакала,
растрата старых слов – 
рифм оставалось мало, 
и чтоб не продавать
слова за смысл голый,
я стал им придавать
значение другое.

Размер стучал в ушах,
баллада горевала,
а почта шла и шла
во время карнавала.
И вместе с ней – вот-вот
сокровищем помоек
корабликом плывет
любезный друг-омоним.

Зеркальное стекло
с окошком растворилось.
Мое лицо стекло
и в ливне растворилось.
А дверь закрыть на ключ?
А содрано колено?
На мостовой бил ключ
и водосток колено
пискливо выводил
на зависть переулку,
как будто выводил
собаку на прогулку.

Я плыл и плыл легко
через сомнений мили –
и на душе легко
и дали отворились –
там Куршская коса,
и море на ладонях,
и куцая коса,
что рвалась мне вдогонку,
и осени пора –
очей очарованье,
видать, пришла пора
оправдывать призванье,
сдать в переплавку брак,
дни зачеркнуть крестами,
и свой «законный брак»
отметить под крестами…

…а в церкви служба шла,
и ладан пах кагором…

И почта шла и шла
кому-то от кого-то.



*  *  *

          В. Кононенко

Случится, порой упадешь на траву, 
в отчаянье скрипнешь зубами,
и чувствуешь, что не закончить главу 
и списка врагов не убавить.

Слюной, словно злобой, наполнится рот,
случится: стучатся и требуют,
снует, окликает и в гости ведет,
где мало, где надобно третьего.


Зачем удивляться, замкнуться, пропасть
в квартире, любовницах, выпивках,
и драться за часть, когда можно и всласть
и власти, и лести, и выкриков.

Копаться в прошедшем, ненужном, былом, 
замкнуться, завыть и завидовать –
несбывшимся словом опять напролом. 
Заветы, обеты, забытое…

Давиться, поддакивать, врать, потакать,
грозиться венками, вендеттами,
на узницах улиц свой взгляд спотыкать –
Измайлово, Сокол, Медведково.

Но высмотреть сон –  в зоопарке слона.
Толкнуть я к прошедшему о просьбою! 
Захныкать, заныть, забывая слова,
потом изменить себе с прозою.

*  *  *

Друзья и сверстники мои!
Как сладостно, что мне не снится
страна, где даже соловьи
петь рвутся за ее границы.

Идет, идет пора утрат.
А там, где ты живешь,
туман над городом с утра,
а я считал, что дождь.



                   
 ПИСЬМО

Не лги, мой товарищ, мы не равны,
и не были мы ровня, 
я умер давно для твоей страны, 
как умер ты для меня.

А может, я раньше умер, мой друг, 
когда – в круг – наручников сталь,
когда равнодушно рвался наш круг, 
а ты в окруженье встал.

Похожими, словно глаза подруг, 
мы были друг друга для.
И даже браслет – острили мы – круг,
острили – и круг – петля.

А круг все смыкался, сдвигался плотней,
(кому же я дружбу дарил?) 
и вдруг я увидел: вокруг нет друзей, 
и нету друзей в дали.

С тех пор я один – одинокий волк, 
с волчицей своей в бегах
и знаю одно: ты только завой, 
завоет в ответ пурга.



ИРОНИЧЕСКОЕ

Жара того года

Была ужасная погода –
стояла мерзкая жара.
А два космических урода
вели беседу у костра.
Над ними песни пели ели…
В летучем блюдечке вдвоем
они планету осмотрели
и говорили о своем:
– Какая мерзкая планета!
Дрожу, как листик, я на ней!
Зачем тащились на край света?
Другой, что ль, не было – теплей?
–  Когда мы здесь впервые были –
глушь: ни проехать–ни пройти…
Как звонко мамонты трубили!
А волки, как сирены, выли!
А где волков теперь найти?
– Когда-то при царе Горохе
цвела планета – высший класс!
И охи – наши – охи-вздохи! 
– Ты помнишь, нас кусали блохи!
А где блоху найдешь сейчас? –
спросил один урод – урода,
что пил инопланетный чай.
– Не сберегли они природу! –
– урод уроду отвечал.
Я им сказать хотел про тленье
всего живого, про заквас,
про общество озелененья,
про воды сточные, про газ...

Но им домой лететь полгода,
и сгинули они с утра. –
Была ужасная погода,
стояла гнусная жара.
                                        1987


БАТШЕВ, Владимир, Франкфурт-на-Майне. Поэт, сценарист, редактор журналов «Литературный европеец» и «Мосты». Родился в 1947 г. в Москве. Был одним из организаторов литературного общества СМОГ. Автор книг: «Записки тунеядца», 1994; «Подарок твой – жизнь» (Стихи), 2005 и др