1944 – 2024

Олег Максимов умер. Немолодой был человек, конечно, то есть век его не был коротким, но, конечно, не был он и простым. Достаточно сказать, что он происходил из семьи ссыльных той известной сталинской эпохи… 

Мне не пришлось знавать родителей Олега, знаю только, что их, вместе с Олегом и его сестрой, выслали из Бессарабии в Сибирь, по обвинению в одной из тех статей, каких в те времена, как известно, имелось вполне достаточно и на любой случай.

Оттуда он вернулся в Кишинёв, чуть раньше, чем туда же вернулся и я после пятилетнего своего московского студенчества. 

С самого начала нас объединили стихи. Олег был поэт, что называется, милостью божьей. Для него писательство было так же органично и естественно, как для обычного человека дыхание. Я полюбил его манеру — классически русскую, разбавленную порой густым сибирским диалектом, что вовсе её не портило, скорее, добавляло сочности и жизненной мощи, и отличало от других товарищей по перу. 

Словом, спутать его с кем-нибудь ещё было затруднительно. Он и говорил похоже, ярко, по-сибирски. Не дурак был и пропустить по маленькой, частенько в одной компании со мной. После стихов начинались рассказы, до которых он был великий охотник. Речь его лилась плавно, неторопливо и куда только не старалась она его увести. Он действительно знал, видел и испытал многое не только как бывший ссыльный человек, но и вообще по жизни, — по рабочим делам, а также по студенческим (учился в Лит институте, который периодически бросал, но закончил-таки однажды каким-то чудом), — и по семейным, в чем он тоже знал толк — три жены на тот момент успел переменить и заимел двух детей, а третьего воспитывал в качестве приёмного сына. 

Когда я уезжал в Израиль, он пришёл меня проводить, и было неясно, увидимся ли мы хоть раз когда-нибудь ещё. Въявь это случилось как-то во время моих коротких летних приездов в Кишинёв. Он надеялся тогда, вернувшись из Тоштогола, как-нибудь заново закрепиться в Молдавии. Как я узнал позднее, это у него не получилось, и он уехал на свою вторую сибирскую родину на этот раз навсегда. 

Прошли ещё годы, между Олегом и мной наладилось некое компьютерное подобие дружеских отношений. Он мало изменился, только постарел и чем-то всерьёз захворал. Но держался крепко, мужественно, и продолжал писать. Хотел жить, пожалуй, не меньше, чем тогда, 30 лет назад, когда мы находились в одном и том же городе. 

Писать он стал пронзительно, хотя всё-таки я больше любил его прежние стихи, лёгкие и какие-то воздушные. 

Во время нашего последнего разговора, длившегося, возможно, всего несколько минут, поскольку дольше он не мог обходиться без кислородной маски, он с трудом выговорил — «Да брат, кажется, всё». 

Думаю, впрочем, что это еще было далеко не всё, и что стихам Олега дано прожить немало лет, а может, и вообще не исчезать, по крайней мере во всю ту эпоху, какую Бог определил для такого неблагодарного дела как поэзия.

* * * 

Обыскали и ушли —

От поэта что за прибыль.

Диссидентом нарекли,

Обрекая на погибель.

Не загнали на тот свет,

Не сгноили в одиночке.

Но за много-много лет

Не издал поэт ни строчки.

А когда подналегли

Перестроечные строки —

Демократом нарекли

И прорабом перестройки,

Подсказали много тем:

Напечатаем, отметим…

Не хотел служить он тем,

А теперь не служит этим.

Злости нет, обиды нет,

Как цветок в чертополохе,

Доживает век поэт,

Диссидент любой эпохи.

 * * *

…Плачет вьюга навзрыд безутешной вдовой на погосте,

Страх в оконце стучится, тоска сторожит у ворот,

А в державных палатах пируют заморские гости,

Хлебосольно встречают их наши борцы за народ.

Балыки, ананасы, икорка в серебряном блюде,

Суперзвёздный певец ублажает кремлёвский кабак.

А в российской глубинке больные, голодные люди

Доедают без хлеба больных и голодных собак.

1

Когда встают страданья на крыло,

Душа, как в скит, бежит в воспоминанья:

В самих себе мы ищем состраданья,

Но слабо греет прошлое тепло.

 

Как я страдал! Как жаждал пониманья!

Я был вселенской робостью томим:

Душа болела близостью свиданья —

Не с женщиной, а с городом моим.

 2

Случилось так, что нам пришлось расстаться.

Не обратить течения годов!

Я много лет закручивал пространство

Колёсами машин и поездов.

 

Я знаю, как с налёта с разворота

Судить могли. Не приведи нам бог!

И мой отец с клеймом врага народа

Загрохотал на Северо-Восток.

 

Какой-то друг народа очень просто

Донос в ночи строчил и не ослеп.

Что делать? И, стареющий подросток,

Делил с отцом я тот холодный хлеб.

 

3

Что помнится? Отцовская улыбка,

Когда в горячке я валился с ног.

Слова отцовы: «Это всё — ошибка!

Она ещё откроется, сынок».

 

Вы выжили тогда.  Достало силы.

Уже потом, как сквозь ознобный сон,

Поклялся я у батиной могилы

Таким же быть, каким всегда был он.

 

И долго ещё жизнь меня кружила

По той земле, где батя погребён.

 

4

Как мне жилось? А что бы ни случилось,

Судьбы своей другому не отдам.

То жизнь мне белозубо улыбалась,

То очень хлёстко била по зубам. 

 

Сдавали нервы. Снашивалось тело.

Дела порой врывались даже в сны.

Но счастлив был я тем, что делал дело

На благо человека и страны.

 

Дай бог другим такого жару-пару

Без права на особые права! 

А если говорю высокопарно,

Я выстрадал высокие слова.

 

5

Сейчас иная жизнь, иные нравы.

Зачем о прошлом завожу я речь?

…Есть у людей особенное право:

В минуту злую ближнего беречь.

 

Цените человека в человеке!

Друзей ищите в людях — не врагов!

Любите ближних. Ныне и вовеки

Не вешайте друг другу ярлыков.

 

Самим себе ответчики и судьи,

Как заклинанье, помнить мы должны:

Все личные события и судьбы

Влияют прямо на судьбу страны.

 

6

Убавил скорость запотевший поезд.

Перрон в цвету холодного огня.

Я из вагона свесился по пояс —

Ищу в толпе встречающих меня.

 

Не встретили. Живут своей судьбою.

А может, гложет леность или спесь?

Прощаю всех… Я встретился с тобою. 

Так здравствуй, город мой! Я снова здесь.

 

7

Я снова здесь. Иду проспектом главным,

Что назван в честь великого вождя.

Пусть хлещет вал осеннего дождя,

Я пребываю в состояньи  славном.

 

Привет тебе сыновний, город детства!

Ты не велик, но нет тебе цены:

Ты помогал мне пристальней вглядеться

В большой простор родной моей страны

 

И полюбить её такой любовью,

Что разлюбить потом уже не смог.

Ты стал моей неизлечимой болью

На перепутье судеб и дорог.

 

8

Вот старый дом с детсадом по соседству.

Вон три окна — подобье светлячков.

Смотрю на них, и защемило сердце:

Я проводил здесь время отпусков.

 

Как я стихи слагал у этих окон!

А по ночам огонь вскипал в крови:

Петлёй тогда затягивался локон

Моей несостоявшейся любви.

 

Душа полна взволнованного гула:

Себя винить? Её? Чему помочь?

Но в этом доме первый раз шагнула

Моя кровинка — крохотная дочь.

 

Не стану я виниться перед нею,

Как не могу помочь былой любви.

Но ты, мой город, стал ещё роднее —

По нашей дочке, по одной крови.

 

9

Когда встают страданья на крыло,

Душа, как в скит, бежит в воспоминанья.

Нет! Нас не греет прошлое тепло,

Но часто, когда очень тяжело,

 

Мы вспоминаем м и л ы е страданья,

И – отлегло… Но прочь воспоминанья:

В  т а к и х  воспоминаньях  зреет зло —

От беспощадной сути отступленье.

 

Пускай меня приводит в исступленье

Не пепел слов, а пламя наяву —

Да здравствует горенье, а не тленье:

Коль я страдаю, значит, я живу.

 

Что ж, будем жить, покуда хватит силы,

Без права на особые права.

А если говорю сейчас красиво, –

Я выстрадал красивые слова.

1979, 1986

 

* * *

Непонятных теней пантомима.

Незнакомых людей толкотня.

— Жизнь чужая проносится мимо?

— Нет, ко мне, от меня, сквозь меня.

С головою меня погружая,

Вихрем тащит в простор бытия...

— Но чужая, чужая, чужая!

— Но моя, но моя, но моя!

 

* * *

Безмятежно любуясь собою,

Исторгая таинственный свет,

Будто идол, возник над толпою

Белокурый веселый поэт.

Он возник, как цветок за сараем,

С новым словом на юных устах,

И земля ему кажется раем,

Вся в забавах, любви и цветах.

Он пока что играет судьбою

На распутье грядущих дорог,

Но уже пронеслось над толпою

Это сладкое слово: пророк!

Он пока что не ведает срама,

Он пока что вовсю знаменит,

Он восходит ступенями Храма,

А, быть может, нисходит в Аид.

 

* * *

Он наступил на древний мох,

Крапленый сединою,

И услыхал печальный вздох,

С тоскою нутряною:

«Зачем явился ты сюда,

Жестокий царь природы?

Ты не оставишь и следа

Нетронутой свободы».

Действительно, зачем он лез

В нехоженые хмари?

...И вздрогнул неразумный лес,

Страшась разумной твари.

 

* * *

Сердце занялось. Качнулась хата.

И тогда он вышел на крыльцо.

В теплую окалину заката

Окунул холодное лицо.

Поклонился клеверному полю.

На пенечек сел под тополя.

Сняв ошейник, отпустил на волю

Верного цепного кобеля.

Сладил в головах горшок с цветами.

Покрестился. Лёг под образа.

А потом спокойными перстами

Сам себе закрыл глаза.

 

* * *

Глаза глядят, как два ствола

Из-под крутых бровей:

— Я за свободою пришла!

— За чьей? — Да за твоей.

А он берет её в ножи:

— Да ты сошла с ума!

И кто такая ты, скажи?

— Я жизнь. Я жизнь сама.

А он в притворстве, как в мольбе:

— О чем нам говорить?

— Свободу я убью в тебе,

Свободу зло творить.

Слезой зашёлся он всерьёз,

Захохотал навзрыд.

А тот единственный вопрос

До сей поры открыт:

Сумела ль жизнь осилить зло

Да ближних оберечь —

Кому в той схватке повезло?

...Так вот о том и речь.

 

 * * *

Она глядела на меня

Из дебрей бытия,

То привечая, то гоня —

Ее страшился я.

Я королеву видел в ней,

Она во мне — раба.

Но жить мне с ней

До крайних дней –

С тобой, моя судьба.

Не жалкий раб, не госпожа,

А просто мы вдвоем,

Как бы по лезвию ножа,

По кромке дней идём.

Олег Ефимович Максимов (1944, Кишинёв –2024, Таштагол, Кузбасс) – русский поэт.  В 1948 году был депортирован с родителями в посёлок Спасск Таштагольского района (ГОРШОРЛАГ). В 1962 году вернулся на Родину, отслужил в армии, а потом снова отправился в Кузбасс: работал литсотрудником в газете «Красная Шория», специальным корреспондентом в газете «Красноярский рабочий», публиковался в альманахе «Огни Кузбасса». С 1974 по 1977 год был уполномоченным в Бюро пропаганды художественной литературы Союза писателей РСФСР по Кемеровской области. Затем вновь уехал в Молдавию, где в Кишинёве были изданы его первые поэтические сборники. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького в Москве, вернулся в Кузбасс. В 1987 году принят в ряды Союза писателей СССР, позже стал членом Союза писателей Молдавии и России. Олег Максимов – автор одиннадцати поэтических сборников и трёх книг прозы. Был членом редколлегии журнала «Огни Кузбасса», в 2017 году стал Лауреатом Премии Кузбасса.