Skip navigation.
Home

Навигация

Связь времён 10 выпуск-БОБЫШЕВ, Дмитрий

                  БАНТ

Былого перехлёстнутые плети,
начала и концы ещё не бывших лет
и наши дни, связующие…
— Спеть ли
с таким узлом на горле?
— Да…
— Нет,

ты напрасно мешкаешь и мнёшься:
отнюдь не наобум — тебе звучит набат,
чтоб душу выдернуть из-под телесной ноши.
— На что
она теперь? Сгодится лишь на бант.

— Бант
всеми нашими, увы, давно уж об-иронен.
В быту он странен. Означая свих,
бант — это бунт. За то поэт Ерёмин
его-то и носил, чужой среди своих.

И было нелегко блондину-футуристу
стоять на самости (а виделось: хоп хны).
— Но душу?
Ведь она ж потом не повторится,
хоть что напяливай, хоть силуэт страны.

Но этого не трожь! А ты — лишь бы:
— Заметьте!
Готов на всё стареющий артист, —
на выходку, на выход, вплоть до смерти.
Гнилой ли апельсин, аплодисмент ли, свист, —

что б ни было, сойдёт под занавес финиты.
Поправив бант на опорожненной груди:
— Кхе-кхе,
полупочтеннейшие, вы уж извините,
мы будем и позорищем горды.

Среди своих, да и чужих — чужие,
никем из вас не выносимые на дух…
— А те
старушки италийские — чи живы
на пьяццах у скульптурных деревух?

— Ну, те-то
не о нас. А тут иная пьеса:
бант распушив, кривляется паяц,
что исписался и совсем испелся,
и — упоён собой, провала не боясь.

Но бух! — и к лабухам. Из оркестровой ямы
взываешь к небесам:
— Отверзнись, твердь!
Оттуда прозой:
— Что шумишь, и кто ты, окаянный?
— Цыплёнок жареный, —
вот правильный ответ.

Пройдусь по Невскому, чтоб крепче всех эссенций
слова слились в последнюю строку,
что с клёкотом уже летит из сердца —
моё прощальное:
— Кукареку!

Урбана, Иллинойс, июнь 1991
 


     ВЛАДИСЛАВ И НИНА

Стон: – Нина! Ну вот мы и вместе.
Ты тоже лишь нуль земляной.
Теперь уж не смей- и не змейся,
как негда, бывало, со мной.

Тебя я, как ты, не покину.
А ведь оставляла меня,
и видел я выю и спину
в рассвете безлюбого дня.

Я сам, этой твердой науки
усвоив низы и азы,
в ее круговые поруки
ввязался обрывами уз.

И разом для нег и на пытку
готовилось – эдак и так –
и тукало, тычась к напитку
любовному, сердце-кулак.

Лета улетали, все – в Лету…
Но помнилась, мучилась мысль:
– Неправда, неправильно это,
и ежели жжет – разожмись.

Как роза раскройся, как надо:
в бредовый и брачный союз
с населием райского ада,
с личинками звезд и медуз

по Босху сцепляясь… А разве
ночной и прелестный улов
не ад? Но, как сказано, «райский»,
и тот же зверинец – любовь.

Тобою налюблено столько,
и мною настраждено столь,
что было в разлуке жестоко
держать от лелеянья – боль.

То ль, это ль – а сущность едина.
Сливаются в радужный сплав
косая красивая Нина,
кривой молодой Владислав.

Шампэйн, Иллинойс, ноябрь–декабрь 1993


СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК

Счастливый человек поцеловал в уста
Венецию, куда вернулся позже.
Такая же! Касаниями рта
ко рту прильнула тепло-хладной кожей.

Приметы на местах. Лев-книгочей;
зелено-злат испод святого Марка,
а мозаичный пол извилист и ничей:
ни Прусту, никому отдать его не жалко.

Ни даже щастному, счастливому себе.
Или – тебе? Поедем «вапореттом»,
и вверим путь лагуне и судьбе,
и дохлым крабиком дохнёт она, и ветром.

По борту – остров мёртвых отдалён:
ряд белых мавзолеев. Кипарисы.
Средь них знакомец – тех ещё времён –
здесь усмиряет гневы и капризы

гниением и вечностью. Салют!
Приспустим флаг и гюйс. И – скорчим рыла:
где море – там какой приют-уют?
Да там всегда ж рычало, рвало, выло!

Но не сейчас. И – слева особняк
на островке ремесленном, подтоплен…
Отсюда Казанова (и синяк
ему под  глаз!) в тюрягу взят был во-плен,

в плен, под залог, в узилище, в жерло, —
он дожам недоплачивал с подвохов
по векселям, и это не прошло…
И – через мост Пинков и Вздохов

препровождён был, проще говоря…
А мы, в парах от местного токая,
глядели, как нешуточно заря
справляется в верхах с наброском Рая.

Она хватала жёлтое, толкла
зелёное и делала всё рдяно-
любительским, из кружев и стекла,
а вышло, что воздушно-океанно,

бесстыдно, артистически, дичась…
Весь небосвод – в цветных узорах, в цацках
для нас. Для только здесь и для сейчас.
В секретах – на весь свет – венецианских.

         май 2001,   Шампейн, Иллинойс


        НОКТЮРН

Звёзды – это мысли Бога
обо всём, о нас:
обращённый к нам нестрого,
но – призор, наказ.

Свет осмысленный – от века
и сквозь век – до дна.
Заодно – души проверка:
а цела ль она?

Не совсем без порицанья,
прямо в нас и вниз
льются светлые мерцанья
как бы сквозь ресниц.

Это – звёзды, Божьи мысли,
святоточья течь.
Поглядеть на них – умыться
перед тем, как лечь.

Знаю: взрывы и пульсары,
лёд и гнев огня.
Может быть, такой же самый
такт и у меня?

Я ль тогда, как белый карлик
в прорвах чёрных дыр,
вдруг – случайный отыскал их
смысл: зенит, надир?

Этот знак, души побудка,
Божья звездоречь
обещают: будут, будто,
ночь меня стеречь.

Ну, а днём что с ними делать:
карту Мира смять?
Было мук у Данте – 9.
у меня – их 5.

5 неправых нетерпений:
чтоб сейчас, и здесь
непременно, и теперь, и –
«бы», – чтоб стало «есть».

И, мою смиряя малость,
в душу луч проник,
чтобы гнулся, не ломаясь,
мыслящий тростник.