Виталий АМУРСКИЙ

                 В ПРЕДДВЕРИИ «ТРЁХ МИРОВ»

  

    Как кто-то становится учителем или рабочим, врачом или дворником, инженером или пастухом? Однозначного ответа на подобный вопрос, каким бы простым он не казался, не существует. Ещё труднее, может быть, ответить на то, как в человеке – независимо от того, кто он по профессии и каково его социальное положение, просыпается художник, музыкант или поэт, писатель? Разве что, начиная копаться в своём прошлом, каждый может попытаться найти ответ, который, впрочем, никогда не станет идентичным для другого. В этом смысле автор этой книги не исключение. Когда я попросил Сергея Ярового рассказать об истоках своей тяги к стихам, то мне показалось, что ему гораздо проще говорить о сложнейших вопросах биологии или корейском буддизме, чем о себе. О себе? Да, ибо любой разговор с поэтом о стихах – а он поэт настоящий – всегда прежде всего о нём самом. О себе давнишнем, недавнем и сегодняшнем. В мире людей, в пространстве тех или иных пейзажей, реальных или воображаемых, в звуках шумов или в тишине, в речи человеческой или природы / воды, ветра, листьев…/…

    Но всё же, хотелось мне понять, в школе ли, в конце 1970-х – начале 80-х, когда на уроках литературы нужно было, к примеру, читать Пушкина и Лермонтова, или в иных условиях и обстоятельствах – допустим, когда он уже учился в аспирантуре Академии наук СССР, – пробудилась в нём тяга к слову звучащему? И тут вдруг выяснилось, что ни тот, ни другой классик его никогда не трогал, оставлял равнодушным, а первое имя, которое он назвал, оказалось вообще не русским – Уолт Уитмен. Не знаю, правда, в переводах ли Чуковского или кого-то ещё; может быть, сам он попробовал постичь высоты мыслей и мастерства великого американца, – но дело даже не в этом. Уитмен захватил его своим размахом, своей вселенной, пробудил в нём желание выразить что-то важное на тот момент – своё. В то время, кстати, Сергей, которого после первого курса Донецкого государственного университета, в 1983 году, «забрили» в армию, как многие ровесники, подвергся той прекрасной болезни, которая именуется любовь. 

    Стихи и военная служба, рядового, по меньшей мере, вещи не всегда легко совместимые. Особенно, если рядом нет друзей общей культуры. Смешно и печально было узнать, как прятал он свои стихи под погоном, да и подписывал их на всякий случай чужим именем. То есть, смешно и печально – это теперь. Тогда же, как я понимаю, всё было иначе – жёстче, злее. Молодая злость, к тому же, особая. Со своими крайностями. Сергей ищет слова, чтобы пояснить мне это, но я понимаю его и без них. 

    Не знаю, как пережил он то время. Но чувствую – тяга к тому, чтобы спрятать глубокие мысли, откровенные представления о красивом, добром возникла именно там: в советской казарме, под погоном… И думается мне, читателю «Трёх миров» это обстоятельство может помочь – нет, не лучше понять какие-то отдельные стихи в книге, которую он держит в руках, но то, что ему, этому читателю, автор доверил что-то очень дорогое, личное. 

    В стихах Сергея место и время остаются как бы вне его творческих забот, но мысленно накладывая на его тексты ленту его биографии, ощущаешь некую невидимую взаимосвязь между ними. Впрочем, он не повествует ничего о рабочем посёлке на Донбассе, где в 70-х был школяром; не рассказывает о том, как с мамой ходил в местную библиотеку, принося оттуда в авоське горы книг, которые ими перечитывались за считанные дни; не вспоминает о том, как находил в продаже болгарские и польские журналы, открывавшие для него те горизонты культуры, которая отсутствовала на родине – в угасающем уже СССР… Иностранные языки, между тем, ещё нужно было осваивать!.. Главное же: эти его чтения, открытия были, между тем, подлинными ступеньками, ведущими к пониманию и осознанию мира, уходящего за горизонт. 

    Не уходя в стихотворчество, он вместе с тем рос именно как поэт. Или, если угодно, в нём рос поэт. Рост – это то, что проследить глазом невозможно. Даже бамбук, который в считанные часы набирает метры. Культура, слово, прорастающие в человеке и, в свою очередь, поднимающие его, делающие его выше, явление того же ряда. Даже, может быть, более сложное. Подчас – парадоксальное.

   Парадокс, кстати, оказался для Сергея в том, что именно благодаря той самой армии, где зародилась в нём привычка к некоторой скрытости, – речь тут идёт именно о стихах – он получил возможность вдохнуть в себя воздух Востока, проникся любовью к мягким линиям его степей, холмов, переходящих в горы. Рассказывал он об этом так:  

    «Служил я недалеко от Китая и Монголии, и там, в воинской части, были книги по истории китайской поэзии, много литературы по истории Китая и Японии, их культуре, классические исследования Николая Конрада по истории японской литературы. Невероятное богатство! Никому, кроме меня, они за все годы там, вероятно, не понадобились. Думаю, что эти книги попали туда случайно, армейская библиотека их не заказала бы. Их отдала туда, за ненадобностью, какая-нибудь районная библиотека, в порядке «шефской помощи» родной армии. По ним в университетах учатся узкие специалисты, зачем эти книги солдату? Даже офицеру! Так что именно из этих серьёзных монографий получил настоящее развитие, существовавший и до этого, мой интерес к Дальнему Востоку и его традициям» ...

    О том, что почерпнутые там им знания и представления о великой литературе и культуре оказались, в самом деле, великолепными я, помнится, убедился в то время, когда мы познакомились. Это было в Париже, кажется, в 1995 году, тогда он как специалист в области генной терапии рака работал в научном центре престижной больницы Питье́-Сальпетрие́р. И в центре нашего общего интереса – а встреча оказалось случайной – оказалась не наука, от которой я всегда был далёк, но книга стихов японских трёхстиший «Летние травы»: Басё, Бусона и Иссы в переводах Веры Марковой… Конечно, я ценил этих мастеров, и всё, что делала для русского читателя Вера Маркова, равно как Александр Гитович, однако в отличие от меня Сергей, с которым мы тогда разговорились, явно ощущал этот особый мир Азии глубже, лучше, тоньше… Слушать его было не только интересно, но поучительно. И надо ль было удивиться тому, что через несколько лет, из Америки, он прислал мне в подарок свою, написанную на английском языке, книгу Sitting Meditation in Won Buddhism: Digging to the Roots (Сидячая медитация в Вон-буддизме)! Понятно, что прямого отношения к поэзии публикация эта (явившаяся результатом его учебы в корейском вузе Пенсильвании) не имела, но она засвидетельствовала глубину его интересов и знаний. Хотя, спрашиваю я себя, а можно ли провести отчётливую грань между прикладной медитацией, которой посвятил несколько лет Сергей, и его собственными стихами? Не всеми, но многими… 

    Ученый биохимик и поэт Сергей Яровой – это прочная связка, о ней есть замечательная публикация Игоря Михалевича-Каплана, поэтому повторяться о сказанном мне нет смысла. Не сомневаюсь, впрочем, – тем, кто захочет понять стихи Сергея, научный аспект его биографии окажется наверняка не лишним. 

    В одном из писем, по поводу моего желания нащупать то главное, что всё-таки он нашёл именно в поэзии, он ответил: «Импульс к написанию стихов – необъясним. Есть необходимость, потребность, а корни всего этого – в истории человечества, в его потребности выкричать свою боль, психотерапевтические корни, может быть. Некоторые пишут для славы, некоторые – для истории, некоторые – чтобы устроить мир в соответствии со своими взглядами, пусть хоть маленький мирок. Создают свои Вселенные. Я писал сначала в шутку, потом – когда мне было плохо. Чтобы писать настоящие стихи, надо страдать. В какой-то момент моё ощущение страдания стало настолько невыносимым, что я и писать стихи бросил, понял, что надо остановиться, иначе психика этого может и не вынести. Потому что образовывается замкнутый круг: страдание – стихи – усиление страдания – улучшение стихов. И так до… нет, не бесконечности, – до срыва в пропасть… Вот вам – мои истоки. Вернее, один – страдание. От нечеловеческого страдания – нечеловеческие стихи. Только буддизм и спас…».

    Подобное – нет, не понимание и/или ощущение поэзии, а – больше – мироощущение через неё – комментировать невозможно. Оно само по себе бесконечно, бесспорно для высказывающего, ибо его собственный опыт такой, а не иной, хотя мотиваций для стихосложения существует, конечно, значительно больше. Однако, соглашаясь с Сергеем в основной его мысли, или несколько дистанцируясь от неё, оставаясь при этом в её русле, я добавил бы к фразе о том, что для написания настоящих, сильных стихов подчас необходимо не только страдание, но и/или сострадание, лучшие нравственные образцы которого в русской гражданской прозе тянутся от Радищева к Гоголю, от Достоевского к Чехову, в поэзии – от Некрасова к Есенину, к Ахматовой времени создания «Реквиема»… Страдание и сострадание – сёстры неразлучные.  

    Однако они всегда – внутри слова, фразы, текста. Или даже в ритме строк, который сам по себе определяет подчас общее настроение произведения. Внимательно вчитайтесь – всмотритесь в глубину стихов Сергея, и, не сомневаюсь, в том или ином месте вы почувствуете это. 

     Но когда всё же начинается биография поэта? С того ли времени, когда он пишет, или с момента первой публикации? А если публикаций вообще не было? Никакой очевидности тут, на мой взгляд, не существует. Впрочем, что касается Сергея Ярового, то сам он датирует своё «поэтическое рождение» 1981 годом, а первыми публикациями называет те, которые состоялась в парижской газете «Русская мысль» в феврале 2000-го и в августе 2002-го года. Знаменательно при этом, что стихи он в эту редакцию не отправлял, их где-то или через кого-то, без него, нашла Наталья Горбаневская. Увы, сейчас узнать подробности у неё самой невозможно, но то, что поэт большой, прекрасный заметила стихи Сергея и опубликовала их – факт сам по себе замечательный. Вкус, требования у Горбаневской к поэзии были на высочайшем уровне. 

    С тех пор, понятное дело, воды утекло немало. Сергей прекрасно подтвердил своё место в русской поэзии публикациями в США, в филадельфийских «толстых изданиях» "Встречи" и "Побережье", в калифорнийском "Связь времен", в разных газетах. Печатался в издаваемом в Германии журнале "Литературный европеец". Его стихи в авторском переводе вошли в англоязычный сборник Invoking the Muse в 2004 году.

    Ну, и вот, наконец, первая книга… Поэтические сборники, как известно, никто не читает по порядку. Открывают наугад. В одном месте, в другом. Но на какой бы странице читатель «Трёх миров» не прикоснулся взглядом к строкам, мне думается, он встретит не просто замечательного автора, а также умного, интересного собеседника, способного пригласить его в пространства, которые столь своеобразно умел передавать лишь нидерландец Мауриц Эшер. Не случайно, видимо, его графика нашла место в оформлении этого издания. 

    Впрочем, утверждать что-либо в данном случае мне не хочется, ибо всякое творчество – есть своего рода тайна, которая лишь кажется открытой.