Мне так хотелось бы написать о своих бабушкaх, но ни одну из них я не застала в живых. Случай, думаю, не такой уж редкий для моего поколения. Мамина мама, Соня (Шифра) Перельман (Майстер) умерла в 47-м году, от инфаркта, в Ленинграде, пережив первую блокадную зиму, эвакуацию, и возвращение в полуразрушенный город. Ей было всего 59 лет. У многих Майстеров сердце было слабое, мамин сводный брат, Абрам (Абраша) умер от инфаркта, не дожив до шестидесяти, любимый двоюродный брат, Альберт, ушел в 65 лет. Им не досталась американская медицина. Но я отвлеклась.

Другая бабушка – Муся Эскина (Блантер), в честь которой меня назвали Мариной, была родом то ли из Хотимска, то ли из Почепа, Брянской области. В семье было пять дочерей и сын. Композитор Матвей Блантер приходится моей бабушке двоюродным братом. В семье ее брак с Евсеем Эскиным считался неудачным, его не любили. Не знаю почему, но брак распался, и Муся, забрав двух сыновей, уехала в Ленинград к старшему сыну, который туда перебрался раньше. Муся работала на фабрике и получила комнату в коммунальной квартире на Адмиралтейской набережной. Постепенно все сестры тоже перебрались за ней в Ленинград со своими семьями.

     Муся умерла в 1928 году от стрептококковой ангины.

Моему отцу тогда было всего 9 лет. Он остался на попечении брата, Михаила, который уже работал и учился в техникуме. Самый старший брат, Eвсей, который первым из всей семьи переехал в Ленинград, к этому времени уже был в ссылке в Казани со своей гражданской женой. Их сослали в конце 20-х, как троцкистов. А в 1937 году он был повторно арестован уже по 58-й статье и вскоре расстрелян. К сожалению, мне не известно были ли у него дети. Про его судьбу я узнала из базы данных общества «Мемориал». 

Мой отец и уцелевший дядя Миша так ничего и не узнали о судьбе старшего брата. Мишу арестовали в 36-м, перед принятием новой конституции, «для порядка». Отцу тогда было 17 лет. Он остался жить в принадлежащей им с братом комнате, в большой коммунальной квартире на Адмиралтейской набережной. 

В эту комнату меня принесли из роддома в 1954 году. А тогда, в 1936-м, в этой же квартире жила семья папиной тети, три поколения в одной комнате, у них своих забот хватало. Отец проводил все свободное время в библиотеке. Учился он в бывшей Петершуле. Педагоги, многие работавшие там еще с дореволюционных времен, не знаю как проведав о его обстоятельствах, подкармливали парня и помогали находить уроки, он подрабатывал репетиторством. Отец всегда отлично учился, окончил школу с золотой медалью, был премирован велосипедом и получил возможность поступать в ВУЗ без экзаменов. С золотой медалью была отдельная история. На нее было несколько претендентов, но на выпуск полагалась только одна. Наиболее близким «соперником» отца был Глеб Деген, более известный ленинградским любителям поэзии как Глеб Семенов, поэт и руководитель знаменитого литературного объединения. У него учились несколько поколений ленинградских поэтов и литераторов, в том числе Александр Кушнер, Глеб Горбовский, Виктор Соснора, Яков Гордин, Михаил Яснов и другие. К 37-м году, когда папа кончал школу, отец Глеба Семенова уже был арестован, но у Глеба были мать и отчим, чью фамилию его убедили взять после ареста отца. Положение его было относительно благополучным и руководство школы, видимо, решило, что медаль, при прочих равных, больше «пригодится» безродному космополиту Вите Эскину. Так или иначе, отец поступил на физический факультет Ленинградского университета, который он успешно окончил в июне 1941 года, после чего записался добровольцем на фронт. Но это уже совсем другая история.

Немного больше я могу рассказать про бабушку Шифру Майстер, или, как ее называли в семье, Соню. Про нее и семью Майстеров я кое-что знаю от мамы, рассказы которой слушала много лет, и чем дальше, тем более они становились интересными и глубокими. Да-да, к моим пятидесяти годам мама невероятно поумнела, как в известном анекдоте. 

В большой еврейской семье купца Лейзера-Липы и Ханны-Этель Майстеров было 11 детей. Все они дожили до взрослого возраста. Нескольких братьев я еще застала в своем раннем детстве. Соня была седьмым ребенком, к этому времени семья была уже весьма благополучна и давно жила в Киеве, детям брали кормилицу. Одевали ее в псевдорусский наряд, a la Васнецов. Кокошником от этого наряда моя мама играла до войны в Киеве. Соня, как и другие девочки в семье, училась в частной гимназии, но не очень прилежно, сохранился ее аттестат. В нем почти все оценки – удовлетворительно, кроме математики. Она признавалась дочери, что была влюблена в учителя, и это, естественно, стимулировало ее занятия. 

Однако такой аттестат давал выпускнице возможность стать гувернанткой. По окончании гимназии работать у Сони не было необходимости, к тому же ее очень быстро выдали замуж. Дело в том, что за младшую ее сестру и дорогую подругу, Маню, еще гимназистку, посватался Израиль Пехович, сын богатого мануфактурщика. Манечка была очень хороша собой и всегда считалась в семье умницей. Семейная легенда гласит, что немалой цены и красоты бриллиантовое кольцо жених надел ей на палец, испачканный чернилами. Но в порядочной семье было не принято, чтобы младшая сестра выходила замуж раньше старшей. (Вспомните историю Рахели и Леи). И Соне быстро подыскали жениха, не богатого, зато ученого. Лазарь Клячко был молодым врачом, красивым, хорошо образованным, подающим надежды, и, как потом оказалось, весьма нетривиальным во многих отношениях. Это был странный брак, молодые, видимо, плохо понимали друг друга. Мелкобуржуазная среда Сониных подружек раздражала молодого интеллектуала, который кроме того, что активно занимался врачебной практикой, еще писал рассказы на иврите. Соня не знала иврита, она даже идиш не знала, в семье говорили по-русски, особенно молодежь, в гимназии она учила французский. 

     Миловидность молодой жены и ее приданое не всегда сглаживали эти разногласия. В семейной истории остался эпизод, когда, приглашенный на вечеринку к одной из Сониных подруг, Лазарь за столом то ли по рассеянности, а скорее всего нарочно, выложил себе на тарелку всю черную икру из вазочки. Соня, конечно, готова была сквозь землю провалиться. Подобную, но куда более рискованную эксцентричность он проявлял и во врачебной практике. Как и многие молодые врачи в это время, он увлекался опытами замечательного доктора Шарко и начал лечить гипнозом психосоматические расстройства. Все было бы хорошо, но одной своей молоденькой пациентке, лечившейся перед свадьбой от заикания, он зачем-то внушил обязательно явиться в день свадьбы к нему в приемную, она и прибежала туда в белом платье с фатой, не очень понимая зачем она это делает. Был скандал, и даже заметка в киевской газете. Это могло бы возможно несколько повредить его врачебной карьере, но тут началась Первая мировая война и доктора Клячко призвали в армию. 

У молодых уже был сын Абраша. Бабушка рассказывала маме, как перед родами, почувствовав первые схватки, она прихорошилась, подкрасила губы. Роды должен был принимать дома молодой врач, друг мужа. «Представляешь, как я потом выглядела с этой помадой», - со смехом повторяла она маме, которая была студентом медиком и кое-что уже могла себе представить.

     Незадолго до начала войны Соня с маленьким Абрашей отправилась на курорт в Германию. Получилось, что супруги разлучились надолго. На курорте отдыхающие очень тепло отнеслись к симпатичной молодой русской с очаровательным мальчиком. Но как только началась война, бывшие знакомцы сразу от них отвернулись. Соню с Абрашей могли интернировать, как представителей вражеского государства. Деньги в банке сразу заморозили. После многочисленных мытарств Соню выручила сестра Манечка, которая тогда с мужем и маленькой дочерью обосновалась в нейтральной Швейцарии. Там они прожили вместе до 1916 года, когда Соня, обеспокоенная известиями о болезни матери, вернулась в Киев. Другой причиной ее возвращения был командирский характер сестры, хотя и горячо любимой. По-видимому, швейцарские «гастроли» были последним по-настоящему безмятежным периодом в жизни Сони. Вернувшись в Киев, она уже не застала мать в живых. 

Муж еще был на фронте. Он возвратился только в 1918 году. В Киеве в это время было голодно, свирепствовал тиф. Лазарь лечил всех и, говорят, заразился тифом от нищего студента. Он умер, оставив беспомощную Соню с десятилетним Абрашей. (Подумать только, в этом же самом году Осип Мандельштам познакомился в Киеве со своей будущей женой, Надеждой). Помогала им вся дружная семья Майстеров, но ни о каком достатке не могло быть и речи. В 1923 году Соню просватали за немолодого, но очень порядочного и доброго человека, Ефима Перельмана, который стал отцом моей мамы, моим дедушкой, но и его мне тоже не довелось увидеть. Через год у них родилась дочь Анна. Я очень мало знаю о дедушке Ефиме, сохранилась дореволюционная фотография большого кабинета, где в центре за солидным столом сидит Ефим Григорьевич, а по обеим сторонам за столами поменьше его помощники. Он, вероятно, был управляющим имением какого-то серьезного землевладельца, возможно, поляка. Ефим Григорьевич старался, как мог, обеспечить семью, работал бухгалтером, уезжал на заработки аж в Архангельск, конечно, приходилось скрывать свое дореволюционное прошлое. Соня, теперь уже Софья Филипповна, с уже подросшим Абрашей и Аней жили в просторной комнате, бывшей гостиной, в квартире, которая когда-то была частью ee приданого. Абраша, вскоре после рождения сестры, решил перебраться в Ленинград, куда его звали родственники отца. Но бедной бабушке Соне и на этот раз счастье, хоть и трудное, улыбалось недолго. Ефим Григорьевич скончался от рака желудка, когда Анечке было всего 13 лет, в 1937 году. Семья осиротела, лишилась кормильца. Но последовавший за этим переезд в Ленинград спас бабушку и маму от Бабьего Яра.

     Абраша, обожавший мать и сестру, после смерти отчима твердо решил перевезти их к себе в Ленинград. Он, собственно, стал «отцом» моей маме на долгие годы. После невероятной серии обменов, все они оказались в Ленинграде, на улице Марата, в двух комнатах не очень большой по тем временам коммунальной квартиры. Мама упоминала, что в соседней квартире на этом же пятом этаже в двадцатые годы жил Дмитрий Шостакович. Известно, что он приезжал после войны посмотреть на свою старую квартиру, но лифт в доме, как всегда, не работал, а подняться на пятый этаж он не мог. Так и уехал не солоно хлебавши. 

Несколько лет перед войной были относительно спокойными для бабушки Сони. В Ленинград в это время вернулась ее любимая сестра Манечка с семьей. Они всегда были очень привязаны друг к другу. И брат Миша тоже перебрался в Ленинград. Его, старого холостяка, наконец женили на замечательной женщине, вдове. Раиса Ивановна Матвеева стала потом моей единственной «бабушкой». У нее не было детей, и она с одинаковой любовью относилась к своим внучатым племянницам, как со стороны русской родни, так и со стороны мужа.

После переезда из Киева бабушка Соня даже немного поработала в регистратуре поликлиники, почерк у нее был очень хороший. Работа ей нравилась. Но Абраша настоял на том, чтобы мать не работала. Ему казалось, что так будет приличнее. Бабушка вела хозяйство, что было непросто, учитывая их мизерные средства, она была очень доброй, как теперь говорят, неконфликтной, и замечательной кулинаркой, изобретала вкуснейшие блюда из немногочисленных доступных продуктов. 

Главной ее гордостью была Анечка, которая училась на одни пятерки, получала грамоты, Абраша был опорой и главой семьи. Летом 1941 года Абраша достал ей путевку в Дом отдыха под Ленинградом. Она никогда не была в доме отдыха. Первым днем в путевке значилось 22 июня. Утром Абраша привез ее в Сиверскую, они уже сдали ее паспорт и получили курсовки... Тут стало известно, что началась война. Директор дома отдыха настаивал, чтобы приехавшая смена оставалась, Абраша тоже убеждал мать, что ничего страшного не происходит, не следует поддаваться панике. Но Софья Филипповна, помня свои несчастья 14-го года, проявила несвойственную ей твердость характера и решительно сказала, что она немедленно едет домой. Директор не хотел отдавать паспорт, так они и вернулись вечером домой без паспорта. 

В квартире номер 8 по улице Марата 9 они с Аней и Абрашей чудом пережили первую блокадную зиму. Мама немного рассказывала мне о блокадной зиме, но еще лучше написала об этом в небольших очерках, частично опубликованных в израильском альманахе «Время вспоминать». У Ани и бабушки Сони был «иждивенческий» паек, те самые 125 грамм хлеба в день. Да и хлеб-то уже в декабре-январе больше чем наполовину состоял из жмыха и каких-то еще добавок. Благодаря Абраше они были приписаны к столовой Дома Архитекторов, где «отоваривали» остальные составляющие продуктовых карточек. Это было огромное везение, потому что отоварить «жиры» и «крупы» практически было невозможно. В столовую ходила Аня, там она съедала горячий «суп», состоящий из жижицы и нескольких гороховых чешуек. Все остальное складывала и сливала в судочек, который потом приносила домой, его содержимое делили на три равные части. Но этого бы не хватило, чтобы пережить зиму. Спасла их всех посылка, присланная с фронта давнишним другом Абраши, Семеном Штейнбергом, который был начальником аэродромного строительства Ленинградского фронта. Мама уже не помнит, как они узнали о посылке, помнит только, что они привезли ее с бабушкой Соней на саночках, кажется, с Васильевского острова. Абраша к этому времени, уже побывав в стационаре для дистрофиков, практически не ходил. В небольшой посылке были настоящая мука и масло. 

     Это помогло им продержаться до весны 1942 года. В апреле Анечка начала опять ходить в школу, там немного подкармливали. А летом состоялся выпуск. На выпускной фотографии в первом ряду сидят изможденные учителя. За ними в два ряда стоят 12 выпускников, из них только четыре мальчика. Одного я хорошо знаю, это мамин друг, а потом большой друг нашей семьи – Илья Шмерлинг. Его не взяли в армию из-за чудовищной близорукости. Еще несколько фамилий, написанных на обороте фотографии маминой рукой, мне знакомы по её рассказам. Большинство мальчиков правдами и неправдами ушли на фронт еще осенью и почти никто из них не вернулся. Многие погибли почти сразу на Ленинградском фронте. Потом оказалось, что один из маминых одноклассников служил в той же танковой бригаде, что и мой отец. Он как раз выжил.

Кто-то смог эвакуироваться, одна из девочек стала зенитчицей на Ленинградском фронте. 

     Еле живая Аня, всегдашняя отличница, получила золотую медаль. Это означало, что она имела право эвакуироваться с матерью и продолжить учебу. В августе 42-го они с бабушкой Соней вместе с другими счастливчиками пересекли на барже Ладожское озеро под бомбежкой. На берегу их встречали, раздали по миске каши и буханке хлеба. Хорошо, что они знали, все сразу есть нельзя. Несколько человек с их баржи не выдержали, и это кончилось для них трагично. Дальше, по железной дороге с большими трудами добрались они до Уфы. Туда был эвакуирован Московский Медицинский институт, в котором Ане предстояло учиться, и кроме того, там уже жил брат бабушки, дядя Гриша, у него на первые пару недель вновь прибывшие могли остановиться. Потом бабушка нашла угол у какой-то хозяйки, где они и жили до возвращения в Ленинград в 1944-м году. 

     От дяди Гриши дистрофичная Аня заразилась туберкулезом, но это стало известно только через год. Тем временем она пропадала в институте, где было тепло, а все бытовые хлопоты легли на плечи бабушки. Хозяйка дома, где они снимали комнату, была очень груба и обижала бабушку как только могла.

Комната была холодная, угол, выходящий на улицу, зимой промерзал и покрывался инеем изнутри. Но ничего лучше они не могли себе позволить, деньги тратили только на еду. Примерно через год Аня, по ее словам, вдруг заметила, «что когда она видит хлеб, ей не хочется его тотчас же съесть», это было странно, она уже была студенткой второго курса, понаблюдала за собой и пошла к профессору на консультацию. Он даже не стал ее осматривать, сказал просто, что у нее «болезнь» второкурсницы. Но еще через несколько месяцев у нее обнаружили каверну в легком. 

После больницы и санатория, который ей выхлопотал бесконечно ее любящий брат, Аня немного ожила и продолжила учебу. 

Блокада Ленинграда была снята 27 января 1944 года, и уже летом бабушка Соня с Аней вернулись из эвакуации. Их комнаты на улице Марата были заняты жильцами из разбомбленного дома. Но Абрам сумел получить для них комнату. Аня продолжила учебу в Первом Медицинском Институте. Училась, как всегда, на отлично, а Софья Филипповна старалась кормить дочь всем, что только можно было достать с их небольшими средствами и возможностями. Ане требовалось усиленное питание, она все еще была больна. Абрам, у которого уже была своя семья и в 1946 году двое малышей, уже не мог содержать их полностью. Помогала вся семья Майстеров. Анечка получала повышенную стипендию. И речи не было о том, чтобы она прекратила учебу. 

     И она училась с большим увлечением. Мама говорила мне уже здесь, в Америке, что никогда не сможет себе простить свое невнимание к здоровью бабушки Сони. Вероятно, микроинфаркты случались у нее еще в эвакуации, в Уфе. К врачу она не ходила, но иногда жаловалась на боль в груди. Последний инфаркт настиг ее в 47-м году. От него она уже не оправилась. Она несла домой издалека несколько килограммов картошки, которую где-то «выбросили». Когда начались резкие боли в груди, оказалась недалеко от дома, где жил брат Миша с женой Раисой Ивановной, к ним и зашла. У них она пролежала неделю. Абраша приводил лучшего ленинградского кардиолога, но было уже поздно.

    Аня была потрясена внезапной смертью матери, сразу почувствовала себя бесконечно виноватой. Она не смогла вернуться одна в их комнату, ушла оттуда навсегда, потеряла Ленинградскую прописку. С тех пор и до замужества она жила в санаториях, где одновременно работала врачом-фтизиатром и продолжала лечиться. В отпуске жила у родных. 

Бабушка Соня похоронена на еврейском (Преображенском) кладбище. Недалеко находятся могилы брата Миши и Раисы Ивановны.

                                           

Вижу, как в зеркале, обратную перспективу улицы,

жизни в целом, сны вернулись, но записывать их не хочется,

перечитываю Чехова, за окном, кстати, воркуют горлицы,

представляю себя не в Ялте, а почему-то в Почепе,

о котором ведать не ведала, знать не знала,

пока не нашла про дядю Евсея, расстрелянного в Казани,

несколько строчек в базе данных Мемориала.

Семья Блантеров оказалась из Почепа, а наказание

и почести настигли следующее поколение уже в Ленинграде

и в Москве. Перебираю фотографии: 

возле прабабушки в парике 

пять дочерей расположились при скромном параде,

еще ни одна не замужем, справа – Муся с ридикюлем в руке,

во внучках быть ей дважды переименованной – 

в Марию сначала, потом еще дальше, в Марину.

Мусе повезло, любимого сына, Мишу, не видела арестованным,

не погибла в блокаду, умерла в тридцатом, подхватив стрептококковую ангину.  

                                                                                                                     2019

Бабушка Соня.

В пять утра вставала в очередь за маслом,

начиняла штрудель варёной пшенкой,

из одной курицы, за неимением мяса,

готовила четыре блюда,

сын с получки

приносил мороженое любимое 

в литровой банке,

корила сына за расточительность,

ела, улыбалась, мыла посуду. 

Говорила, что он похож на Грегори Пека, 

мечтала о хорошей еврейской невестке;

дочери не признавалась, что знает французский 

с гимназических времен 

начала века.

Двух мужей ещё до второй войны похоронила, 

пережила блокадную зиму, эвакуацию,

умерла в 47-ом от инфаркта, сил не хватило, 

родной Киев остался сном, декорацией.

Соню в семье считали очень доброй,

но не слишком умной по факту;

не успев отдать должное книжкам,

она смотрит 

с паспортной фотографии,

55-летняя, измотанная до последней жилки,

две войны, дочь, сын – недолгая биография,

жить осталось четыре года,

седые волосы собраны на затылке.

Именем Андреа-Шифра 

американскую пра-правнучку наградили.

Вот она, свобода.

Шифра – бабушкино настоящее имя, 

оно, мне кажется, очень ей подходило.

                                          2024

* * *

Памяти Р. И. Матвеевой (Бунчика)

В детство, в Зеленогорск, на дачу, где обиды прощают быстро,

где забудут горе или под стеклянным «секретиком» закопают,

где бидонами носят воду с колонки, где канистры

из под керосина пахнут пирогами с черникой, где слепая

Елена Ивановна вяжет крючком авоськи 

в свой безвременный отпуск,

а сестры её — Серафима-злюка, 

и баба Рая-труженица, добрый ангел —

пасут двух девчонок: черняночку 

(Раиной мужней родни отпрыск)

и беляночку-внучку, которую одну на всех им Бог дал.

В Зеленогорск, на дачу, где даже споры «кому ангел роднее»

кончаются миром, компотом из ледника, ожиданьем

приезда родителей, чаем за большим столом, портупеей

сына хозяйки, лейтенанта, 

на которого девочки глядят с обожаньем.

В детство впадаю, впереди нескончаемой полоской лета —

щавель, земляника; чьи-то руки небольно мажут коленки йодом,

и уже безразлично, какая будет вечность, та или эта,

воскресенья, встречи; на автобусной остановке полно народа.