Skip navigation.
Home

                                                                          ПЕТЕРБУРЖЕЦ В ПАРИЖЕ

                                                            К 80-летию со дня рождения Вадима Крейда

                                              Эта рецензия из архива Елены Дубровиной подготовлена ею 
                                                       и прислана в редакцию для юбилейной публикации.  

       В издательстве «Эрмитаж» недавно вышла книга профессора Вадима Прокопьевич Крейда «Петербургский период Георгия Иванова». Библиографам русского зарубежья имя Вадима Крейда так же хорошо знакомо, как и библиографам современной России. Но этот литературовед заслужил известность не только благодаря своим публикациям и критическим статьям, но и как поэт. Значение этой книги лучше всего определил сам автор, когда писал о Георгии Иванове в своем предисловии: «До эмиграции деятельность поэта развивалась в Петербурге. Затем идет год, проведенный в Берлине, когда Г. Иванов работал над переизданием ранее созданного. Поэтому время, о котором идет речь – с 1909 по 1922 гг. – правомерно назвать петербургским периодом. То – годы, представляющие цельную и законченную стадию его поэзии. Если бы Г. Иванов не создал ничего в дополнение к своим шести петербургским книгам, он и в этом случае вошел бы в историю русской литературы как поэт большого дарования, как видный акмеист. Все писавшие о Г. Иванове согласны с тем, что его петербургская поэзия носит особый характер, но, отдавая предпочтение “парижскому” Иванову, они игнорировали Иванова «петербургского». Слава первого поэта русского зарубежья как бы обесславила и затмила первые пятнадцать лет творчества».
       В предисловии Вадим Крейд припомнил слова Герцена о том, что «жизнь сочинителя – есть драгоценный комментарий к его сочинениям». Георгий Иванов и в эмиграции оставался внутренним петербуржцем.
       Прочитавший книгу убедится, что эта «книжка небольшая поистине томов премногих тяжелей». Здесь деловитость и точность сочетаются с поэтичностью. Вадим Крейд написал книгу о раннем периоде творчества Г. Иванова. Но содержание ее таково, что в ряде случаев поэзия Иванова современнее тех лет, когда она была написана: «Не силы темные, глухие даруют первенство в бою: телохранители святые твой направляют шаг, Россия, и укрепляют мощь твою».
       История поэзии знает случаи, когда поэт сохраняет свое лицо, и когда он его теряет. Примером такой потери служит поздний период творчества Сергея Городецкого, поэта, который вместе с Гумилевым, Ахматовой и Ивановым создавал некое такое литературное направление, как акмеизм.
    Георгий Иванов собственное лицо в поэзии сохранил, хотя со временем, в эмиграции, стал серьезнее, глубже и пессимистичнее в своих взглядах на жизнь.
     Вадим Крейд в своем труде писал, что «в отличие от многих энтузиастов из числа интеллигенции, принявших революцию, Георгий Иванов чувствовал, что наступают “сумерки свободы”». 

Настанет ночь, как шелк падет с горы
Померкнут краски и ослепнут взоры.

       Юрий Анненков утверждал, что «было бы ошибкой выставлять Г. Иванова человеком необыкновенного предвидения и провидения. Но этот человек, о котором было сказано столько уничижительных слов начет его «аморальности» в самом главном – в неприятии революции как демонической и аморальной стихии, оказался несоизмеримо честнее и бескомпромисснее, чем многие блюстители морали».
        Можно ли рассматривать Георгия Иванова как последователя Александра Блока? Вадим Крейд склонен ответить на этот вопрос скорее положительно. «Встречи с Блоком запечатлелись в памяти Георгия Иванова на всю жизнь. В его творчестве стихи и личность Блока будут присутствовать вплоть до последнего года жизни».

Слышен звон бубенцов издалека.
Это тройки знакомый разбег.
Это черная музыка Блока
В окровавленный падает снег.

И далее Вадим Крейд пишет: «Блок оказал лишь ограниченное влияние на творческую манеру раннего Иванова. С тех пор, как он вошел в гумилевский Цех Поэтов, он, казалось бы, должен был отмежеваться от Блока, как это сделал Гумилев. Но Г. Иванов не обладал непримиримостью Гумилева, так же как не обладал он и задиристым духом Осипа Мандельштама (см., например, письмо Мандельштама Сологубу). Г. Иванов умел поддерживать отношения с символистами и футуристами, и одновременно быть ближайшим другом акмеистов Гумилева и Мандельштама».
       Когда Вадим Крейд говорит об истории литературных направлений, он обнаруживает не только глубокое знание материала, но и редкое чувство меры. Виктор Максимович Жирмунский назвал свою работу об акмеистах «Преодолевшие символизм». Вряд ли это в полной мере справедливо. Акмеисты не преодолели, а лишь обновили символизм. Крейд это понял.
       Представления о России перерастают в Георгии Иванове в предчувствие надвигающейся катастрофы. Вадиму Крейду, который не только литературовед, но и одаренный поэт, удалось уловить такое предчувствие. И в этом смысле Георгий Иванов сближается с Александром Блоком, который однажды сказал: «Когда в воздухе собирается гроза, великие поэты предчувствуют ее приближение». К числу таких немногих принадлежал и Георгий Иванов. Его жена, тоже талантливая поэтесса Ирина Одоевцева, так писала о красоте гибнущего и вымирающего Петербурга: «На Невском между торцами зеленела трава. В сквере, напротив нашего блока домов Бассейной, как и в Таврическом саду, щелкали соловьи. Соловьи залетали даже в деревья под наши окна». Так стрельба из ружей навсегда глушит трели соловья.
       О том, что литературовед Крейд остается поэтом и в своих скрупулезных исследованиях, свидетельствует даже оглавление книги. Отдельные главы ее называются так: «Феерическая смена увлечений», «Адмиралтейская игла», «Мир как произведение искусства», «Зеленый луч», «Какое-то легкое пламя», «Командировка навсегда».
       Напротяжении всей книги чувствуется, что автор хочет быть предельно точным. Крейд не перестает быть поэтом даже в своих литературоведческих исследованиях.
       Известно, что Анна Ахматова, особенно поздних лет деятельности, относилась к Георгию Иванову неприязненно. Но всё же стоит отметить, что так было не всегда. Когда-то Ахматова его признавала и ценила, посвятив ему стихотворение «Бисерным почерком пишите, Lise…». Видимо, Анна Андреевна не так уж неприязненно отнеслась к поэту, когда Георгий Иванов уезжал. Вот отрывок из книги Вадима Крейда «Петербургский период Георгия Иванова»:
       «Иванов рассказал мне о последней встрече в «Петербургских зимах»: «Ахматова протягивает мне руку. – А я здесь сумерничаю. Уезжаете?» Ее тонкий профиль рисуется на темнеющем окне. На плечах знаменитый темный платок в больших розах.
Спадает с плеч твоих, о Федра,
Ложно-классическая шаль…

     – Уезжаете. Кланяйтесь от меня Парижу.
     – А вы, Анна Андреевна, не собираетесь уезжать?
     – Нет. Я из России не уеду.
     – Но ведь жить всё труднее.
     – Да, всё труднее.
     – Может стать совсем невыносимо.
     – Что ж делать.
     – Не уедете?
     – Не уеду».

       Путь Георгия Иванова – это путь от элегических закатов к трагедийному восприятию разлуки с почвой, с ее радостями и горестями. И вряд ли случайно, что свое едва ли не самое лучшее стихотворение Георгий Иванов написал на пути к эмиграции.

   Балтийское море дымилось
   И словно рвалось на закат.
            Балтийское море садилось
            На синий и дальний Кронштадт.

            И так широко освещало
            Тревожное море в дыму,
            Как будто еще обещало
            Какое-то счастье ему.

       Вот что пишет об этом Вадим Крейд: «Стихотворение становится понятным своим конкретным содержанием, если иметь в виду, что Иванов уехал из Петербурга на пароходе и, покинув порт, пароход проходил мимо Кронштадта, следуя на Запад, и что отъезд имел место осенью, когда на Балтике часто штормит. Богатые эмоциональным содержанием, эти стихи принадлежат к числу наиболее «психологических» во всей поэзии Иванова…». Роман Гуль не без основания сближает позднего Иванова с современным экзистенциализмом. Это, по Гулю, не разрыв с акмеизмом, а продолжение акмеизма.
       Может быть, поэтому Георгий Иванов, оставаясь на территории русского зарубежья, не превратился в провинциала.

На удивленье правослова,
Был целый мир, и нет его.
Нет ни похода Ледяного,
Ни капитана Иванова,
Ну, абсолютно ничего.
       Сознаю, что в этой своей рецензии забежал вперед. В тот период творчества Георгия Иванова, который, видимо, станет объектом последующей работы Вадима Прокопьевича Крейда.
       Такой труд требует целостности, а целостность немыслима без ретроспективного освещения всей творческой деятельности этого большого, своеобразного поэта. Подводя итог написанному, заключаешь, что почин сделан Вадимом Крейдом добротно, обстоятельно и объективно.                                                     
                                                                                                                                                     Нью-Йорк, 1994                                                                                                                                                                                   Публикацию подготовила Елена ДУБРОВИНА