Есть люди, обладающие даром слова, то есть чувствующие язык и умеющие сплетать из слов волшебную ткань. Когда в человеке подобный дар сочетается с огромной личностью, глубоким и трагическим взглядом на мир, рождается поэт. Бахыт Кенжеев обладал высшей степенью дара слова и огромным масштабом личности, такими, какие даются единицам, гениям.

Возможно, прочитай он сам все эти мои превосходные степени, поморщился бы: «Детка, слишком пафосно». Пафос был ему органически чужд. В стихах его часто бытовые подробности перерастали в экзистенциальную трагедию. Читатель читает что-то знакомое, как будто написанное не совсем всерьез, погружается в легкомысленное бытописание и сам не замечает, как поэт подводит его к краю пропасти. 

Беззаботное, казалось бы, начало:

Когда твой друг хворает сильно

и угождает в лазарет

ему приносят апельсины

и много прочих вкусных ед

в углу маячит stabat mater

а гость знай в тумбочку кладёт

колбаску скумбрию в томате

инжир малиновый компот

завлекающее перечислением того, что кладет в тумбочку больной, дающее ложное ощущение безопасности, обманчивой надежды, которой живем мы, люди, наивные создания, под конец разрывает сердце столкновением с реальностью, имя которой – смерть.

не верьте медицине честной

увы бессильна и она

где стол был яств там ящик тесный

и стопка бледного вина

Способность переходить от низкого к высокому, из сиюминутного создавать вечное, пронизывает почти все стихи Бахыта, но в последнем его сборнике «На долгом ящике Пандоры» особенно ярко проявилась эта усмешка над пропастью, боль, спрятанная за улыбкой, горечь, замаскированная под веселость. 

Бахыт, любивший называть себя казахом, был на самом деле русским каждой клеткой, родом из русского языка. Нападение России на Украину стало для него и личной трагедией. О российской власти и пошедших на поводу у власти, он писал, избегая пафоса, будто дурачась, но за строками вставали и ненависть, и презрение, и кровавая мясорубка войны. 

Когда мы с любимым прощались под водку

И он обнимался со мной,

Я скромно просила прислать сковородку,

А может быть, миксер ручной.

Как он целовал мою верхнюю губку,

Шепча расставанья слова…

И вдруг, наконец, мне пришла мясорубка!

Стою ни жива ни мертва.

Пока Бахыт играет в игру, говоря от первого лица тупой российской жены российского же мародера, смех наш перерастает в отвращение, и сатира, направленная на обыденность убийства и грабежа, высвечивает непоправимый кошмар войны.

Чтобы майский сиреневый вечер сиреною не завыл,

чтобы не видеть на детских пилотках литеру зет,

надо бежать, следует скрыться в глубокий тыл,

вырубить радиоточку, не приобретать газет.

Одновременно тоска, и боль, приносимые войной, сливаются с тоской и болью по потерянному лучшему другу, Алексею Цветкову. 

И, иронизируя над собой же, собственную эмиграцию Бахыт описывает вдруг как смерть:

Так и ваш покорный, в юности бывший куда умней,

не жаловавший трофейного сала, ворованных пляжей не

уважавший, рано смекнул, что пора смотаться в царство теней

и ему подфартило. Обжился в дивной стране.

 

Схоронил любимого друга в Бат-Яме…

Собственно, вся эта книга является как будто предчувствием смерти. 

Играют трубы. Стынет ужин. Герасим кушает Муму.

Он никому уже не нужен и не обязан никому. 

И вот так, дурачась, подсмеиваясь над самим собой, Кенжеев, подводит итог, в котором выверено каждое слово, точный и честный, где, как ему свойственно, внешнее, поверхностное вдруг, в одной строке, перекрывается важным, главным, остающимся навсегда. 

теперь я обыватель рядовой

с опухшей рожей лысой головой

прожорлив что известный робин-бобин

растерян легкомыслен скуповат

и вроде бы ни в чём не виноват

лишь к подлости и рабству неспособен

Я таким его и помню. Он говорил с хитроватой улыбкой, балагурил, и нужно было только не обмануться этим тоном и ничего не упустить. 

                                               Боудлер, Колорадо, 2 ноября 2025