Рассказ

1

Крутится, крутится, крутится голубая акварель…

Жизнь остановилась за пять минут до двенадцати…

На разбитых коленках судьбы – гнойники…

На закостенелом лице – пулевые пробоины глаз…

Хочется жить, хотя жить уже невозможно. Будущее размыто,

прошлое похоронено. Настоящее – пять минут до двенадцати,

пулевые пробоины глаз, круговерть голубой акварели.

Миша! Мишаня! Если бы ты знал, как тяжко жить в настоящем,

когда будущее размыто, прошлое похоронено, и нет ничего в

порочной связи времен, что могло бы окропить память живой водой.

Передо мной чашка кофе, а в ней, в ее глазированном болоте, отражение мертвых моих чувств.

Крутится, крутится, крутится голубая акварель. Твоя акварель,

Миша. Твой автопортрет с пулевой пробоиной глаз, списанный с зеркала – этого зеркала, перед которым сейчас сижу я.

Твои голубые тона – холодны. Есть в них небо, но нет в них жизни.

Мерзко тебе, Мишаня, там, на фоне замшелых сопок. Мерзнет в руке автомат, зябнет на заиндевелом пальце перстень. Помнишь, ты мне говорил: на перстне миниатюра твоей жены. Но нет у меня увеличительного стекла. Наверное, ты изобразил свою Таню в самых радостных красках. Но что может дать ей сейчас свечение твоей радости? Даже глаза, и те, должно быть, выцвели у нее, как услышала от меня по телефону, что ты погиб.

Зачем ты погиб, Миша? Не проще ли было упредить выстрелом

смерть? Почему я должен был стрелять за тебя? Чтобы спасать уже свою жизнь?

2

Хорошее дело – патруль! Ночь. Звездная сыпь. И предощущение обязательного рассвета. Но где-то у горизонта крадется скорпионом полночь. Человек знает все. Только не знает своей пули. Только не знает, кем и когда взведен затвор.

Вот поднимается ствол винтовки. Мушка перебегает с одного

сердца на другое. И ей все равно. Как патрону, послушному пружине магазина. Как пальцу на спусковом крючке. Две живые мишени. Из них на прицеле та, что повыше ростом –

легче попасть. А мишени, живые мишени, перебрасываются живыми словами, непонятными еще мертвой пуле, еще мертвому затвору, еще мертвому бойку. Впрочем, что там непонятного?

Ты говорил:

– Да-да, в Доме художников, в Иерусалиме! Там и откроется

выставка моих миниатюр. Обещали через две недели. Сейчас

отпечатаем пригласительные билеты и… Мишаня, я стрелял, прикрываясь твоим телом. А, может быть, даже Таней – именем, которое кровавыми пузырьками вскипало на твоем рту и, обратясь в пар, облачком, защитным облачком стлалось

над моим автоматом.

Не знаю, кто спас меня – ты ли своим беспомощным телом,

впитывающим предназначенную мне смерть, или эта туманная

обволочь, рожденная именем любимой тобой женщины.

Я вроде бы жив… Жив еще…

Потом поеду в Иерусалим. Хоронить тебя там, где должна была

состояться твоя первая персональная выставка. И вновь мне быть мертвым. Что я скажу твоей Тане?

«Мишаня прикрыл меня своей грудью»?

«Ты спасла меня своим именем»?

Что я скажу? Разве что – «он просил передать…»

И отдам ей твою последнюю акварель. Отдам перстень.

«На нем твой портрет, Таня. Махонький, как слеза…»

3

Въедливый, омывающий сердце туман пасется над Самарией. Роняет в дрожи росу на траву, гасит звуки. Он вечен, как и эти

мохнатые сопки, как щербатые, солнцем побитые камни, как

одинокий верблюд, стискивающий меж горбов древнего бедуина.

Старцу за тысячу лет, как и снулой мухе на его носу. Они тихо

дремлют, не беспокоя друг друга и вечность, которая сонно ложится под ноги двугорбого покорителя пустыни.

Мне бы тоже так слепо дремать. Но я за колючей проволокой. За мной военная база, напичканная какими-то, под охваты высшей тайны секретами. И мне рвать предрассветную тишь:

– Эй, стой! Пароль?!

Но какой пароль у вечности? Жизнь? Смерть?

И способна ли человеческая, пусть даже крытая изнутри

нержавеющим железом глотка перекричать зыбучий туман Самарии?

Кочевник времен – верблюд – отфыркивается в глубине сопок.

Мне чудится: он губасто выкатывает слюну и – харк! – с презрением на окрик, на досадный звуковой барьер, перекрывающий незыблемые его горизонты. И мерно, не меняя размеренной поступи, откатывается в свою вечность – мимо и мимо меня, мимо и мимо охраняемых мною ворот, спиралей проволоки с взращенными за нею секретами, нужными ему, как мне его излюбленные колючки от местного саксаула.

Мы поделили колючку. Ему – его. Мне – моя.

Мои псы нервно переругиваются. Оскорбленные верблюжьей

невозмутимостью, гавкают – гавкают. Гребут вдоль цепи, чтобы уже не голосом, чтобы уже скрежетом ржавого металла дойти до бедуина, разорвать прилипчивую его дремоту, смахнуть с его носа муху, такую вроде бы пугливую у нас на базе.

4

Пес – рыжий, с вислыми ушами дворняжки – кладет мне на плечо свои лапы. Дрожь его лап отзывается дрожью на моем автомате американского производства М-16.

Туман. Поганая сырость. Знобит. И солнце огромным глазом

слезится на закраине неба. И ветер, промозглый живчик, колючей проволокой прорезается к нему сквозь белесую стынь.

Подана машина. Облезлый джип с водителем – восточным человеком Рами, полным каких-то въедливых соков, как тронутый матовой пыльцой виноград.

Вчера на стрельбище, когда ради баловства бьют по консервным банкам, он чуть было не угробил нашего лейтенанта Ури. У парня отказал автомат, и он повернул самострельный ствол «Узи» к командиру базы:

– Дура! Не стреляет!

Ури инстинктивно, рывком отвел от груди погибельное оружие, и распоротое выстрелами небо обронило на землю двух голубей.

Поди догадайся теперь, не откажет ли в убойный момент у

водителя и старенький, маразматически кряхтящий джип?

5

О чем говорят резервисты-попутчики, не связанные ни «политикой», ни «биржевым крахом», ни премьерой театра «Хан»?

Они говорят о «бабах», неких двуногих существах, смазливых,

похотливых, жадных до мужской ласки, как клоп до человечьей

крови.

Мужчины – эти бывшие мальчики, постигшие таинство первого поцелуя в темном подъезде с разбитой лампочкой, будут говорить о «бабах» даже у Бога за пазухой. А уж если они не у Бога за пазухой, да к тому же в солдатской форме, то им – о «бабах» – сам Бог велел.

У каждого мужчины (в израильской армии) должно быть – про

запас, на случай дальней дороги – «Дон-Жуанское прошлое». Рами был человек восточный, он не слышал о Дон Жуане даже после рождения второго ребенка. Но о «бабах» он все распрекрасно знал. Правда, видел в них не «баб», а соседских девчонок, которых до пятнадцати лет надо было манить «арктиком» – мороженое на палочке, а после пальчиком, обмотанным для приличия шекелевой ассигнацией.

И это его «видение» представляло мне какой-то плоский мир, где ожидание уступало мановению пальца, а от эмоционального взрыва не оставалось в закоулках памяти ничего – даже мелких чувств.

И сейчас, сколько Рами не пылил мне мозги своими блуждающими сновидениями, не мог – да и откуда? – выхватить ни одного, равного моему.

Где он найдет эту просветленность глаз с преждевременной,

ухватившей все слезой?

Эту закостенелость руки с дымящейся чашкой кофе?

Этот скульптурно-мертвый поворот головы?

Эту скользкую тишину, по которой катишься, катишься в

непоправимость?

6

– Слушай, друг-маэстро, – сказал мне Рами, когда мы въехали в иерусалимский район Катамон, следом за которым начиналось мое Гило, где в незапамятные времена будущий царь Давид, а тогда Вифлеемский пастушок пас своих коз. – Сделай одолжение, дай мне сотенку шекелей. Верну – не забуду.

Я посмотрел на него: в глазах кобелиная «чумливость», на лице

блудливая улыбка.

Рами надавил на клаксон и, не сомневаясь в моей

кредитоспособности, протянул руку за платежеспособной

бумаженцией.

– Вон там ждут, – поспешно добавил, видя, как из примеченного мною окошка выглянула рожица с барашковыми завитками волос и приветливо кивнула ему. – Я мигом. Должок верну и назад.

Ждал я шофера недолго.

– Ну, друг-маэстро?

– Что?

– Ты готов?

А в глазах у него уже никакой кобелиной «чумливости», тоска

собачья в его глазах.

– Я готов.

– Курс на Гило, – выдохнул Рами, и затих, ожидая от меня каких-то знаковых слов.

Но каких слов? Что ему сказать? Мишани больше нет. И говорить мне об этом не с ним, а с Таней.

– Поехали! – сказал я.

Солнце огромным глазом светится на закраине неба. В той точке, где оно касается земли, ждет меня Таня. Я расскажу, как погиб ее муж, передам акварель и перстень с миниатюрой. И мне станет легче…

Легче ли мне станет? Не знаю…

Страшный неживой голос Тани с резким телефонно-русским

акцентом, все еще давит меня.                               

                                                     

                                                                                Израиль, 2023