2500

Я вспоминаю один из забавных случаев. 

В восьмидесятом году я приехал в Нью-Йорк из Филадельфии, и мы с друзьями решили пойти на ланч в бруклинский ресторан «Кавказ». Ресторан был оформлен в охотничьем стиле: на стенах висели оленьи рога, развешены чернёные чеканки по мотивам грузинского фольклора и несколько графических картин холмов Тбилиси.

В зале несколько столиков были заняты. За одним из них сидела пожилая пара, и горела зажжённая свеча, видимо справляли какой-то юбилей. В противоположном углу от нас оживлённо беседовали по-русски трое мужчин. Помещение было полутёмное и полупустое. Двоих я узнал. Это был знаменитый американский актёр кино и театра русского происхождения Юл Бриннер. Он был легендой русских мальчишек, так как играл в ковбойском фильме «Великолепная семёрка». Здесь же, в Америке, он прославился в фильме «Десять заповедей» в роли египетского владыки Рамсеса II, но наиболее популярной для русского зрителя была его роль в фильме «Анастасия», о якобы выжившей российской принцессе, дочери Николая II. Популярность его была совершенно сногсшибательной, как и его легенды о цыганском происхождении, которые он сам создавал. Вторым собеседником был звезда современного балета, «невозвращенец» Михаил Барышников, фотографии которого постоянно мелькали в прессе по разным поводам. Он был не только танцором, но и актёром, снимался в телевизионных фильмах-сериалах и шоу. 

А вот третий человек, сидевший между ними, был мне совершенно незнаком. Когда в очередной раз подошёл усатый официант со страшным разбойничьим лицом под лезгина, я его тихонько спросил о третьем посетителе. Он изобразил подобие улыбки, наклонился, чтобы соседи не услышали: «Это русский поэт местного разлива – Иосиф Бродский…» Поэт «местного разлива» через лет пять стал лауреатом Нобелевской премии по литературе. Но в то время у меня книг Бродского не было, и я знал только несколько его прекрасных ранних стихотворений, ходивших в Самиздате, да слышал передачи «Голоса Америки» о позорном процессе над Бродским в тогдашнем Ленинграде.

Надо сказать, что заинтересовал меня тогда Юл Бриннер, о котором я больше всего слышал и знал. Конечно, меня поразило, что знаменитейший американский актёр, по доносившимся до меня отдельным словам, свободно говорит по-русски, а не по-английски со своими собеседниками. Также вспомнились легендарные фильмы, о которых я уже упоминал, где он играл заглавные роли. Я читал в Нью-йоркской газете «Новое русское слово» статью о дружбе цыганского певца из парижского ресторана «Распутин» Алёши Димитриевича и Юла Бриннера. И запомнил роковые слова Алёши, которые он пел на пластинке: «…Мне так жутко уходить во тьму…». Позже я узнал, что родился Юл Бриннер во Владивостоке, как ни парадоксально, на улице Голливудской, и что вообще он русского происхождения. К тому же он сочинял себе авантюрную биографию: то говорил, что он из цыганской семьи, или, например, что он потомок Чингисхана или племянник царя Николая II, и всё в таком же духе. Ну, в общем, творческая личность; в то время, да и сейчас, в эмиграции было модно придумывать себе фантастические биографии, хотя настоящим князьям и графьям и их потомкам приходилось водить такси в Париже или Нью-Йорке. 

С Михаилом Барышниковым была совершенно другая история. Эмиграция его обожала за смелость, считала гением и богом танца. Он был самым успешным невозвращенцем …После спектакля раздавал автографы и вдруг… побежал сквозь толпу к свободе… Позже он даст интервью обозревателю Русской службы Би-би-си Александру Кану: «У меня никогда не было такой привязанности к этому месту, как у него [Бродского]. Я и прожил-то в России всего 10 лет. Я продукт латвийского воспитания, хотя родители у меня были русские со всеми вытекающими из этого последствиями. Но я никогда не чувствовал ностальгии – точнее, у меня есть ностальгия по русским людям и русской культуре, но не по этому месту на географической карте». 

Иосиф Бродский посвятил Барышникову стихотворения: «Классический балет есть замок красоты…» (из сборника «Часть речи») и «Раньше мы поливали газон из лейки…» (из книги «Пейзаж с наводнением»). А вот совсем уже в наши времена, в 2015 году состоялась премьера спектакля Алвиса Херманиса «Бродский / Барышников». Барышников являлся совладельцем ресторана «Русский самовар» в Нью-Йорке, который он открыл вместе с Иосифом Бродским и Романом Капланом. Барышников вложил в ресторан накопленные от выступлений деньги, и там до сих пор есть специальный столик в углу, где всегда сидел Бродский с друзьями. Традиция сохранилась до сих пор… Будучи недавно на одном литературном вечере на втором этаже этого ресторана, где очередной поэт «местного разлива» читал плохонькие стихи и раздавал бесплатно экземпляры своих книжечек, за столиком Бродского сидели две дамы, увлекательно беседовали и уплетали котлеты «по-киевски» с гречневой кашей, запивая всё это квасом. Над ними висел портрет Иосифа Бродского. Бизнес есть бизнес, – подумал я. При этом вспомнил, что первое впечатление обычно бывает самым сильным. Мне тогда в Бруклине запомнился Бродский: крупная голова, большой лоб, необыкновенно пронзительные, умные глаза.

Интерес к нему, после встречи с тремя гениями, у меня только возрастал. Оказалось, что Бродский был не только поэтом, но и довольно оригинальным мыслителем. Раньше я обращал внимание только на стихи, но затем стал выискивать его заметки, предисловия и послесловия к книгам, статьи-эссе. Помню, какое сильное впечатление произвело на меня послесловие к "Котловану" Андрея Платонова: «Идея Рая есть логический конец человеческой мысли в том отношении, что дальше она, мысль, не идёт; ибо за Раем больше ничего нет, ничего не происходит. И поэтому можно сказать, что Рай – тупик; это последнее видение пространства, конец вещи, вершина горы, пик, с которого шагнуть некуда, только в Хронос – в связи с чем и вводится понятие вечной жизни. То же относится и к Аду». 

Это было написано в 1973 году.

…Немолодая пара поднялась уходить и выясняла у стройного официанта, куда пропала половина торта, которую пожилая женщина сама приготовила и принесла. Она очень вежливо поинтересовалась сутью проблемы. Официант же понял всё по-своему, как намёк, что он съел часть изготовленного женщиной торта, и начал оправдываться. Но женщина была из интеллигентов и, видимо, не совсем доверяла лезгинской внешности. 

– Да упаси Бог, я к Вашему торту не дотрагивался! Поверьте мне…

– Но куда же всё-таки исчезла половина торта? Я его лично испекла.

– Ну понимаете… – хитро улыбаясь и шевеля кавказскими усами, сетовал официант, всё-таки надеясь ещё получить приличные чаевые. Но не тут-то было с пожилой дамой. Она узрела остатки своего торта на столе знаменитостей. Система была «А-ля Брайтон-Бич», и дама решила выяснить у них свои творческие результаты, о которых и не подозревала. Подошла к столику гостей и прямо в лоб спросила у Юла Бриннера, понравился ли им торт. Юл Бриннер приподнялся перед дамой и, обескураженный, не понимая в чём дело, решил, что перед ним повар заведения, и заговорил:

– Мадам, у Вас великолепная кухня! Особенно десерт. Честно говоря, я бы сравнил их с парижскими изделиями в цыганском ресторане «Распутин»…

– Ну что вы, что вы, – смутилась дама, и благополучно исчезла, сопровождаемая полусчастливой улыбкой лезгинского официанта.

Это была моя первая встреча «издалека» с Иосифом Бродским, и не только.

В это время я довольно часто бывал в Нью-Йорке. То на выставке, то на концерте, то просто так походить по живописным нью-йоркским улицам. Несколько раз я встречал даже Иосифа Бродского, который на тот момент жил на Мортон-стрит, расположенной в престижном нью-йоркском районе Виллидж. Но он всегда был с кем-то, и подойти к нему было неудобно.

Однажды мне повезло. На меня прямо шёл Иосиф Бродский: огромный, грузный, с большим открытым лбом, глазастый и с чуть-чуть кучерявыми волосами. Мы поздоровались и остановились. Он очень вежливо спросил куда я иду, я сказал, что открылась выставка рисунков слонов под патронажем русских художников Виталия Комара и Александра Меламида. Он удивился, и сразу же добавил: 

– Нe хотите пойти вместе? Это любопытно, я бы посмотрел.

– Вы знаете, у меня нет приглашения даже для себя. Но Вас уж точно пропустят.

Бродский засмеялся:

– По принципу Россия – родина слонов?

– Нет. По принципу человек слону друг, товарищ и брат.

Я рассказал Бродскому, так как понял, что он не знает о последних новостях слонов, что русские художники Виталий Комар и Александр Меламид собрали деньги и поехали в Африку на полном серьёзе учить слонов рисованию. Приехав обратно в Нью-Йорк, они открыли выставку со слоновьими рисунками. А вырученные за это деньги должны были пойти на спасение слонов, которым угрожали в Африке бесконечные отстрелы. 

Бродский попытался пошутить, типа никому не зазорно бежать от слона, и потом добавил, хотя даже слон может поскользнуться. 

Я стал рассказывать Бродскому забавную историю. Ньюйоркцы, когда построили Бруклинский мост в конце девятнадцатого века, решили отметить это с большой помпой. Они устроили целое зрелище и как бы «гвоздём программы» решили открыть шествие со слоном. При этом была интересная предыстория. Жил-поживал себе маленький слон, оставшийся сиротой в Африке. Его приобрели британцы. Даже королева Англии проявила к этому интерес и несколько раз навестила слонёнка. Из слонёнка вырос большой слон с чудесным характером, особенно он любил детей, катал их и проявлял всяческий интерес. Вот этого слона по кличке Джамбо и хотели приобрести для праздничного зрелища строители бруклинского моста. Не без трудностей, слон всё-таки был куплен и переправлен в Нью-Йорк, хотя некоторые англичане возражали против этой сделки. Но бизнес состоялся, и Джамбо открыл в Нью-Йорке окончание строительства Бруклинского моста. И новому приобретению особенно радовались нью-йоркские детишки.

Мы довольно быстро, разговаривая по дороге, добрались до выставки. На входе стояли два молодых русских стража порядка в чёрных рубашках с эмблемами слонов на груди. Бродского сразу узнали и пропустили. Я, как придаток, тоже проскользнул. Каждому входящему предлагали какое-то варево для слонов, рюмку водки и кусочек чёрного бородинского хлеба. 

Бродского тут же завертели вокруг себя его знакомые. А я, сбоку припёку, стал активно общаться, практически никого не зная. Публика была разносторонняя. Были интеллигенты всех мастей, но особенно выделялись в национальных костюмах африканские гости, видимо, хозяева слонов.

Я походил по помещению, чувствуя себя слоном в посудной лавке. Народ был интересный, Виталий Комар и Александр Меламид работали в соавторстве и считались основателями направления «Соц-Арт». Оба были большими оригиналами и очень приятными людьми. Помню, когда я заговорил с Виталием, он, глубокомысленно улыбаясь, сказал, что только слона природа одарила уникальным хоботом, которым можно рисовать. На что я возразил, что это удивительно крупные и смышлёные животные. И даже успешно устраивают выставки в Нью-Йорке, конкурируя с русскими художниками-иммигрантами направления «Соц-Арт». Мне ещё интересно было задать вопрос, кто следующий из животных на очереди в их школе рисования, но я этого не сделал из вежливости.

Через какое-то время на прощание я помахал издалека рукой Иосифу Бродскому, который, кажется, уже забыл про меня, его осаждали прекрасные дамы. И я незаметно ушёл.

По приезде в Америку, оглянувшись вокруг, я решил заняться более серьёзно английским языком. Собственно, на бытовом уровне он у меня был довольно сносный. Но, как говорится, вести беседу с «приличными людьми» мне было тяжеловато. Хотя по-английски я читал совсем неплохо. 

Первым делом я решил пойти в местную библиотеку – центр окружающей культуры. Там я спросил, не порекомендуют ли они мне в помощь какого-нибудь волонтёра, с которым я мог бы практиковаться в английском. Я оставил свои данные и дней через двадцать мне позвонили и радостно-взволнованным голосом сообщили, что такой волонтёр наконец-то нашёлся. Мне также сказали, что он в свою очередь искал человека, которому он мог бы принести пользу своими знаниями, так как где-то полгода тому назад вышел на пенсию. Им оказался профессор английского языка и литературы местного университета.

Мы познакомились. Его звали Леон, это был мужчина атлетического сложения, подтянутый, с хорошими британскими манерами, очень доброжелательный и любезный. Но позже я понял, и достаточно строгий, как учитель и наставник. Мне казалось, что я лояльный к изучению предмета, хоть и не без ленцы. Мой новый друг Леон был терпелив, и строг со мной. Прежде всего я интересовал его как человек пришедший в его мир «с холода», как они называли тогда выходцев из России. Он довольно активно интересовался всем, приглядывался к моим манерам, к моему творчеству, много расспрашивал о прошлой жизни, моих курсах по литературе. Наши отношения становились довольно тёплыми и уважительными. Мы даже из гостиной постепенно перешли работать на кухню, где хозяин угощал меня крепким English Tea, медовыми пряниками, купленными в русском магазине специально для меня, и маленькими бутербродами с сыром и ветчиной. В общем, обстановка была идеальной.

Прошло какое-то время, и мы уже много узнали друг о друге, взаимно симпатизировали. Мой собеседник был человеком одиноким. Его жена умерла лет пять тому назад, дети навещали довольно редко. И вот я стал его новым другом. А у меня как раз был период, когда мечтал заняться переводом своих произведений, – прозы и стихов – на английский язык. Поэтому я задавал ему много вопросов, он проявлял большое внимание и интерес. 

И вот в один прекрасный день я сказал ему, что меня пригласили выступить в Пенсильванском университете в качестве литературного гостя студенческого общества. Я, конечно, его как своего учителя попросил принять участие в этом мероприятии. Надо сказать, что это была специально подготовленная процедура: у меня была своя переводчица, а также американский актёр, который должен был читать несколько стихотворений. Всё было обустроено в лучшем виде, и мы ждали дату праздничного представления.

Наступил долгожданный день. В мои обязанности входило отвечать на вопросы слушателей, если такие бы появились. Мой учитель пришёл вовремя, одетый в великолепный костюм от лондонских портных, с бабочкой. Скептически посмотрел на меня, ибо я приехал прямо с работы в легкомысленной цветастой рубашке и кроссовках. Леон подошёл ко мне и тихим голосом, чтобы никто не слышал, сказал: «Многоуважаемый Игорь! Даже для Вас, русского писателя, это слишком. Но теперь уже ничего не поделаешь».

Нас, выступающих, представили. Моя переводчица Ирина наивным голосом сообщила, что была больна, простужена, когда я попросил её перевести стихи на английский язык, и поэтому они наполовину содержат антибиотики. Американский актёр читал с чувством, голос у него дрожал, что получилось очень естественно и по-русски. Потом попросили меня сказать несколько слов. Чтобы не портить общее впечатление от встречи, учитывая мой тяжёлый русский акцент, я сократил своё выступление насколько это было возможно. И наступил момент истины, когда слушателям можно было задавать мне вопросы. Я легко ответил на три-четыре, а затем меня спросили: «Как пишутся стихи на русском языке?» 

Я с удовольствием начал объяснять. Привёл пример французского поэта Жака Привера. Я сказал, чтобы получились хорошие русские стихи, нужно взять большую кастрюлю воды, поставить её на медленный огонь, нарезать нью-йоркскую газету «Новое русское слово». Потом добавить луковицу, чёрный перец и лавровый лист. И получатся прекрасные русские стихи. Я этим рецептом пользуюсь постоянно. Кроме того, за это можно получить Нобелевскую премию по литературе. Зал, конечно, смеялся и веселился, ибо Иосиф Бродский, как раз неделю назад получил эту премию, и все об этом знали.

Единственное чего я не подозревал, в зале присутствовали две журналистки из местной прессы. И на следующий день в печати появился репортаж о вечере с особенностями русского стихосложения и опытом нобелевского лауреата. В это время Иосиф Бродский тоже выступал в Филадельфии и, как позже выяснилось, ему доложили о заметке в прессе. Друзья мне сказали, что он очень веселился по этому поводу и смеялся. Но когда мы случайно встретились, он ни словом не обмолвился о произошедшем. 

Мой учитель позвонил мне и сказал, что я могу начать писать стихи и на английском языке.            

         Нью-Йорк