На знакомство с поэтом Борисом Поплавским меня настроил композитор Давид Тухманов в ноябре 2004 года, когда я «пытала» его в длинном, но очень интересном диалоге о жизни, судьбе, музыке, песнях, а Тухманов, написавший песен превеликое множество, очень разных, друг на друга совершенно не похожих, с огромным мелодическим, тематическим и эмоциональным диапазоном, так что, не зная наверняка, авторство их не всегда и угадаешь, а определив, кому принадлежит, искренне удивляешься и восхищаешься, отвечал обстоятельно и терпеливо. На мой взгляд, тухмановские песни объединяет одна общая черта – как правило, они удачны, многие стали попросту хитами. И даже если какие-то из них зловредно называют «бездумными», «однодневками» (так, скажем, обошлись когда-то с моей любимой песней «Эти глаза напротив»), время всё расставляет на свои места. Скажем, тот же диск 1975 года «По волне моей памяти». Знаю профессионалов, которые называют это сюитой, в самом серьёзном музыковедческом понимании этого термина. 

Как объяснил мне Тухманов, то был самый настоящий эксперимент (на мой взгляд, удачный) и суть его была в том, чтобы, во-первых, записать музыку на стихи уже существующие и, во-вторых, на стихи, не предназначавшиеся специально для пения, то есть поэзия, которая живёт и будет жить сама по себе. А для этого было необходимо найти такие поэтические строки, которые могли хоть как-то уложиться в форму песен и звучать современно (у Тухманова на такую поэзию оказалось особое чутье). Привлекли молодых, никому не известных певцов – и по возрасту, и по менталитету очень молодых. Словом, работа во всех отношениях делалась новая.

Следующим экспериментом стали песни к спектаклю «Мадлен, спокойно», специально для Людмилы Гурченко. На стихи поэтов Серебряного века, а также Марии Петровых и Владимира Соколова.

«У меня есть одно произведение, которое я мечтаю когда-нибудь представить публике, – сказал, завершая беседу Тухманов. Это цикл музыкальных баллад на стихи Бориса Поплавского. Был в русской эмиграции 20-х годов такой поэт, нам малоизвестный, примыкавший к Серебряному веку. Он для меня стал открытием. На книжку его я набрёл случайно: познакомился в Германии с переводчиком стихов Поплавского на немецкий язык. Первое впечатление было, что всё это символизм и манерность, родственные Игорю Северянину. Однако стихи запали в душу и почему-то никак не отвязывались. Я это к тому говорю, что совпадение случилось с музыкой. Только на первый взгляд стихи близки к северянинским (я пытался перечитывать Северянина, найти и у него что-то для себя: ничего не вышло). А у Поплавского есть некая внутренняя драматургия, что-то очень глубокое и пронзительное, тронувшее меня и позволившее сделать его баллады музыкально-самостоятельным произведением. Цикл этот мне очень нравится, я иногда что-то из него сам исполняю. К тому же, полагаю, это произведение заняло определённую жанровую нишу, которая сегодня ещё пустует. Надеюсь, оно найдёт своего слушателя…»

Вскоре после нашей беседы все стихи Поплавского и его проза были опубликованы в России, а альбом Тухманова «Танго снов Бориса Поплавского» вышел в свет в 2010 году.

Мне поэзия Поплавского тоже слышится необыкновенно музыкальной, вызывающей ассоциации с картинами Шагала, и Пикассо, и Дали, наполненной причудливыми сюрреалистическими образами, явными и скрытыми аллюзиями.

Это был очень молодой и очень талантливый поэт, он умер, когда ему едва минуло 32 года. Жил в Париже, в эмиграции, куда уехал с отцом в годы Гражданской войны. Учился в Сорбонне, занимался живописью, любил, страдал, постоянно думал и писал о смерти, исследуя, даже препарируя эту тему особо. С чем был связан его ранний уход? Что это было – самоубийство, случайная смерть от некачественного героина? Гайто Газданов утверждал: «Смерть Поплавского связана с неразрешимым вопросом последнего человеческого одиночества на земле. Он дорого заплатил за свою поэзию. 

Были ли люди, которые искренно и тепло любили Поплавского, – были ли такие среди его многочисленных друзей и знакомых? Думаю, что нет; и это очень страшно». Сам Поплавский оставил в дневнике запись: «Дух же музыки не приходит к душе, душа может стать им, а ослабев, упасть в музыку, и тогда зазвучать сладостно (как Блок)». 

Решила на этом свой текст закончить, оставить побольше места стихам. Потому что в стихи Бориса Поплавского невозможно не погружаться, не наслаждаться. Так и тянет – цитировать, цитировать!.. И рада бы, да трудно выбрать, где следует остановиться. Выбирайте и останавливайтесь сами.

             Вадиму Андрееву 

Синевели дни, сиреневели,

Темные, прекрасные, пустые.

На трамваях люди соловели.

Наклоняли головы святые,

Головой счастливою качали.

Спал асфальт, где полдень наследил.

И казалось, в воздухе, в печали,

Поминутно поезд отходил.

Загалдит народное гулянье,

Фонари грошовые на нитках,

И на бедной, выбитой поляне

Умирать начнут кларнет и скрипка.

И еще раз, перед самым гробом,

Издадут, родят волшебный звук.

И заплачут музыканты в оба

Черным пивом из вспотевших рук.

И тогда проедет безучастно.

Разопрев и празднику не рада,

Кавалерия, в мундирах красных.

Артиллерия назад с парада.

И к пыли, к одеколону, к поту,

К шуму вольтовой дуги над головой

Присоединится запах рвоты,

Фейерверка дым пороховой.

И услышит вдруг юнец надменный

С необъятным клешем на штанах

Счастья краткий выстрел, лет мгновенный,

Лета красный месяц на волнах.

Вдруг возникнет на устах тромбона

Визг шаров, крутящихся во мгле.

Дико вскрикнет черная Мадонна

Руки разметав в смертельном сне.

И сквозь жар, ночной, священный, адный.

Сквозь лиловый дым, где пел кларнет,

Запорхает белый, беспощадный

Снег, идущий миллионы лет.

                              Г. Иванову

В чёрном парке мы весну встречали,

Тихо врал копеечный смычок.

Смерть спускалась на воздушном шаре,

Трогала влюблённых за плечо.

Розов вечер, розы носит ветер.

На полях поэт рисунок чертит.

Розов вечер, розы пахнут смертью

И зелёный снег идёт на ветви.

Тёмный воздух осыпает звёзды,

Соловьи поют, моторам вторя,

И в киоске над зелёным морем.

Полыхает газ туберкулёзный.

Корабли отходят в небе звёздном,

На мосту платками машут духи,

И, сверкая через тёмный воздух,

Паровоз поёт на виадуке.

Тёмный город убегает в горы,

Ночь шумит у танцевальной залы,

И солдаты, покидая город,

Пьют густое пиво у вокзала.

Низко-низко, задевая души,

Лунный шар плывёт над балаганом.

А с бульвара под орган тщедушный,

Машет карусель руками дамам.

И весна, бездонно розовея,

Улыбаясь, отступая в твердь,

Раскрывает тёмно-синий веер

С надписью отчётливою: смерть.

* * *

Восхитительный вечер был полон улыбок и звуков,

Голубая луна проплывала высоко звуча.

В полутьме Ты ко мне протянула бессмертную руку,

Незабвенную руку, что сонно спадала с плеча. 

Этот вечер был чудно тяжёл и таинственно душен,

Отступая, заря оставляла огни в вышине,

И большие цветы, разлагаясь на грядках, как души,

Умирая, светились и тяжко дышали во сне.

Ты меня обвела восхитительно медленным взглядом,

И заснула, откинувшись навзничь, вернулась во сны.

Видел я, как в таинственной позе любуется адом

Путешественник ангел в измятом костюме весны.

И весна умерла, и луна возвратилась на солнце.

Солнце встало, и тёмный румянец взошёл.

Над загаженным парком святое виденье пропало.

Мир воскрес и заплакал и розовым снегом отцвёл.

                                                                   1928

* * *

Я шаг не ускоряю сквозь года,

Я пребываю тем же, то есть сильным,

Хотя в душе большие холода,

Охальник ветер, соловей могильный.

Так спит душа, как лошадь у столба,

Не отгоняя мух, не слыша речи.

Ей снится черноглазая судьба,

Простоволосая и молодая вечность.

Так посредине линии в лесу

На солнце спят трамвайные вагоны,

Коль станции – большому колесу

Не хочется вертеться в час прогона.

Течёт судьба по душам проводов,

Но вот прорыв, она блестит в канаве,

Где мальчики, не ведая годов,

По ней корабль пускают из бумаги.

Я складываю лист – труба и ванты.

Ещё раз складываю – борт и киль.

Плыви, мой стих, фарватер вот реки,

Отходную играйте, музыканты.

Прощай, эпическая жизнь.

Ночь салютует неизвестным флагом,

И в пальцах неудачника дрожит

Газета мира с траурным аншлагом.

Жалость к Европе

Европа, Европа, как медленно в трауре юном

Огромные флаги твои развеваются в воздухе лунном.

Безногие люди, смеясь, говорят про войну,

А в парке ученый готовит снаряд на луну.

Высокие здания яркие флаги подняли.

Удастся ли опыт? На башне мечтают часы.

А в море закатном огромными летними днями

Уходит корабль в конце дымовой полосы.

А дождик осенний летит на асфальт лиловатый.

Звенит синема, и подросток билет покупает.

А в небе дождливом таинственный гений крылатый

В верху небоскреба о будущем счастье мечтает.

Европа, Европа, сады твои полны народу.

Читает газету Офелия в белом такси.

А Гамлет в трамвае мечтает уйти на свободу

Упав под колеса с улыбкою смертной тоски.

А солнце огромное клонится в желтом тумане,

Далеко-далеко в предместиях газ запылал.

Европа, Европа, корабль утопал в океане,

А в зале оркестр молитву на трубах играл.

И все вспоминали трамваи, деревья и осень.

И все опускались, грустя, в голубую пучину.

Вам страшно, скажите? Мне страшно ль? Не очень!

Ведь я европеец! – смеялся во фраке мужчина.

Ведь я англичанин, мне льды по газетам знакомы.

Привык подчиняться, проигрывать с гордым челом.

А в Лондоне нежные леди приходят к знакомым.

И розы в магазинах вянут за толстым стеклом.

А гений на башне мечтал про грядущие годы.

Стеклянные синие здания видел вдали,

Где ангелы люди носились на крыльях свободы,

Грустить улетали на солнце с холодной земли.

Там снова закаты сияли над крышами башен,

Где пели влюбленные в небо о вечной весне.

И плакали – люди наутро от жалости страшной,

Прошедшие годы увидев случайно во сне.

Пустые бульвары, где дождик, упав и уставши,

Прилег под забором в холодной осенней истоме.

Где умерли мы, для себя ничего не дождавшись,

Больные рабочие слишком высокого дома.

                                                            1930

Над балом музыки сияли облака,

Горела зелень яркая у входа,

Там жизнь была, а в десяти шагах

Синела ночь и плыли в вечность годы.

Мы танцевали нашу жизнь под шум

Огромных труб, где рокотало время,

Смеялся пьяный, видя столько лун

Уснувших в розах и объятых тленьем.

На зовы труб, над пропастью авгурной,

С крылами ярких флагов на плечах,

Прошли танцоры поступью бравурной, 

Как блеск ракет блуждающих в ночах.

Они смеялись, плакали, грустили.

Бросали розы к отраженьям звезд,

Таинственные книги возносили,

Вдали смолкали, перейдя за мост.

Все исчезало, гасло, обрывалось,

А музыка кричала "Хор вперед",

Ломала руки в переулке жалость 

И музыку убить звала народ.

Но ангелы играли безмятежно.

Их слушали: трава, цветы и дети,

Кружась, танцоры целовались нежно

И просыпались на другой планете.

Казалось им они цвели в аду,

А далеко внизу был воздух синий.

Дух музыки мечтал в ночном саду

С энигматической улыбкой соловьиной.

Там бал погас. Там был рассвет, покой

Лишь тонкою железною рукой

Наигрывала смерть за упокой

Вставало тихо солнце за рекой.

                                       1930