|
Лина Вербицкая, США
ВЕРБИЦКАЯ, Лина, Блумфильд, Нью-Джерси. Поэт, прозаик. Эмигрировала в США в 1992 году. Публиковалась в альманахах: «Встречи», «Побережье» (Филадельфия), в периодических изданиях США и Украины.
|
|
-
ДИПТИХ
1
НОЧЬ В ГАЛИЛЕЕ
Ночь галилейская внезапна. –
Всего лишь несколько минут,
И краски алые заката
Куда-то с неба утекут.
Луна взойдет на небе диском,
Рассыплет желтые огни,
И звезды кажутся так близко,
Что только руку протяни.
А ковш Медведицы над садом
Так наклонен, что видим мы,
Как льется из него прохлада
На галилейские холмы.
2
НОСТАЛЬГИЧЕСКОЕ
Ночь Севера спускается степенно,
Сгущаясь к полночи до светло-серой мглы.
Ночь Юга падает, как занавес, мгновенно
Разбрасывая тьму во все углы.
Ночь Севера светла и сероглаза,
Она не отпускает нас домой.
Дворцовый мост прошли четыре раза,
И вновь стоим у сфинксов над Невой...
Прозрачен город: улицы, проспекты
Безлюдны, молчаливы и строги;
Чуть смутно проступают силуэты
Колонн ростральных, Спаса-на-Крови.
Ну подожди, побудем здесь немного,
У ночи Севера не часто мы в гостях,
Так далека теперь сюда дорога,
Так хочется побыть в родных местах...
Ночь Севера, волшебница, дай знак,
И увезу в объятья ночи южной
Твой влажный воздух, легкий полумрак
И зов тоски, мне там совсем ненужной.
|
|
-
ДИПТИХ
1
НОЧЬ В ГАЛИЛЕЕ
Ночь галилейская внезапна. –
Всего лишь несколько минут,
И краски алые заката
Куда-то с неба утекут.
Луна взойдет на небе диском,
Рассыплет желтые огни,
И звезды кажутся так близко,
Что только руку протяни.
А ковш Медведицы над садом
Так наклонен, что видим мы,
Как льется из него прохлада
На галилейские холмы.
2
НОСТАЛЬГИЧЕСКОЕ
Ночь Севера спускается степенно,
Сгущаясь к полночи до светло-серой мглы.
Ночь Юга падает, как занавес, мгновенно
Разбрасывая тьму во все углы.
Ночь Севера светла и сероглаза,
Она не отпускает нас домой.
Дворцовый мост прошли четыре раза,
И вновь стоим у сфинксов над Невой...
Прозрачен город: улицы, проспекты
Безлюдны, молчаливы и строги;
Чуть смутно проступают силуэты
Колонн ростральных, Спаса-на-Крови.
Ну подожди, побудем здесь немного,
У ночи Севера не часто мы в гостях,
Так далека теперь сюда дорога,
Так хочется побыть в родных местах...
Ночь Севера, волшебница, дай знак,
И увезу в объятья ночи южной
Твой влажный воздух, легкий полумрак
И зов тоски, мне там совсем ненужной.
|
|
-
ДИПТИХ
1
НОЧЬ В ГАЛИЛЕЕ
Ночь галилейская внезапна. –
Всего лишь несколько минут,
И краски алые заката
Куда-то с неба утекут.
Луна взойдет на небе диском,
Рассыплет желтые огни,
И звезды кажутся так близко,
Что только руку протяни.
А ковш Медведицы над садом
Так наклонен, что видим мы,
Как льется из него прохлада
На галилейские холмы.
2
НОСТАЛЬГИЧЕСКОЕ
Ночь Севера спускается степенно,
Сгущаясь к полночи до светло-серой мглы.
Ночь Юга падает, как занавес, мгновенно
Разбрасывая тьму во все углы.
Ночь Севера светла и сероглаза,
Она не отпускает нас домой.
Дворцовый мост прошли четыре раза,
И вновь стоим у сфинксов над Невой...
Прозрачен город: улицы, проспекты
Безлюдны, молчаливы и строги;
Чуть смутно проступают силуэты
Колонн ростральных, Спаса-на-Крови.
Ну подожди, побудем здесь немного,
У ночи Севера не часто мы в гостях,
Так далека теперь сюда дорога,
Так хочется побыть в родных местах...
Ночь Севера, волшебница, дай знак,
И увезу в объятья ночи южной
Твой влажный воздух, легкий полумрак
И зов тоски, мне там совсем ненужной.
|
|
Марина Гарбер. «Между тобой и морем»
Марина Гарбер. Сб. стихотворений: «Между тобой и морем», Нью-Йорк, 2008, 110 стр.
Марина Гарбер – поэт, родилась в Киеве в 1968 году. С 1989 года в эмиграции. В США получила высшее образование, окончила аспирантуру Денверского университета при факультете иностранных языков. Некоторое время проживала в Европе, в частности, в Италии и Люксембурге. Много путешествовала, что, несомненно, отразилось на её творчестве. Преподаёт итальянский, английский и русский языки. Публикуется в различных изданиях США, России и Украины. Два предыдущих сборника, «Дом дождя» и «Час одиночества», вышли в издательстве «Побережье» (Филадельфия). Участница многих поэтических антологий.
Сборник «Между тобой и морем» состоит из трёх разделов. Первый назван «Белым по белому» и посвящён творчеству, поэзии и поэтам. Начинается он со стихотворения «Слово». Ведь библейское выражение «В начале было Слово» относится не только к сотворению мира, но и ко всем, кто строит свой собственный творческий мир, является творцом. Литература и поэзия – части такого мира. Истинный поэт продолжает жить в своих произведениях после смерти, его знают, помнят, любят поколения потомков. И Марина Гарбер пишет об этом:
Погиб поэт. Не будем о причине,
она от следствия давно неотличима.
...............................................................
Поэт, не претендуя в «человеки»,
Не насовсем ушёл, он отлучился.
Другое стихотворение в том же разделе будто освещает иную сторону жизни творческих людей, в реальности, зачастую творящих в нищете и безвестности. Марина Гарбер с грустью констатирует:
Неспроста простота: просто ивы под ливнями плачутся,
Просто век, просто май, просто в рифму сплетение слов.
А поэт от толпы отойдёт, да в толпе обозначится,
Перед тем, как беде отпереть наконец-то засов...
Нельзя не отметить, что Марина Гарбер находит точные, словно «отточенные в камне», слова, с помощью которых создаёт неожиданные и не типичные образы. Например: «...Гетто поэтово – Не-до-поэзия!». Точность и глубина её поэтической мысли поражают. Автору удаётся описать судьбы поэтов и, в какой-то степени, дух целой эпохи: «с лагерем Осипа, с пулей Владимира», «петли Цветаевой, траур Ахматовой»...
Иногда в поэзии Гарбер улавливаются ритмы и мелодии других поэтов, в частности, Блока и Есенина. Однако поэт наполняет существующие «формы» новым, своим содержанием, таким образом, создавая особый стиль, самобытный способ выражения мыслей и чувств.
Нельзя не отметить способность Марины Гарбер передать словом высокое, даже Божественное начало творчества. Художник (в широком смысле этого слова) часто сталкивается с проблемой непонимания со стороны окружающих. Многие стихотворения раздела предстают поэтическим оформлением известного высказывания: «Нет пророка в своём отечестве».
Он жил одиноко, отшельно, вяло,
Курил у окна весь день.
Казалось, устало жил, вполнакала,
Не человек, а тень.
.....................................................
Соседи смеялись: «Твоя богиня,
Поэзия, кой в ней прок?»
Окурок пальцами сжав сухими,
Он поправлял их: «Бог».
В восьми строчках автор представляет проблему гигантского масштаба. Разве не просматриваются в них трагические судьбы поэтов – Ахматовой, Цветаевой, Гумилёва, Галича, Бродского и многих других, пожертвовавших ради творчества жизнью, благополучием, покоем?.. В то же время Гарбер с грустью отмечает, что кто-то случайно оказался в творческом мире. Бездарность, которая использует демагогию и даже претендует быть мэтром, вызывает у неё горечь.
... С осанкой барина, с воззреньями скитальца,
Мэтр дарит книжечку, где чётко – от кого.
Но, уходя, я разжимаю пальцы,
И на ладони – всё и ничего.
Название главы «Белым по белому», как, впрочем, вся поэзия автора, несёт в себе глубокий смысл. Вспомним картину Клода Моне «Туман над Темзой», изображающую город, мост через реку, прохожих, здания и другие объекты, проступающие сквозь густой белый туман, чтобы понять особый смысл, вложенный в упомянутое словосочетание. Фактически, это многоцветная картина, написанная белой краской на белом фоне. Иными словами, «белым по белому»... Этот раздел сборника Гарбер посвящён поэзии, творчеству, времени, наконец, коллегам-поэтам – Валентине Синкевич, Игорю Михалевичу-Каплану, Ине Близнецовой, Яну Торчинскому... Речь идёт о чистой, белой канве творчества, на которой проявляются светлые личности, непохожие друг на друга, с самобытными чертами поэтического таланта.
Вторая глава сборника «Между тобой и морем» состоит из лирических стихотворений, и в ней нередко звучат минорные ноты. Автор обращается то к абстрагированному, то к конкретному, любимому, пишет о неком временном промежутке между прошлым и будущим. Порой создаётся впечатление, будто речь идёт о чувствах невостребованных или безответных, но, возможно, не имеющих ничего общего с настоящей тоской. Это лишь минорные промежутки в ярком, мажорном звучании чувств.
Между тобой и морем – мои пророчества,
Паутинка созвездий над головой, песка
Сыпучая тяжесть – мерное одиночество
Пересыпает, как гальку, моя рука...
Или:
... Ты не услышишь меня: ничего не выдали
Звуки моих – не сумевших проститься – губ.
Есть в сборнике и стихотворения, явно навеянные романтической атмосферой Италии, Люксембурга, Испании... В них встречается множество неожиданных строк, например:
А у времени в жилах стоит вода:
Тренированной, смелой рукой хирурга
Выжигает – да по сердцу! – «никогда»,
И кружит между Питер- и Люксем-бургом.
Здесь, кажется, звучат ностальгические нотки. Видимо, поэтесса не лишена ощущения оторванности от родной земли, где она родилась, училась и росла. Но и в этом случае, она находит особые слова для выражения чувств.
...Любовь и музыка равны
в твоём миру:
Рванут – и нет – меня, страны,
.it .ru...
Третья часть книги, «Последний вагон», привносит дополнительное ощущение цельности и завершённости. Поэтесса сказала всё, что хотела сказать именно сейчас, не раньше и не позже. Она выразила свои мысли и чувства – о прошлом, об отношении к творчеству и поэтам. И даже рассказала о том, что, несмотря на вполне самодостаточную и интересную жизнь в эмиграции, ей не чуждо чувство ностальгии по прошлому, которое остаётся за окнами последнего вагона, стремительно уносящего её в будущее.
...А у нас... А у них... Всё одно – и тоска, и печали,
От степей до морей – всё один неприкаянный ветер,
Мы – старухи-истории неповзрослевшие дети,
Нас в одной колыбели вселенские руки качали.
И не хочется верить, что ветер у них – настоящий –
Прижимает к земле италийской красавицу-башню:
Неужели она упадёт, словно колос на пашню?
Преходящее утро. Как всё на земле преходяще...
Вячеслав СПОДИК, Филадельфия
|
|
Марина Гарбер. «Между тобой и морем»
Марина Гарбер. Сб. стихотворений: «Между тобой и морем», Нью-Йорк, 2008, 110 стр.
Марина Гарбер – поэт, родилась в Киеве в 1968 году. С 1989 года в эмиграции. В США получила высшее образование, окончила аспирантуру Денверского университета при факультете иностранных языков. Некоторое время проживала в Европе, в частности, в Италии и Люксембурге. Много путешествовала, что, несомненно, отразилось на её творчестве. Преподаёт итальянский, английский и русский языки. Публикуется в различных изданиях США, России и Украины. Два предыдущих сборника, «Дом дождя» и «Час одиночества», вышли в издательстве «Побережье» (Филадельфия). Участница многих поэтических антологий.
Сборник «Между тобой и морем» состоит из трёх разделов. Первый назван «Белым по белому» и посвящён творчеству, поэзии и поэтам. Начинается он со стихотворения «Слово». Ведь библейское выражение «В начале было Слово» относится не только к сотворению мира, но и ко всем, кто строит свой собственный творческий мир, является творцом. Литература и поэзия – части такого мира. Истинный поэт продолжает жить в своих произведениях после смерти, его знают, помнят, любят поколения потомков. И Марина Гарбер пишет об этом:
Погиб поэт. Не будем о причине,
она от следствия давно неотличима.
...............................................................
Поэт, не претендуя в «человеки»,
Не насовсем ушёл, он отлучился.
Другое стихотворение в том же разделе будто освещает иную сторону жизни творческих людей, в реальности, зачастую творящих в нищете и безвестности. Марина Гарбер с грустью констатирует:
Неспроста простота: просто ивы под ливнями плачутся,
Просто век, просто май, просто в рифму сплетение слов.
А поэт от толпы отойдёт, да в толпе обозначится,
Перед тем, как беде отпереть наконец-то засов...
Нельзя не отметить, что Марина Гарбер находит точные, словно «отточенные в камне», слова, с помощью которых создаёт неожиданные и не типичные образы. Например: «...Гетто поэтово – Не-до-поэзия!». Точность и глубина её поэтической мысли поражают. Автору удаётся описать судьбы поэтов и, в какой-то степени, дух целой эпохи: «с лагерем Осипа, с пулей Владимира», «петли Цветаевой, траур Ахматовой»...
Иногда в поэзии Гарбер улавливаются ритмы и мелодии других поэтов, в частности, Блока и Есенина. Однако поэт наполняет существующие «формы» новым, своим содержанием, таким образом, создавая особый стиль, самобытный способ выражения мыслей и чувств.
Нельзя не отметить способность Марины Гарбер передать словом высокое, даже Божественное начало творчества. Художник (в широком смысле этого слова) часто сталкивается с проблемой непонимания со стороны окружающих. Многие стихотворения раздела предстают поэтическим оформлением известного высказывания: «Нет пророка в своём отечестве».
Он жил одиноко, отшельно, вяло,
Курил у окна весь день.
Казалось, устало жил, вполнакала,
Не человек, а тень.
.....................................................
Соседи смеялись: «Твоя богиня,
Поэзия, кой в ней прок?»
Окурок пальцами сжав сухими,
Он поправлял их: «Бог».
В восьми строчках автор представляет проблему гигантского масштаба. Разве не просматриваются в них трагические судьбы поэтов – Ахматовой, Цветаевой, Гумилёва, Галича, Бродского и многих других, пожертвовавших ради творчества жизнью, благополучием, покоем?.. В то же время Гарбер с грустью отмечает, что кто-то случайно оказался в творческом мире. Бездарность, которая использует демагогию и даже претендует быть мэтром, вызывает у неё горечь.
... С осанкой барина, с воззреньями скитальца,
Мэтр дарит книжечку, где чётко – от кого.
Но, уходя, я разжимаю пальцы,
И на ладони – всё и ничего.
Название главы «Белым по белому», как, впрочем, вся поэзия автора, несёт в себе глубокий смысл. Вспомним картину Клода Моне «Туман над Темзой», изображающую город, мост через реку, прохожих, здания и другие объекты, проступающие сквозь густой белый туман, чтобы понять особый смысл, вложенный в упомянутое словосочетание. Фактически, это многоцветная картина, написанная белой краской на белом фоне. Иными словами, «белым по белому»... Этот раздел сборника Гарбер посвящён поэзии, творчеству, времени, наконец, коллегам-поэтам – Валентине Синкевич, Игорю Михалевичу-Каплану, Ине Близнецовой, Яну Торчинскому... Речь идёт о чистой, белой канве творчества, на которой проявляются светлые личности, непохожие друг на друга, с самобытными чертами поэтического таланта.
Вторая глава сборника «Между тобой и морем» состоит из лирических стихотворений, и в ней нередко звучат минорные ноты. Автор обращается то к абстрагированному, то к конкретному, любимому, пишет о неком временном промежутке между прошлым и будущим. Порой создаётся впечатление, будто речь идёт о чувствах невостребованных или безответных, но, возможно, не имеющих ничего общего с настоящей тоской. Это лишь минорные промежутки в ярком, мажорном звучании чувств.
Между тобой и морем – мои пророчества,
Паутинка созвездий над головой, песка
Сыпучая тяжесть – мерное одиночество
Пересыпает, как гальку, моя рука...
Или:
... Ты не услышишь меня: ничего не выдали
Звуки моих – не сумевших проститься – губ.
Есть в сборнике и стихотворения, явно навеянные романтической атмосферой Италии, Люксембурга, Испании... В них встречается множество неожиданных строк, например:
А у времени в жилах стоит вода:
Тренированной, смелой рукой хирурга
Выжигает – да по сердцу! – «никогда»,
И кружит между Питер- и Люксем-бургом.
Здесь, кажется, звучат ностальгические нотки. Видимо, поэтесса не лишена ощущения оторванности от родной земли, где она родилась, училась и росла. Но и в этом случае, она находит особые слова для выражения чувств.
...Любовь и музыка равны
в твоём миру:
Рванут – и нет – меня, страны,
.it .ru...
Третья часть книги, «Последний вагон», привносит дополнительное ощущение цельности и завершённости. Поэтесса сказала всё, что хотела сказать именно сейчас, не раньше и не позже. Она выразила свои мысли и чувства – о прошлом, об отношении к творчеству и поэтам. И даже рассказала о том, что, несмотря на вполне самодостаточную и интересную жизнь в эмиграции, ей не чуждо чувство ностальгии по прошлому, которое остаётся за окнами последнего вагона, стремительно уносящего её в будущее.
...А у нас... А у них... Всё одно – и тоска, и печали,
От степей до морей – всё один неприкаянный ветер,
Мы – старухи-истории неповзрослевшие дети,
Нас в одной колыбели вселенские руки качали.
И не хочется верить, что ветер у них – настоящий –
Прижимает к земле италийской красавицу-башню:
Неужели она упадёт, словно колос на пашню?
Преходящее утро. Как всё на земле преходяще...
Вячеслав СПОДИК, Филадельфия
|
|
Адела ВАСИЛОЙ, Кишинёв.
Родилась в селе Климэуць Шолданештского района, Молдова. Автор шести книг стихов и прозы (на румынском и русском языках). Лауреат года еженедельника Союза Писателей Молдовы "Литература и искусство" (Кишинёв, 1999). Лауреат сетевых конкурсов поэзии. Публиковалась в альманахе "Земляки" (Москва) и в сборнике сайта "Серебряный Стрелец" (2009).
|
|
Адела ВАСИЛОЙ, Кишинёв.
Родилась в селе Климэуць Шолданештского района, Молдова. Автор шести книг стихов и прозы (на румынском и русском языках). Лауреат года еженедельника Союза Писателей Молдовы "Литература и искусство" (Кишинёв, 1999). Лауреат сетевых конкурсов поэзии. Публиковалась в альманахе "Земляки" (Москва) и в сборнике сайта "Серебряный Стрелец" (2009).
|
|
Адела ВАСИЛОЙ, Кишинёв.
Родилась в селе Климэуць Шолданештского района, Молдова. Автор шести книг стихов и прозы (на румынском и русском языках). Лауреат года еженедельника Союза Писателей Молдовы "Литература и искусство" (Кишинёв, 1999). Лауреат сетевых конкурсов поэзии. Публиковалась в альманахе "Земляки" (Москва) и в сборнике сайта "Серебряный Стрелец" (2009).
|
|
Адела ВАСИЛОЙ, Кишинёв.
Родилась в селе Климэуць Шолданештского района, Молдова. Автор шести книг стихов и прозы (на румынском и русском языках). Лауреат года еженедельника Союза Писателей Молдовы "Литература и искусство" (Кишинёв, 1999). Лауреат сетевых конкурсов поэзии. Публиковалась в альманахе "Земляки" (Москва) и в сборнике сайта "Серебряный Стрелец" (2009).
|
|
Адела ВАСИЛОЙ, Кишинёв.
Родилась в селе Климэуць Шолданештского района, Молдова. Автор шести книг стихов и прозы (на румынском и русском языках). Лауреат года еженедельника Союза Писателей Молдовы "Литература и искусство" (Кишинёв, 1999). Лауреат сетевых конкурсов поэзии. Публиковалась в альманахе "Земляки" (Москва) и в сборнике сайта "Серебряный Стрелец" (2009).
|
|
Адела ВАСИЛОЙ, Кишинёв.
Родилась в селе Климэуць Шолданештского района, Молдова. Автор шести книг стихов и прозы (на румынском и русском языках). Лауреат года еженедельника Союза Писателей Молдовы "Литература и искусство" (Кишинёв, 1999). Лауреат сетевых конкурсов поэзии. Публиковалась в альманахе "Земляки" (Москва) и в сборнике сайта "Серебряный Стрелец" (2009).
|
|
Адела ВАСИЛОЙ, Кишинёв.
Родилась в селе Климэуць Шолданештского района, Молдова. Автор шести книг стихов и прозы (на румынском и русском языках). Лауреат года еженедельника Союза Писателей Молдовы "Литература и искусство" (Кишинёв, 1999). Лауреат сетевых конкурсов поэзии. Публиковалась в альманахе "Земляки" (Москва) и в сборнике сайта "Серебряный Стрелец" (2009).
|
|
У ПЛЁСА
Над слюдою речного плёса,
над стеклом в золотых отливах -
зачарованный берег в белых
тополях и зелёных ивах...
Хуан Рамон Хименес
Как у плёса речного ласково
Греет солнце в ажурном кружеве,
Зачарованный берег сказками
Залопочет... Иве-подруженьке
Тополь белый нашепчет нежностей...
Ах ты Ивушка, светлокосая,
Погляди-ка, свет – в той безбрежности
Как звенит июль над покосами!
Как поёт река женским голосом
Песни грустные, задушевные...
Ковыли трясут спелым колосом,
Будто зёрнышки в них волшебные.
Всякий звук хорош в той симфонии...
Подними ко мне ветки-рученьки.
Обними меня, Ива сонная,
Будь счастливою, не плакучею!
|
|
У ПЛЁСА
Над слюдою речного плёса,
над стеклом в золотых отливах -
зачарованный берег в белых
тополях и зелёных ивах...
Хуан Рамон Хименес
Как у плёса речного ласково
Греет солнце в ажурном кружеве,
Зачарованный берег сказками
Залопочет... Иве-подруженьке
Тополь белый нашепчет нежностей...
Ах ты Ивушка, светлокосая,
Погляди-ка, свет – в той безбрежности
Как звенит июль над покосами!
Как поёт река женским голосом
Песни грустные, задушевные...
Ковыли трясут спелым колосом,
Будто зёрнышки в них волшебные.
Всякий звук хорош в той симфонии...
Подними ко мне ветки-рученьки.
Обними меня, Ива сонная,
Будь счастливою, не плакучею!
|
|
У ПЛЁСА
Над слюдою речного плёса,
над стеклом в золотых отливах -
зачарованный берег в белых
тополях и зелёных ивах...
Хуан Рамон Хименес
Как у плёса речного ласково
Греет солнце в ажурном кружеве,
Зачарованный берег сказками
Залопочет... Иве-подруженьке
Тополь белый нашепчет нежностей...
Ах ты Ивушка, светлокосая,
Погляди-ка, свет – в той безбрежности
Как звенит июль над покосами!
Как поёт река женским голосом
Песни грустные, задушевные...
Ковыли трясут спелым колосом,
Будто зёрнышки в них волшебные.
Всякий звук хорош в той симфонии...
Подними ко мне ветки-рученьки.
Обними меня, Ива сонная,
Будь счастливою, не плакучею!
|
|
У ПЛЁСА
Над слюдою речного плёса,
над стеклом в золотых отливах -
зачарованный берег в белых
тополях и зелёных ивах...
Хуан Рамон Хименес
Как у плёса речного ласково
Греет солнце в ажурном кружеве,
Зачарованный берег сказками
Залопочет... Иве-подруженьке
Тополь белый нашепчет нежностей...
Ах ты Ивушка, светлокосая,
Погляди-ка, свет – в той безбрежности
Как звенит июль над покосами!
Как поёт река женским голосом
Песни грустные, задушевные...
Ковыли трясут спелым колосом,
Будто зёрнышки в них волшебные.
Всякий звук хорош в той симфонии...
Подними ко мне ветки-рученьки.
Обними меня, Ива сонная,
Будь счастливою, не плакучею!
|
|
У ПЛЁСА
Над слюдою речного плёса,
над стеклом в золотых отливах -
зачарованный берег в белых
тополях и зелёных ивах...
Хуан Рамон Хименес
Как у плёса речного ласково
Греет солнце в ажурном кружеве,
Зачарованный берег сказками
Залопочет... Иве-подруженьке
Тополь белый нашепчет нежностей...
Ах ты Ивушка, светлокосая,
Погляди-ка, свет – в той безбрежности
Как звенит июль над покосами!
Как поёт река женским голосом
Песни грустные, задушевные...
Ковыли трясут спелым колосом,
Будто зёрнышки в них волшебные.
Всякий звук хорош в той симфонии...
Подними ко мне ветки-рученьки.
Обними меня, Ива сонная,
Будь счастливою, не плакучею!
|
|
У ПЛЁСА
Над слюдою речного плёса,
над стеклом в золотых отливах -
зачарованный берег в белых
тополях и зелёных ивах...
Хуан Рамон Хименес
Как у плёса речного ласково
Греет солнце в ажурном кружеве,
Зачарованный берег сказками
Залопочет... Иве-подруженьке
Тополь белый нашепчет нежностей...
Ах ты Ивушка, светлокосая,
Погляди-ка, свет – в той безбрежности
Как звенит июль над покосами!
Как поёт река женским голосом
Песни грустные, задушевные...
Ковыли трясут спелым колосом,
Будто зёрнышки в них волшебные.
Всякий звук хорош в той симфонии...
Подними ко мне ветки-рученьки.
Обними меня, Ива сонная,
Будь счастливою, не плакучею!
|
|
У ПЛЁСА
Над слюдою речного плёса,
над стеклом в золотых отливах -
зачарованный берег в белых
тополях и зелёных ивах...
Хуан Рамон Хименес
Как у плёса речного ласково
Греет солнце в ажурном кружеве,
Зачарованный берег сказками
Залопочет... Иве-подруженьке
Тополь белый нашепчет нежностей...
Ах ты Ивушка, светлокосая,
Погляди-ка, свет – в той безбрежности
Как звенит июль над покосами!
Как поёт река женским голосом
Песни грустные, задушевные...
Ковыли трясут спелым колосом,
Будто зёрнышки в них волшебные.
Всякий звук хорош в той симфонии...
Подними ко мне ветки-рученьки.
Обними меня, Ива сонная,
Будь счастливою, не плакучею!
|
|
ЛИВЕНЬ
На взгорье радуга упала,
И засверкало всё вокруг.
Иван Бунин
Как в поле было нам просторно!
Мы, взявшись за руки, шагали.
И ветер, словно на валторне,
Гудел нам про свои печали.
Листвою ворковали клёны,
Любовь пророчили ромашки...
Внезапно... дождь полил ядрёный.
Куда там – добежать до чащи!
Природа заиграла фугу
На сотне инструментов сразу,
И дождик танцевал по лугу
Так бодро – будто по приказу.
Бежим! Хоть это бесполезно.
В нелепом мокром крепдешине...
Ты говоришь, что я прелестна?
И нету ливня и в помине.
Мы целовались без опаски
У мокрой от дождя лещины,
Двойная радуга из сказки
Смеялась в небе без причины...
|
|
ЛИВЕНЬ
На взгорье радуга упала,
И засверкало всё вокруг.
Иван Бунин
Как в поле было нам просторно!
Мы, взявшись за руки, шагали.
И ветер, словно на валторне,
Гудел нам про свои печали.
Листвою ворковали клёны,
Любовь пророчили ромашки...
Внезапно... дождь полил ядрёный.
Куда там – добежать до чащи!
Природа заиграла фугу
На сотне инструментов сразу,
И дождик танцевал по лугу
Так бодро – будто по приказу.
Бежим! Хоть это бесполезно.
В нелепом мокром крепдешине...
Ты говоришь, что я прелестна?
И нету ливня и в помине.
Мы целовались без опаски
У мокрой от дождя лещины,
Двойная радуга из сказки
Смеялась в небе без причины...
|
|
ЛИВЕНЬ
На взгорье радуга упала,
И засверкало всё вокруг.
Иван Бунин
Как в поле было нам просторно!
Мы, взявшись за руки, шагали.
И ветер, словно на валторне,
Гудел нам про свои печали.
Листвою ворковали клёны,
Любовь пророчили ромашки...
Внезапно... дождь полил ядрёный.
Куда там – добежать до чащи!
Природа заиграла фугу
На сотне инструментов сразу,
И дождик танцевал по лугу
Так бодро – будто по приказу.
Бежим! Хоть это бесполезно.
В нелепом мокром крепдешине...
Ты говоришь, что я прелестна?
И нету ливня и в помине.
Мы целовались без опаски
У мокрой от дождя лещины,
Двойная радуга из сказки
Смеялась в небе без причины...
|
|
ЛИВЕНЬ
На взгорье радуга упала,
И засверкало всё вокруг.
Иван Бунин
Как в поле было нам просторно!
Мы, взявшись за руки, шагали.
И ветер, словно на валторне,
Гудел нам про свои печали.
Листвою ворковали клёны,
Любовь пророчили ромашки...
Внезапно... дождь полил ядрёный.
Куда там – добежать до чащи!
Природа заиграла фугу
На сотне инструментов сразу,
И дождик танцевал по лугу
Так бодро – будто по приказу.
Бежим! Хоть это бесполезно.
В нелепом мокром крепдешине...
Ты говоришь, что я прелестна?
И нету ливня и в помине.
Мы целовались без опаски
У мокрой от дождя лещины,
Двойная радуга из сказки
Смеялась в небе без причины...
|
|
ЛИВЕНЬ
На взгорье радуга упала,
И засверкало всё вокруг.
Иван Бунин
Как в поле было нам просторно!
Мы, взявшись за руки, шагали.
И ветер, словно на валторне,
Гудел нам про свои печали.
Листвою ворковали клёны,
Любовь пророчили ромашки...
Внезапно... дождь полил ядрёный.
Куда там – добежать до чащи!
Природа заиграла фугу
На сотне инструментов сразу,
И дождик танцевал по лугу
Так бодро – будто по приказу.
Бежим! Хоть это бесполезно.
В нелепом мокром крепдешине...
Ты говоришь, что я прелестна?
И нету ливня и в помине.
Мы целовались без опаски
У мокрой от дождя лещины,
Двойная радуга из сказки
Смеялась в небе без причины...
|
|
ЛИВЕНЬ
На взгорье радуга упала,
И засверкало всё вокруг.
Иван Бунин
Как в поле было нам просторно!
Мы, взявшись за руки, шагали.
И ветер, словно на валторне,
Гудел нам про свои печали.
Листвою ворковали клёны,
Любовь пророчили ромашки...
Внезапно... дождь полил ядрёный.
Куда там – добежать до чащи!
Природа заиграла фугу
На сотне инструментов сразу,
И дождик танцевал по лугу
Так бодро – будто по приказу.
Бежим! Хоть это бесполезно.
В нелепом мокром крепдешине...
Ты говоришь, что я прелестна?
И нету ливня и в помине.
Мы целовались без опаски
У мокрой от дождя лещины,
Двойная радуга из сказки
Смеялась в небе без причины...
|
|
ЛИВЕНЬ
На взгорье радуга упала,
И засверкало всё вокруг.
Иван Бунин
Как в поле было нам просторно!
Мы, взявшись за руки, шагали.
И ветер, словно на валторне,
Гудел нам про свои печали.
Листвою ворковали клёны,
Любовь пророчили ромашки...
Внезапно... дождь полил ядрёный.
Куда там – добежать до чащи!
Природа заиграла фугу
На сотне инструментов сразу,
И дождик танцевал по лугу
Так бодро – будто по приказу.
Бежим! Хоть это бесполезно.
В нелепом мокром крепдешине...
Ты говоришь, что я прелестна?
И нету ливня и в помине.
Мы целовались без опаски
У мокрой от дождя лещины,
Двойная радуга из сказки
Смеялась в небе без причины...
|
|
ОБЛЕТЕЛИ И ВЯЗЫ, И КЛЁНЫ...
Нет на свете печальней измены,
Чем измена себе самому.
Николай Заболоцкий
Облетели и вязы, и клёны,
И каштаны расстались с листвой,
Лишь душе, не в сезон распалённой,
Всё мерещится лик молодой.
И сама – словно клён облетевший,
В неприкрытой любовью тоске...
Побрела по траве поседевшей
Стиснув сердце в худом кулаке.
Ты куда собралась, дорогая?
Что бредёшь ты, ослепнув от слёз?
В глубине его поросль другая
Не погибнет от мороси рос!
Не отдай во враждебные руки,
И надеждой его успокой...
Нет на свете печальней разлуки,
Чем разлука с угасшей мечтой!
|
|
ОБЛЕТЕЛИ И ВЯЗЫ, И КЛЁНЫ...
Нет на свете печальней измены,
Чем измена себе самому.
Николай Заболоцкий
Облетели и вязы, и клёны,
И каштаны расстались с листвой,
Лишь душе, не в сезон распалённой,
Всё мерещится лик молодой.
И сама – словно клён облетевший,
В неприкрытой любовью тоске...
Побрела по траве поседевшей
Стиснув сердце в худом кулаке.
Ты куда собралась, дорогая?
Что бредёшь ты, ослепнув от слёз?
В глубине его поросль другая
Не погибнет от мороси рос!
Не отдай во враждебные руки,
И надеждой его успокой...
Нет на свете печальней разлуки,
Чем разлука с угасшей мечтой!
|
|
ОБЛЕТЕЛИ И ВЯЗЫ, И КЛЁНЫ...
Нет на свете печальней измены,
Чем измена себе самому.
Николай Заболоцкий
Облетели и вязы, и клёны,
И каштаны расстались с листвой,
Лишь душе, не в сезон распалённой,
Всё мерещится лик молодой.
И сама – словно клён облетевший,
В неприкрытой любовью тоске...
Побрела по траве поседевшей
Стиснув сердце в худом кулаке.
Ты куда собралась, дорогая?
Что бредёшь ты, ослепнув от слёз?
В глубине его поросль другая
Не погибнет от мороси рос!
Не отдай во враждебные руки,
И надеждой его успокой...
Нет на свете печальней разлуки,
Чем разлука с угасшей мечтой!
|
|
ОБЛЕТЕЛИ И ВЯЗЫ, И КЛЁНЫ...
Нет на свете печальней измены,
Чем измена себе самому.
Николай Заболоцкий
Облетели и вязы, и клёны,
И каштаны расстались с листвой,
Лишь душе, не в сезон распалённой,
Всё мерещится лик молодой.
И сама – словно клён облетевший,
В неприкрытой любовью тоске...
Побрела по траве поседевшей
Стиснув сердце в худом кулаке.
Ты куда собралась, дорогая?
Что бредёшь ты, ослепнув от слёз?
В глубине его поросль другая
Не погибнет от мороси рос!
Не отдай во враждебные руки,
И надеждой его успокой...
Нет на свете печальней разлуки,
Чем разлука с угасшей мечтой!
|
|
ОБЛЕТЕЛИ И ВЯЗЫ, И КЛЁНЫ...
Нет на свете печальней измены,
Чем измена себе самому.
Николай Заболоцкий
Облетели и вязы, и клёны,
И каштаны расстались с листвой,
Лишь душе, не в сезон распалённой,
Всё мерещится лик молодой.
И сама – словно клён облетевший,
В неприкрытой любовью тоске...
Побрела по траве поседевшей
Стиснув сердце в худом кулаке.
Ты куда собралась, дорогая?
Что бредёшь ты, ослепнув от слёз?
В глубине его поросль другая
Не погибнет от мороси рос!
Не отдай во враждебные руки,
И надеждой его успокой...
Нет на свете печальней разлуки,
Чем разлука с угасшей мечтой!
|
|
ОБЛЕТЕЛИ И ВЯЗЫ, И КЛЁНЫ...
Нет на свете печальней измены,
Чем измена себе самому.
Николай Заболоцкий
Облетели и вязы, и клёны,
И каштаны расстались с листвой,
Лишь душе, не в сезон распалённой,
Всё мерещится лик молодой.
И сама – словно клён облетевший,
В неприкрытой любовью тоске...
Побрела по траве поседевшей
Стиснув сердце в худом кулаке.
Ты куда собралась, дорогая?
Что бредёшь ты, ослепнув от слёз?
В глубине его поросль другая
Не погибнет от мороси рос!
Не отдай во враждебные руки,
И надеждой его успокой...
Нет на свете печальней разлуки,
Чем разлука с угасшей мечтой!
|
|
ОБЛЕТЕЛИ И ВЯЗЫ, И КЛЁНЫ...
Нет на свете печальней измены,
Чем измена себе самому.
Николай Заболоцкий
Облетели и вязы, и клёны,
И каштаны расстались с листвой,
Лишь душе, не в сезон распалённой,
Всё мерещится лик молодой.
И сама – словно клён облетевший,
В неприкрытой любовью тоске...
Побрела по траве поседевшей
Стиснув сердце в худом кулаке.
Ты куда собралась, дорогая?
Что бредёшь ты, ослепнув от слёз?
В глубине его поросль другая
Не погибнет от мороси рос!
Не отдай во враждебные руки,
И надеждой его успокой...
Нет на свете печальней разлуки,
Чем разлука с угасшей мечтой!
|
|
ИЮНЬ
Ах, июнь дыханьем жарким,
Подхватив с куста
Лепесток жасмина – маркой,
Клеил неспроста
На письмо к тебе... Стрелою,
Чтоб умчалось – в путь,
В край, где дождик льёт рекою
Боль мою и грусть...
|
|
ИЮНЬ
Ах, июнь дыханьем жарким,
Подхватив с куста
Лепесток жасмина – маркой,
Клеил неспроста
На письмо к тебе... Стрелою,
Чтоб умчалось – в путь,
В край, где дождик льёт рекою
Боль мою и грусть...
|
|
ИЮНЬ
Ах, июнь дыханьем жарким,
Подхватив с куста
Лепесток жасмина – маркой,
Клеил неспроста
На письмо к тебе... Стрелою,
Чтоб умчалось – в путь,
В край, где дождик льёт рекою
Боль мою и грусть...
|
|
ИЮНЬ
Ах, июнь дыханьем жарким,
Подхватив с куста
Лепесток жасмина – маркой,
Клеил неспроста
На письмо к тебе... Стрелою,
Чтоб умчалось – в путь,
В край, где дождик льёт рекою
Боль мою и грусть...
|
|
ИЮНЬ
Ах, июнь дыханьем жарким,
Подхватив с куста
Лепесток жасмина – маркой,
Клеил неспроста
На письмо к тебе... Стрелою,
Чтоб умчалось – в путь,
В край, где дождик льёт рекою
Боль мою и грусть...
|
|
ИЮНЬ
Ах, июнь дыханьем жарким,
Подхватив с куста
Лепесток жасмина – маркой,
Клеил неспроста
На письмо к тебе... Стрелою,
Чтоб умчалось – в путь,
В край, где дождик льёт рекою
Боль мою и грусть...
|
|
ИЮНЬ
Ах, июнь дыханьем жарким,
Подхватив с куста
Лепесток жасмина – маркой,
Клеил неспроста
На письмо к тебе... Стрелою,
Чтоб умчалось – в путь,
В край, где дождик льёт рекою
Боль мою и грусть...
|
|
2013-Ватутина, Мария
НЫНЧЕ ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ
* * *
Безлюдное утро – примета зимы.
Сиреневый запад, лиловый восток.
Белесый налет у янтарной хурмы.
Гремящий гранат, испаряющий сок.
В предвестье, в предместье суровой поры
С чего мы начнем восхожденье свое?
На площади той догорают костры,
На площади этой пирует вранье.
На площади третьей гуляют ветра,
И дети гуляют в рождественский час.
А что не суровая разве пора,
В которую матери втиснули нас?
Стенать по чужим и стрелять по своим.
Гулять по палаццо, спешить по плато.
Мой верный товарищ, давай улетим
В другую галактику лет через сто.
* * *
Обновить вчерашнее лицо, нанизать на лапки пальтецо,
Выползти из темени на свет, оставляя гусеничный след,
Запахнуть плотнее пальтецо, запрокинуть к Господу лицо:
– Господи, я правды не боюсь, Господи, не бойся перегнуть.
Гусеницу, гаубицу, гнус, любит ли меня хоть кто-нибудь?
Боже, я в блокаде, в западне, боже, любопытства не унять:
Молится ли кто-то обо мне – только ты один и можешь знать.
Только ты один и можешь зреть: есть ли кто, желающий согреть?
Что – когда бы линию вести – на конце стрелы, в конце пути?
Ледяная взвесь, парной эффект? Что там слышно, любят или нет?
– Любят-любят-любят, говорил. Помнят, помнят, помнят, я слежу.
Не ходи по краю без перил. Жди, не заступая за межу.
Не тебе границы нарушать. Предоставь тут Господу решать.
Не беги на первый дальний зов, на второй — взгляни поверх голов.
Возвращаясь, начинай с азов: сборки пыли и мытья полов.
– Господи, я агнец чистоты. Так за что мне – бесы пустоты?
Кто же снимет этот крестный груз? Боже, я никак не разберусь.
– Невесом страстей дубовый крест. Невеселый житель этих мест
в спутники тебе определен, как Иисусу праведный Шимон,
Но в конце пути, когда, мой сын, до Голгофы будет шаг один.
* * *
1
Присмотрись, сощурившись, – кто там
Замер, как дитя после порки?
Фáнгорн ли вокруг, город Готэм,
Мертвые ли с косами, орки?
Это – я стою, брешь в грудине.
Видишь сквозь меня три дороги?
Я не сдвинусь с места отныне,
Разрази меня бандерлоги.
Господи, взгляни: легитимны
Помыслы, и лик человечен,
А какой дорогой идти мне,
Я не знаю: выбор увечен.
Как солдатик мирный убогий
После лобовой рукопашной,
И сама я стала дорогой,
Перекрестком, площадью, пашней.
Внутреннее длится изгнанье,
Память замыкает и глючит.
Ничему не учат страданья.
Ничему не учат, не учат.
2
Кто это стоит на распутье,
Укрываясь утренней зыбью?
Жуткий, словно перст на безлюдье,
Страшный, словно рак на безрыбье.
Кто там? Кто там головы рубит,
Пропускает нас через сито?
Говорит, что любит нас, любит,
Вырастешь, мол, скажешь спасибо.
Это – Ты стоишь, я же вижу,
Господи, огонь на ланитах.
Что же ты стоишь, как в Париже
Эйфелева башня в софитах –
И ни с места впредь без подмоги,
Словно после битвы с дитятей:
То ли в омут, то ль ему в ноги,
Словно нет тебя виноватей.
ТРИПТИХ
Памяти С. Л.
1
Вперемежку ангелы и черти
Бродят в переделкинских лесах.
Наклоняясь, спрашивают: – Чей ты?
Мальчик о кудрявых волосах.
Сколько же у них к тебе вопросов,
Сколько кривотолков и потрав.
– Твой отец, случайно, не Иосиф,
Местный плотник, черен и кудряв?
– Не Иосиф, – шепчешь на крылечке,
Всходишь в дом, где – правдою сильна –
Кудри, как у жертвенной овечки,
Будет мать лелеять дотемна.
2
Оглянись, судимый высшей мерой,
Напоенный соками земли,
Сколько нас не за твоею верой,
За твоею ласкою пришли.
Сколько нас, заслушавшись до дрожи,
Жаждали не чуда, а тепла.
Чей ты? Чей из нас?
Помилуй, Боже,
Человек ты или же скала?
Господи, возьми меня, возжаждуй,
Буду самой страстною из жен.
Скажет: – Жено, жено, буду с каждой
В третий день и до конца времен.
3
Хор небесных ангелов и трубы
Горние над головой Отца.
От Него в тебе глаза и губы,
От Марии женственность лица.
Через всё преображенье видов
Он тебя возвел на пьедестал.
Чей же ты, Его или Давидов,
Чьи земные навыки впитал?
Помнишь, пил вино и плеч саженью
Подпирал то кровлю, то забор
Там, где всё подвержено старенью
И зарос черемухою двор?
* * *
За окном, душа моя, кадмий,
На домах, душа моя, копоть.
Нынче время собирать камни,
Дыры в стынущей земле штопать.
Времена, душа моя, сеять.
Времена, душа моя, – в поле.
Посевная у тебя, челядь,
В подсознании сидит, что ли!
Ходят шествия в Бангкоке, в Нанте,
Никаких тебе, душа, пашен.
Затихает русский бунт в марте
Только в Киевской Руси нашей.
Сей, душа моя, семян горсти,
Вспоминай, душа моя, роды.
Сыновей, душа моя, кости
Прорастут еще, дадут всходы.
Лазуритом расцветет небо,
Лазареты, горький вкус дыма.
Смоет всё, душа моя, недра
Стоэтажная волна с Крыма.
* * *
На пеленальном столике в пеленке
Свершившееся чудо о ребенке,
В котором миг за мигом все черты
Меняются: вот я, и тут же – ты.
Нет, ты не видишь. Как же ты несчастен!
В далеком доме, где уклад всевластен,
И распорядок жизни предрешен:
Не знаешь ты, как оживает он!
Как человек рождается на третий,
На пятый день, как в сонме междометий
Лепечет он случайное «люблю».
Как я ему тебя любить велю.
Рождается он медленно, как зданье
Возводится, как будто есть заданье
И план постройки, и огромный кран –
чтоб в небо рос. Он будет великан.
Я молча плачу, превращаясь в млеко,
О том, что ты не видел человека
возникновенье; что – ценней всего
Учиться у младенчества его.
Но вот на старой койке, на клеенке
Свершившееся чудо о ребенке,
Прожившем долгий жизненный отмер –
Он старость, он руина, он Гомер.
Он внутреннего зрения рассказчик,
Мне жаль тебя, беспечности образчик:
О сколько этот пламенный слепец
О жизни может ведать под конец.
Не наблюдая старости воочью,
Что знаешь ты о жизни? Трель сорочью
Про скоротечность дней и бег эпох…
А старость знает, что такое Бог.
А старость – это стройными рядами
Воспоминанья, щедрые плодами:
Немыслимыми связями в котле
Всего, что происходит на Земле.
Мой дом уснул, со старцами, с дитями,
Они несутся встречными путями,
Люблю их снов земную благодать.
И так легко! тебе не передать.
Мария Олеговна ВАТУТИНА родилась в Москве в 1968 году. Окончила Московский юридический институт, Литературный институт им.М.Горького, факультет “Поэзия”, семинар Игоря Волгина. Член Союза писателей России с 1997 г. Постоянный автор журналов “Новый мир”, “Знамя”, “Октябрь” и т.д. Книги стихов: “Московские стихи” (1996), “Четвертый Рим” (2000), “Перемена времен” (2006), “Девочка наша” (2008). Победитель Всероссийского конкурса молодых поэтов русского Пен-центра “Неизвестные поэты России” (2000). Лауреат Волошинского конкурса 2004 года, дипломант 2006–2007 годов. Лауреат премии “Заблудившийся трамвай” (2007, 2-е место). Лауреат премии “Московский счет” (2009, специальная премия), поэтической премии “Нового мира” “Anthologia” (2010) и Международной Волошинской премии (2011), лауреат Бунинской премии за 2012 год, премии журнала «Октябрь» за 2012 год. Живет в Москве.
|
|
2013-Ватутина, Мария
НЫНЧЕ ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ
* * *
Безлюдное утро – примета зимы.
Сиреневый запад, лиловый восток.
Белесый налет у янтарной хурмы.
Гремящий гранат, испаряющий сок.
В предвестье, в предместье суровой поры
С чего мы начнем восхожденье свое?
На площади той догорают костры,
На площади этой пирует вранье.
На площади третьей гуляют ветра,
И дети гуляют в рождественский час.
А что не суровая разве пора,
В которую матери втиснули нас?
Стенать по чужим и стрелять по своим.
Гулять по палаццо, спешить по плато.
Мой верный товарищ, давай улетим
В другую галактику лет через сто.
* * *
Обновить вчерашнее лицо, нанизать на лапки пальтецо,
Выползти из темени на свет, оставляя гусеничный след,
Запахнуть плотнее пальтецо, запрокинуть к Господу лицо:
– Господи, я правды не боюсь, Господи, не бойся перегнуть.
Гусеницу, гаубицу, гнус, любит ли меня хоть кто-нибудь?
Боже, я в блокаде, в западне, боже, любопытства не унять:
Молится ли кто-то обо мне – только ты один и можешь знать.
Только ты один и можешь зреть: есть ли кто, желающий согреть?
Что – когда бы линию вести – на конце стрелы, в конце пути?
Ледяная взвесь, парной эффект? Что там слышно, любят или нет?
– Любят-любят-любят, говорил. Помнят, помнят, помнят, я слежу.
Не ходи по краю без перил. Жди, не заступая за межу.
Не тебе границы нарушать. Предоставь тут Господу решать.
Не беги на первый дальний зов, на второй — взгляни поверх голов.
Возвращаясь, начинай с азов: сборки пыли и мытья полов.
– Господи, я агнец чистоты. Так за что мне – бесы пустоты?
Кто же снимет этот крестный груз? Боже, я никак не разберусь.
– Невесом страстей дубовый крест. Невеселый житель этих мест
в спутники тебе определен, как Иисусу праведный Шимон,
Но в конце пути, когда, мой сын, до Голгофы будет шаг один.
* * *
1
Присмотрись, сощурившись, – кто там
Замер, как дитя после порки?
Фáнгорн ли вокруг, город Готэм,
Мертвые ли с косами, орки?
Это – я стою, брешь в грудине.
Видишь сквозь меня три дороги?
Я не сдвинусь с места отныне,
Разрази меня бандерлоги.
Господи, взгляни: легитимны
Помыслы, и лик человечен,
А какой дорогой идти мне,
Я не знаю: выбор увечен.
Как солдатик мирный убогий
После лобовой рукопашной,
И сама я стала дорогой,
Перекрестком, площадью, пашней.
Внутреннее длится изгнанье,
Память замыкает и глючит.
Ничему не учат страданья.
Ничему не учат, не учат.
2
Кто это стоит на распутье,
Укрываясь утренней зыбью?
Жуткий, словно перст на безлюдье,
Страшный, словно рак на безрыбье.
Кто там? Кто там головы рубит,
Пропускает нас через сито?
Говорит, что любит нас, любит,
Вырастешь, мол, скажешь спасибо.
Это – Ты стоишь, я же вижу,
Господи, огонь на ланитах.
Что же ты стоишь, как в Париже
Эйфелева башня в софитах –
И ни с места впредь без подмоги,
Словно после битвы с дитятей:
То ли в омут, то ль ему в ноги,
Словно нет тебя виноватей.
ТРИПТИХ
Памяти С. Л.
1
Вперемежку ангелы и черти
Бродят в переделкинских лесах.
Наклоняясь, спрашивают: – Чей ты?
Мальчик о кудрявых волосах.
Сколько же у них к тебе вопросов,
Сколько кривотолков и потрав.
– Твой отец, случайно, не Иосиф,
Местный плотник, черен и кудряв?
– Не Иосиф, – шепчешь на крылечке,
Всходишь в дом, где – правдою сильна –
Кудри, как у жертвенной овечки,
Будет мать лелеять дотемна.
2
Оглянись, судимый высшей мерой,
Напоенный соками земли,
Сколько нас не за твоею верой,
За твоею ласкою пришли.
Сколько нас, заслушавшись до дрожи,
Жаждали не чуда, а тепла.
Чей ты? Чей из нас?
Помилуй, Боже,
Человек ты или же скала?
Господи, возьми меня, возжаждуй,
Буду самой страстною из жен.
Скажет: – Жено, жено, буду с каждой
В третий день и до конца времен.
3
Хор небесных ангелов и трубы
Горние над головой Отца.
От Него в тебе глаза и губы,
От Марии женственность лица.
Через всё преображенье видов
Он тебя возвел на пьедестал.
Чей же ты, Его или Давидов,
Чьи земные навыки впитал?
Помнишь, пил вино и плеч саженью
Подпирал то кровлю, то забор
Там, где всё подвержено старенью
И зарос черемухою двор?
* * *
За окном, душа моя, кадмий,
На домах, душа моя, копоть.
Нынче время собирать камни,
Дыры в стынущей земле штопать.
Времена, душа моя, сеять.
Времена, душа моя, – в поле.
Посевная у тебя, челядь,
В подсознании сидит, что ли!
Ходят шествия в Бангкоке, в Нанте,
Никаких тебе, душа, пашен.
Затихает русский бунт в марте
Только в Киевской Руси нашей.
Сей, душа моя, семян горсти,
Вспоминай, душа моя, роды.
Сыновей, душа моя, кости
Прорастут еще, дадут всходы.
Лазуритом расцветет небо,
Лазареты, горький вкус дыма.
Смоет всё, душа моя, недра
Стоэтажная волна с Крыма.
* * *
На пеленальном столике в пеленке
Свершившееся чудо о ребенке,
В котором миг за мигом все черты
Меняются: вот я, и тут же – ты.
Нет, ты не видишь. Как же ты несчастен!
В далеком доме, где уклад всевластен,
И распорядок жизни предрешен:
Не знаешь ты, как оживает он!
Как человек рождается на третий,
На пятый день, как в сонме междометий
Лепечет он случайное «люблю».
Как я ему тебя любить велю.
Рождается он медленно, как зданье
Возводится, как будто есть заданье
И план постройки, и огромный кран –
чтоб в небо рос. Он будет великан.
Я молча плачу, превращаясь в млеко,
О том, что ты не видел человека
возникновенье; что – ценней всего
Учиться у младенчества его.
Но вот на старой койке, на клеенке
Свершившееся чудо о ребенке,
Прожившем долгий жизненный отмер –
Он старость, он руина, он Гомер.
Он внутреннего зрения рассказчик,
Мне жаль тебя, беспечности образчик:
О сколько этот пламенный слепец
О жизни может ведать под конец.
Не наблюдая старости воочью,
Что знаешь ты о жизни? Трель сорочью
Про скоротечность дней и бег эпох…
А старость знает, что такое Бог.
А старость – это стройными рядами
Воспоминанья, щедрые плодами:
Немыслимыми связями в котле
Всего, что происходит на Земле.
Мой дом уснул, со старцами, с дитями,
Они несутся встречными путями,
Люблю их снов земную благодать.
И так легко! тебе не передать.
Мария Олеговна ВАТУТИНА родилась в Москве в 1968 году. Окончила Московский юридический институт, Литературный институт им.М.Горького, факультет “Поэзия”, семинар Игоря Волгина. Член Союза писателей России с 1997 г. Постоянный автор журналов “Новый мир”, “Знамя”, “Октябрь” и т.д. Книги стихов: “Московские стихи” (1996), “Четвертый Рим” (2000), “Перемена времен” (2006), “Девочка наша” (2008). Победитель Всероссийского конкурса молодых поэтов русского Пен-центра “Неизвестные поэты России” (2000). Лауреат Волошинского конкурса 2004 года, дипломант 2006–2007 годов. Лауреат премии “Заблудившийся трамвай” (2007, 2-е место). Лауреат премии “Московский счет” (2009, специальная премия), поэтической премии “Нового мира” “Anthologia” (2010) и Международной Волошинской премии (2011), лауреат Бунинской премии за 2012 год, премии журнала «Октябрь» за 2012 год. Живет в Москве.
|
|
2013-Ватутина, Мария
НЫНЧЕ ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ
* * *
Безлюдное утро – примета зимы.
Сиреневый запад, лиловый восток.
Белесый налет у янтарной хурмы.
Гремящий гранат, испаряющий сок.
В предвестье, в предместье суровой поры
С чего мы начнем восхожденье свое?
На площади той догорают костры,
На площади этой пирует вранье.
На площади третьей гуляют ветра,
И дети гуляют в рождественский час.
А что не суровая разве пора,
В которую матери втиснули нас?
Стенать по чужим и стрелять по своим.
Гулять по палаццо, спешить по плато.
Мой верный товарищ, давай улетим
В другую галактику лет через сто.
* * *
Обновить вчерашнее лицо, нанизать на лапки пальтецо,
Выползти из темени на свет, оставляя гусеничный след,
Запахнуть плотнее пальтецо, запрокинуть к Господу лицо:
– Господи, я правды не боюсь, Господи, не бойся перегнуть.
Гусеницу, гаубицу, гнус, любит ли меня хоть кто-нибудь?
Боже, я в блокаде, в западне, боже, любопытства не унять:
Молится ли кто-то обо мне – только ты один и можешь знать.
Только ты один и можешь зреть: есть ли кто, желающий согреть?
Что – когда бы линию вести – на конце стрелы, в конце пути?
Ледяная взвесь, парной эффект? Что там слышно, любят или нет?
– Любят-любят-любят, говорил. Помнят, помнят, помнят, я слежу.
Не ходи по краю без перил. Жди, не заступая за межу.
Не тебе границы нарушать. Предоставь тут Господу решать.
Не беги на первый дальний зов, на второй — взгляни поверх голов.
Возвращаясь, начинай с азов: сборки пыли и мытья полов.
– Господи, я агнец чистоты. Так за что мне – бесы пустоты?
Кто же снимет этот крестный груз? Боже, я никак не разберусь.
– Невесом страстей дубовый крест. Невеселый житель этих мест
в спутники тебе определен, как Иисусу праведный Шимон,
Но в конце пути, когда, мой сын, до Голгофы будет шаг один.
* * *
1
Присмотрись, сощурившись, – кто там
Замер, как дитя после порки?
Фáнгорн ли вокруг, город Готэм,
Мертвые ли с косами, орки?
Это – я стою, брешь в грудине.
Видишь сквозь меня три дороги?
Я не сдвинусь с места отныне,
Разрази меня бандерлоги.
Господи, взгляни: легитимны
Помыслы, и лик человечен,
А какой дорогой идти мне,
Я не знаю: выбор увечен.
Как солдатик мирный убогий
После лобовой рукопашной,
И сама я стала дорогой,
Перекрестком, площадью, пашней.
Внутреннее длится изгнанье,
Память замыкает и глючит.
Ничему не учат страданья.
Ничему не учат, не учат.
2
Кто это стоит на распутье,
Укрываясь утренней зыбью?
Жуткий, словно перст на безлюдье,
Страшный, словно рак на безрыбье.
Кто там? Кто там головы рубит,
Пропускает нас через сито?
Говорит, что любит нас, любит,
Вырастешь, мол, скажешь спасибо.
Это – Ты стоишь, я же вижу,
Господи, огонь на ланитах.
Что же ты стоишь, как в Париже
Эйфелева башня в софитах –
И ни с места впредь без подмоги,
Словно после битвы с дитятей:
То ли в омут, то ль ему в ноги,
Словно нет тебя виноватей.
ТРИПТИХ
Памяти С. Л.
1
Вперемежку ангелы и черти
Бродят в переделкинских лесах.
Наклоняясь, спрашивают: – Чей ты?
Мальчик о кудрявых волосах.
Сколько же у них к тебе вопросов,
Сколько кривотолков и потрав.
– Твой отец, случайно, не Иосиф,
Местный плотник, черен и кудряв?
– Не Иосиф, – шепчешь на крылечке,
Всходишь в дом, где – правдою сильна –
Кудри, как у жертвенной овечки,
Будет мать лелеять дотемна.
2
Оглянись, судимый высшей мерой,
Напоенный соками земли,
Сколько нас не за твоею верой,
За твоею ласкою пришли.
Сколько нас, заслушавшись до дрожи,
Жаждали не чуда, а тепла.
Чей ты? Чей из нас?
Помилуй, Боже,
Человек ты или же скала?
Господи, возьми меня, возжаждуй,
Буду самой страстною из жен.
Скажет: – Жено, жено, буду с каждой
В третий день и до конца времен.
3
Хор небесных ангелов и трубы
Горние над головой Отца.
От Него в тебе глаза и губы,
От Марии женственность лица.
Через всё преображенье видов
Он тебя возвел на пьедестал.
Чей же ты, Его или Давидов,
Чьи земные навыки впитал?
Помнишь, пил вино и плеч саженью
Подпирал то кровлю, то забор
Там, где всё подвержено старенью
И зарос черемухою двор?
* * *
За окном, душа моя, кадмий,
На домах, душа моя, копоть.
Нынче время собирать камни,
Дыры в стынущей земле штопать.
Времена, душа моя, сеять.
Времена, душа моя, – в поле.
Посевная у тебя, челядь,
В подсознании сидит, что ли!
Ходят шествия в Бангкоке, в Нанте,
Никаких тебе, душа, пашен.
Затихает русский бунт в марте
Только в Киевской Руси нашей.
Сей, душа моя, семян горсти,
Вспоминай, душа моя, роды.
Сыновей, душа моя, кости
Прорастут еще, дадут всходы.
Лазуритом расцветет небо,
Лазареты, горький вкус дыма.
Смоет всё, душа моя, недра
Стоэтажная волна с Крыма.
* * *
На пеленальном столике в пеленке
Свершившееся чудо о ребенке,
В котором миг за мигом все черты
Меняются: вот я, и тут же – ты.
Нет, ты не видишь. Как же ты несчастен!
В далеком доме, где уклад всевластен,
И распорядок жизни предрешен:
Не знаешь ты, как оживает он!
Как человек рождается на третий,
На пятый день, как в сонме междометий
Лепечет он случайное «люблю».
Как я ему тебя любить велю.
Рождается он медленно, как зданье
Возводится, как будто есть заданье
И план постройки, и огромный кран –
чтоб в небо рос. Он будет великан.
Я молча плачу, превращаясь в млеко,
О том, что ты не видел человека
возникновенье; что – ценней всего
Учиться у младенчества его.
Но вот на старой койке, на клеенке
Свершившееся чудо о ребенке,
Прожившем долгий жизненный отмер –
Он старость, он руина, он Гомер.
Он внутреннего зрения рассказчик,
Мне жаль тебя, беспечности образчик:
О сколько этот пламенный слепец
О жизни может ведать под конец.
Не наблюдая старости воочью,
Что знаешь ты о жизни? Трель сорочью
Про скоротечность дней и бег эпох…
А старость знает, что такое Бог.
А старость – это стройными рядами
Воспоминанья, щедрые плодами:
Немыслимыми связями в котле
Всего, что происходит на Земле.
Мой дом уснул, со старцами, с дитями,
Они несутся встречными путями,
Люблю их снов земную благодать.
И так легко! тебе не передать.
Мария Олеговна ВАТУТИНА родилась в Москве в 1968 году. Окончила Московский юридический институт, Литературный институт им.М.Горького, факультет “Поэзия”, семинар Игоря Волгина. Член Союза писателей России с 1997 г. Постоянный автор журналов “Новый мир”, “Знамя”, “Октябрь” и т.д. Книги стихов: “Московские стихи” (1996), “Четвертый Рим” (2000), “Перемена времен” (2006), “Девочка наша” (2008). Победитель Всероссийского конкурса молодых поэтов русского Пен-центра “Неизвестные поэты России” (2000). Лауреат Волошинского конкурса 2004 года, дипломант 2006–2007 годов. Лауреат премии “Заблудившийся трамвай” (2007, 2-е место). Лауреат премии “Московский счет” (2009, специальная премия), поэтической премии “Нового мира” “Anthologia” (2010) и Международной Волошинской премии (2011), лауреат Бунинской премии за 2012 год, премии журнала «Октябрь» за 2012 год. Живет в Москве.
|
|
Ася ВЕКСЛЕР, Израиль
Поэт. Родилась в Глазове. Выросла в Ленинграде. С 1992 года живёт в Иерусалиме. Член Союза русскоязычных писателей Израиля. Автор книг стихов: «Чистые краски» (1972); «Поле зрения» (1980); «Зеркальная галерея» (1989); «Под знаком Стрельца» (1997); «Ближний Свет» (2005).
|
|
Ася ВЕКСЛЕР, Израиль
Поэт. Родилась в Глазове. Выросла в Ленинграде. С 1992 года живёт в Иерусалиме. Член Союза русскоязычных писателей Израиля. Автор книг стихов: «Чистые краски» (1972); «Поле зрения» (1980); «Зеркальная галерея» (1989); «Под знаком Стрельца» (1997); «Ближний Свет» (2005).
|
|
Ася ВЕКСЛЕР, Израиль
Поэт. Родилась в Глазове. Выросла в Ленинграде. С 1992 года живёт в Иерусалиме. Член Союза русскоязычных писателей Израиля. Автор книг стихов: «Чистые краски» (1972); «Поле зрения» (1980); «Зеркальная галерея» (1989); «Под знаком Стрельца» (1997); «Ближний Свет» (2005).
|
|
Ася ВЕКСЛЕР, Израиль
Поэт. Родилась в Глазове. Выросла в Ленинграде. С 1992 года живёт в Иерусалиме. Член Союза русскоязычных писателей Израиля. Автор книг стихов: «Чистые краски» (1972); «Поле зрения» (1980); «Зеркальная галерея» (1989); «Под знаком Стрельца» (1997); «Ближний Свет» (2005).
|
|
Ася ВЕКСЛЕР, Израиль
Поэт. Родилась в Глазове. Выросла в Ленинграде. С 1992 года живёт в Иерусалиме. Член Союза русскоязычных писателей Израиля. Автор книг стихов: «Чистые краски» (1972); «Поле зрения» (1980); «Зеркальная галерея» (1989); «Под знаком Стрельца» (1997); «Ближний Свет» (2005).
|
|
Ася ВЕКСЛЕР, Израиль
Поэт. Родилась в Глазове. Выросла в Ленинграде. С 1992 года живёт в Иерусалиме. Член Союза русскоязычных писателей Израиля. Автор книг стихов: «Чистые краски» (1972); «Поле зрения» (1980); «Зеркальная галерея» (1989); «Под знаком Стрельца» (1997); «Ближний Свет» (2005).
|
|
Ася ВЕКСЛЕР, Израиль
Поэт. Родилась в Глазове. Выросла в Ленинграде. С 1992 года живёт в Иерусалиме. Член Союза русскоязычных писателей Израиля. Автор книг стихов: «Чистые краски» (1972); «Поле зрения» (1980); «Зеркальная галерея» (1989); «Под знаком Стрельца» (1997); «Ближний Свет» (2005).
|
|
СЕМЕЙНЫЙ ПОРТРЕТ
Муж дочери единственной моей
похож на молодого Модильяни.
Её саму легко себе представить
нарядной и встревоженной Эстер.
А их трёхлетний первенец, мой внук,
напоминает Маленького Принца, –
без королевской крови обошлось.
И силюсь я услышанною быть.
Сидите тихо, злые силы мира.
Не смей подняться, ненависть земная.
|
|
СЕМЕЙНЫЙ ПОРТРЕТ
Муж дочери единственной моей
похож на молодого Модильяни.
Её саму легко себе представить
нарядной и встревоженной Эстер.
А их трёхлетний первенец, мой внук,
напоминает Маленького Принца, –
без королевской крови обошлось.
И силюсь я услышанною быть.
Сидите тихо, злые силы мира.
Не смей подняться, ненависть земная.
|
|
СЕМЕЙНЫЙ ПОРТРЕТ
Муж дочери единственной моей
похож на молодого Модильяни.
Её саму легко себе представить
нарядной и встревоженной Эстер.
А их трёхлетний первенец, мой внук,
напоминает Маленького Принца, –
без королевской крови обошлось.
И силюсь я услышанною быть.
Сидите тихо, злые силы мира.
Не смей подняться, ненависть земная.
|
|
СЕМЕЙНЫЙ ПОРТРЕТ
Муж дочери единственной моей
похож на молодого Модильяни.
Её саму легко себе представить
нарядной и встревоженной Эстер.
А их трёхлетний первенец, мой внук,
напоминает Маленького Принца, –
без королевской крови обошлось.
И силюсь я услышанною быть.
Сидите тихо, злые силы мира.
Не смей подняться, ненависть земная.
|
|
СЕМЕЙНЫЙ ПОРТРЕТ
Муж дочери единственной моей
похож на молодого Модильяни.
Её саму легко себе представить
нарядной и встревоженной Эстер.
А их трёхлетний первенец, мой внук,
напоминает Маленького Принца, –
без королевской крови обошлось.
И силюсь я услышанною быть.
Сидите тихо, злые силы мира.
Не смей подняться, ненависть земная.
|
|
СЕМЕЙНЫЙ ПОРТРЕТ
Муж дочери единственной моей
похож на молодого Модильяни.
Её саму легко себе представить
нарядной и встревоженной Эстер.
А их трёхлетний первенец, мой внук,
напоминает Маленького Принца, –
без королевской крови обошлось.
И силюсь я услышанною быть.
Сидите тихо, злые силы мира.
Не смей подняться, ненависть земная.
|
|
СЕМЕЙНЫЙ ПОРТРЕТ
Муж дочери единственной моей
похож на молодого Модильяни.
Её саму легко себе представить
нарядной и встревоженной Эстер.
А их трёхлетний первенец, мой внук,
напоминает Маленького Принца, –
без королевской крови обошлось.
И силюсь я услышанною быть.
Сидите тихо, злые силы мира.
Не смей подняться, ненависть земная.
|
|
***
Во что бы то ни стало, уберечь.
Уже в дверях, пока ещё возможно,
произнести скороговоркой речь,
сводимую к словам «будь осторожна»,
«будь осмотрителен». И тут себе
отдать отчёт в конечном превосходстве
судьбы. Кто может диктовать судьбе,
пытаясь настоять на благородстве.
|
|
***
Во что бы то ни стало, уберечь.
Уже в дверях, пока ещё возможно,
произнести скороговоркой речь,
сводимую к словам «будь осторожна»,
«будь осмотрителен». И тут себе
отдать отчёт в конечном превосходстве
судьбы. Кто может диктовать судьбе,
пытаясь настоять на благородстве.
|
|
***
Во что бы то ни стало, уберечь.
Уже в дверях, пока ещё возможно,
произнести скороговоркой речь,
сводимую к словам «будь осторожна»,
«будь осмотрителен». И тут себе
отдать отчёт в конечном превосходстве
судьбы. Кто может диктовать судьбе,
пытаясь настоять на благородстве.
|
|
***
Во что бы то ни стало, уберечь.
Уже в дверях, пока ещё возможно,
произнести скороговоркой речь,
сводимую к словам «будь осторожна»,
«будь осмотрителен». И тут себе
отдать отчёт в конечном превосходстве
судьбы. Кто может диктовать судьбе,
пытаясь настоять на благородстве.
|
|
***
Во что бы то ни стало, уберечь.
Уже в дверях, пока ещё возможно,
произнести скороговоркой речь,
сводимую к словам «будь осторожна»,
«будь осмотрителен». И тут себе
отдать отчёт в конечном превосходстве
судьбы. Кто может диктовать судьбе,
пытаясь настоять на благородстве.
|
|
***
Во что бы то ни стало, уберечь.
Уже в дверях, пока ещё возможно,
произнести скороговоркой речь,
сводимую к словам «будь осторожна»,
«будь осмотрителен». И тут себе
отдать отчёт в конечном превосходстве
судьбы. Кто может диктовать судьбе,
пытаясь настоять на благородстве.
|
|
***
Во что бы то ни стало, уберечь.
Уже в дверях, пока ещё возможно,
произнести скороговоркой речь,
сводимую к словам «будь осторожна»,
«будь осмотрителен». И тут себе
отдать отчёт в конечном превосходстве
судьбы. Кто может диктовать судьбе,
пытаясь настоять на благородстве.
|
|
СВИДЕТЕЛЬСТВО
Это всё ещё я.
«С возвращеньем из небытия», –
мог сказать бы мне кто-нибудь встречный.
Не на полном ходу
я себя из починки веду,
не изведав поломки конечной.
Есть срок годности нам.
А истекших времён черепкам
есть их прежнее место в кувшине:
мгле и мору назло
можно древнее склеить стекло
для бессмертья в музейной витрине.
Там же, где я была,
только первоначальная мгла –
тьма над бездною до созиданья.
Не в раю, не в аду,
те края не имеют в виду
ни луча вдалеке, ни сознанья.
Это в жизни мы мчим
сквозь туннель и по свету за ним, –
повезло на побывку покуда.
Так что – здесь и теперь,
перед тем, как закроется дверь.
И, увы, без гарантий на чудо.
|
|
СВИДЕТЕЛЬСТВО
Это всё ещё я.
«С возвращеньем из небытия», –
мог сказать бы мне кто-нибудь встречный.
Не на полном ходу
я себя из починки веду,
не изведав поломки конечной.
Есть срок годности нам.
А истекших времён черепкам
есть их прежнее место в кувшине:
мгле и мору назло
можно древнее склеить стекло
для бессмертья в музейной витрине.
Там же, где я была,
только первоначальная мгла –
тьма над бездною до созиданья.
Не в раю, не в аду,
те края не имеют в виду
ни луча вдалеке, ни сознанья.
Это в жизни мы мчим
сквозь туннель и по свету за ним, –
повезло на побывку покуда.
Так что – здесь и теперь,
перед тем, как закроется дверь.
И, увы, без гарантий на чудо.
|
|
СВИДЕТЕЛЬСТВО
Это всё ещё я.
«С возвращеньем из небытия», –
мог сказать бы мне кто-нибудь встречный.
Не на полном ходу
я себя из починки веду,
не изведав поломки конечной.
Есть срок годности нам.
А истекших времён черепкам
есть их прежнее место в кувшине:
мгле и мору назло
можно древнее склеить стекло
для бессмертья в музейной витрине.
Там же, где я была,
только первоначальная мгла –
тьма над бездною до созиданья.
Не в раю, не в аду,
те края не имеют в виду
ни луча вдалеке, ни сознанья.
Это в жизни мы мчим
сквозь туннель и по свету за ним, –
повезло на побывку покуда.
Так что – здесь и теперь,
перед тем, как закроется дверь.
И, увы, без гарантий на чудо.
|
|
СВИДЕТЕЛЬСТВО
Это всё ещё я.
«С возвращеньем из небытия», –
мог сказать бы мне кто-нибудь встречный.
Не на полном ходу
я себя из починки веду,
не изведав поломки конечной.
Есть срок годности нам.
А истекших времён черепкам
есть их прежнее место в кувшине:
мгле и мору назло
можно древнее склеить стекло
для бессмертья в музейной витрине.
Там же, где я была,
только первоначальная мгла –
тьма над бездною до созиданья.
Не в раю, не в аду,
те края не имеют в виду
ни луча вдалеке, ни сознанья.
Это в жизни мы мчим
сквозь туннель и по свету за ним, –
повезло на побывку покуда.
Так что – здесь и теперь,
перед тем, как закроется дверь.
И, увы, без гарантий на чудо.
|
|
СВИДЕТЕЛЬСТВО
Это всё ещё я.
«С возвращеньем из небытия», –
мог сказать бы мне кто-нибудь встречный.
Не на полном ходу
я себя из починки веду,
не изведав поломки конечной.
Есть срок годности нам.
А истекших времён черепкам
есть их прежнее место в кувшине:
мгле и мору назло
можно древнее склеить стекло
для бессмертья в музейной витрине.
Там же, где я была,
только первоначальная мгла –
тьма над бездною до созиданья.
Не в раю, не в аду,
те края не имеют в виду
ни луча вдалеке, ни сознанья.
Это в жизни мы мчим
сквозь туннель и по свету за ним, –
повезло на побывку покуда.
Так что – здесь и теперь,
перед тем, как закроется дверь.
И, увы, без гарантий на чудо.
|
|
СВИДЕТЕЛЬСТВО
Это всё ещё я.
«С возвращеньем из небытия», –
мог сказать бы мне кто-нибудь встречный.
Не на полном ходу
я себя из починки веду,
не изведав поломки конечной.
Есть срок годности нам.
А истекших времён черепкам
есть их прежнее место в кувшине:
мгле и мору назло
можно древнее склеить стекло
для бессмертья в музейной витрине.
Там же, где я была,
только первоначальная мгла –
тьма над бездною до созиданья.
Не в раю, не в аду,
те края не имеют в виду
ни луча вдалеке, ни сознанья.
Это в жизни мы мчим
сквозь туннель и по свету за ним, –
повезло на побывку покуда.
Так что – здесь и теперь,
перед тем, как закроется дверь.
И, увы, без гарантий на чудо.
|
|
СВИДЕТЕЛЬСТВО
Это всё ещё я.
«С возвращеньем из небытия», –
мог сказать бы мне кто-нибудь встречный.
Не на полном ходу
я себя из починки веду,
не изведав поломки конечной.
Есть срок годности нам.
А истекших времён черепкам
есть их прежнее место в кувшине:
мгле и мору назло
можно древнее склеить стекло
для бессмертья в музейной витрине.
Там же, где я была,
только первоначальная мгла –
тьма над бездною до созиданья.
Не в раю, не в аду,
те края не имеют в виду
ни луча вдалеке, ни сознанья.
Это в жизни мы мчим
сквозь туннель и по свету за ним, –
повезло на побывку покуда.
Так что – здесь и теперь,
перед тем, как закроется дверь.
И, увы, без гарантий на чудо.
|
|
МЕЖДУ ТЕРАКТАМИ
Я знаю, чего я хочу: на автобус успеть.
Я знаю, чего я боюсь: полчаса потерять
в той жизни, от коей осталась неполная треть,
а может, всего шаг-другой и одна только пядь.
Я знаю благое незнанье, – хотелось бы впредь,
задавшись вопросом, ответ не расслышать опять.
Вконец ли себя исчерпает закатная медь,
а может, она не успеет себя исчерпать?
Чёт-нечет. Орёл, или решка. Добро, или зло.
На то и случайность, – настигнув, застанет врасплох.
Как многим, на улицах этих мне дважды везло.
И тот, кто считает, пусть не застревает на трёх.
|
|
МЕЖДУ ТЕРАКТАМИ
Я знаю, чего я хочу: на автобус успеть.
Я знаю, чего я боюсь: полчаса потерять
в той жизни, от коей осталась неполная треть,
а может, всего шаг-другой и одна только пядь.
Я знаю благое незнанье, – хотелось бы впредь,
задавшись вопросом, ответ не расслышать опять.
Вконец ли себя исчерпает закатная медь,
а может, она не успеет себя исчерпать?
Чёт-нечет. Орёл, или решка. Добро, или зло.
На то и случайность, – настигнув, застанет врасплох.
Как многим, на улицах этих мне дважды везло.
И тот, кто считает, пусть не застревает на трёх.
|
|
МЕЖДУ ТЕРАКТАМИ
Я знаю, чего я хочу: на автобус успеть.
Я знаю, чего я боюсь: полчаса потерять
в той жизни, от коей осталась неполная треть,
а может, всего шаг-другой и одна только пядь.
Я знаю благое незнанье, – хотелось бы впредь,
задавшись вопросом, ответ не расслышать опять.
Вконец ли себя исчерпает закатная медь,
а может, она не успеет себя исчерпать?
Чёт-нечет. Орёл, или решка. Добро, или зло.
На то и случайность, – настигнув, застанет врасплох.
Как многим, на улицах этих мне дважды везло.
И тот, кто считает, пусть не застревает на трёх.
|
|
МЕЖДУ ТЕРАКТАМИ
Я знаю, чего я хочу: на автобус успеть.
Я знаю, чего я боюсь: полчаса потерять
в той жизни, от коей осталась неполная треть,
а может, всего шаг-другой и одна только пядь.
Я знаю благое незнанье, – хотелось бы впредь,
задавшись вопросом, ответ не расслышать опять.
Вконец ли себя исчерпает закатная медь,
а может, она не успеет себя исчерпать?
Чёт-нечет. Орёл, или решка. Добро, или зло.
На то и случайность, – настигнув, застанет врасплох.
Как многим, на улицах этих мне дважды везло.
И тот, кто считает, пусть не застревает на трёх.
|
|
МЕЖДУ ТЕРАКТАМИ
Я знаю, чего я хочу: на автобус успеть.
Я знаю, чего я боюсь: полчаса потерять
в той жизни, от коей осталась неполная треть,
а может, всего шаг-другой и одна только пядь.
Я знаю благое незнанье, – хотелось бы впредь,
задавшись вопросом, ответ не расслышать опять.
Вконец ли себя исчерпает закатная медь,
а может, она не успеет себя исчерпать?
Чёт-нечет. Орёл, или решка. Добро, или зло.
На то и случайность, – настигнув, застанет врасплох.
Как многим, на улицах этих мне дважды везло.
И тот, кто считает, пусть не застревает на трёх.
|
|
МЕЖДУ ТЕРАКТАМИ
Я знаю, чего я хочу: на автобус успеть.
Я знаю, чего я боюсь: полчаса потерять
в той жизни, от коей осталась неполная треть,
а может, всего шаг-другой и одна только пядь.
Я знаю благое незнанье, – хотелось бы впредь,
задавшись вопросом, ответ не расслышать опять.
Вконец ли себя исчерпает закатная медь,
а может, она не успеет себя исчерпать?
Чёт-нечет. Орёл, или решка. Добро, или зло.
На то и случайность, – настигнув, застанет врасплох.
Как многим, на улицах этих мне дважды везло.
И тот, кто считает, пусть не застревает на трёх.
|
|
МЕЖДУ ТЕРАКТАМИ
Я знаю, чего я хочу: на автобус успеть.
Я знаю, чего я боюсь: полчаса потерять
в той жизни, от коей осталась неполная треть,
а может, всего шаг-другой и одна только пядь.
Я знаю благое незнанье, – хотелось бы впредь,
задавшись вопросом, ответ не расслышать опять.
Вконец ли себя исчерпает закатная медь,
а может, она не успеет себя исчерпать?
Чёт-нечет. Орёл, или решка. Добро, или зло.
На то и случайность, – настигнув, застанет врасплох.
Как многим, на улицах этих мне дважды везло.
И тот, кто считает, пусть не застревает на трёх.
|
|
***
Не призраки, а признаки старения,
не вздумайте войти в стихотворение.
Спускайтесь вниз, а мне наверх по лесенке
без отклонений в нормативной лексике.
Сквозняк уносит жалобы дорожные.
И не нужны движенья осторожные.
И линии судьбы не все прочитаны,
а верхние ступени не сосчитаны.
|
|
***
Не призраки, а признаки старения,
не вздумайте войти в стихотворение.
Спускайтесь вниз, а мне наверх по лесенке
без отклонений в нормативной лексике.
Сквозняк уносит жалобы дорожные.
И не нужны движенья осторожные.
И линии судьбы не все прочитаны,
а верхние ступени не сосчитаны.
|
|
***
Не призраки, а признаки старения,
не вздумайте войти в стихотворение.
Спускайтесь вниз, а мне наверх по лесенке
без отклонений в нормативной лексике.
Сквозняк уносит жалобы дорожные.
И не нужны движенья осторожные.
И линии судьбы не все прочитаны,
а верхние ступени не сосчитаны.
|
|
***
Не призраки, а признаки старения,
не вздумайте войти в стихотворение.
Спускайтесь вниз, а мне наверх по лесенке
без отклонений в нормативной лексике.
Сквозняк уносит жалобы дорожные.
И не нужны движенья осторожные.
И линии судьбы не все прочитаны,
а верхние ступени не сосчитаны.
|
|
***
Не призраки, а признаки старения,
не вздумайте войти в стихотворение.
Спускайтесь вниз, а мне наверх по лесенке
без отклонений в нормативной лексике.
Сквозняк уносит жалобы дорожные.
И не нужны движенья осторожные.
И линии судьбы не все прочитаны,
а верхние ступени не сосчитаны.
|
|
***
Не призраки, а признаки старения,
не вздумайте войти в стихотворение.
Спускайтесь вниз, а мне наверх по лесенке
без отклонений в нормативной лексике.
Сквозняк уносит жалобы дорожные.
И не нужны движенья осторожные.
И линии судьбы не все прочитаны,
а верхние ступени не сосчитаны.
|
|
***
Не призраки, а признаки старения,
не вздумайте войти в стихотворение.
Спускайтесь вниз, а мне наверх по лесенке
без отклонений в нормативной лексике.
Сквозняк уносит жалобы дорожные.
И не нужны движенья осторожные.
И линии судьбы не все прочитаны,
а верхние ступени не сосчитаны.
|
|
ПОЗДНЯЯ ЭЛЕГИЯ
И вот мы не юны, не любы, не милы.
Урезаны сроки, убавлены силы.
Вконец неотступна усталость,
хотя и она исчерпалась.
Но даже теперь, на нераннем десятке,
с надеждой у нас всё в порядке.
Сама по себе, вне молвы многолетней
ни первой она не уйдёт, ни последней.
В туннеле теней, по-над краем,
пока мы сей мир покидаем,
она, обещая пунктир, а не точку,
заменит душе оболочку.
Опомнясь, душа наберётся отваги,
чтоб к жизни вернуться в Бордо, или в Праге,
пусть бабочкой, хоть однодневкой,
над Влтавой, нет, снова над Невкой.
Хотелось бы в Бёрне. А лучше бы в Риме.
Но прежде – в Иерусалиме.
|
|
ПОЗДНЯЯ ЭЛЕГИЯ
И вот мы не юны, не любы, не милы.
Урезаны сроки, убавлены силы.
Вконец неотступна усталость,
хотя и она исчерпалась.
Но даже теперь, на нераннем десятке,
с надеждой у нас всё в порядке.
Сама по себе, вне молвы многолетней
ни первой она не уйдёт, ни последней.
В туннеле теней, по-над краем,
пока мы сей мир покидаем,
она, обещая пунктир, а не точку,
заменит душе оболочку.
Опомнясь, душа наберётся отваги,
чтоб к жизни вернуться в Бордо, или в Праге,
пусть бабочкой, хоть однодневкой,
над Влтавой, нет, снова над Невкой.
Хотелось бы в Бёрне. А лучше бы в Риме.
Но прежде – в Иерусалиме.
|
|
ПОЗДНЯЯ ЭЛЕГИЯ
И вот мы не юны, не любы, не милы.
Урезаны сроки, убавлены силы.
Вконец неотступна усталость,
хотя и она исчерпалась.
Но даже теперь, на нераннем десятке,
с надеждой у нас всё в порядке.
Сама по себе, вне молвы многолетней
ни первой она не уйдёт, ни последней.
В туннеле теней, по-над краем,
пока мы сей мир покидаем,
она, обещая пунктир, а не точку,
заменит душе оболочку.
Опомнясь, душа наберётся отваги,
чтоб к жизни вернуться в Бордо, или в Праге,
пусть бабочкой, хоть однодневкой,
над Влтавой, нет, снова над Невкой.
Хотелось бы в Бёрне. А лучше бы в Риме.
Но прежде – в Иерусалиме.
|
|
ПОЗДНЯЯ ЭЛЕГИЯ
И вот мы не юны, не любы, не милы.
Урезаны сроки, убавлены силы.
Вконец неотступна усталость,
хотя и она исчерпалась.
Но даже теперь, на нераннем десятке,
с надеждой у нас всё в порядке.
Сама по себе, вне молвы многолетней
ни первой она не уйдёт, ни последней.
В туннеле теней, по-над краем,
пока мы сей мир покидаем,
она, обещая пунктир, а не точку,
заменит душе оболочку.
Опомнясь, душа наберётся отваги,
чтоб к жизни вернуться в Бордо, или в Праге,
пусть бабочкой, хоть однодневкой,
над Влтавой, нет, снова над Невкой.
Хотелось бы в Бёрне. А лучше бы в Риме.
Но прежде – в Иерусалиме.
|
|
ПОЗДНЯЯ ЭЛЕГИЯ
И вот мы не юны, не любы, не милы.
Урезаны сроки, убавлены силы.
Вконец неотступна усталость,
хотя и она исчерпалась.
Но даже теперь, на нераннем десятке,
с надеждой у нас всё в порядке.
Сама по себе, вне молвы многолетней
ни первой она не уйдёт, ни последней.
В туннеле теней, по-над краем,
пока мы сей мир покидаем,
она, обещая пунктир, а не точку,
заменит душе оболочку.
Опомнясь, душа наберётся отваги,
чтоб к жизни вернуться в Бордо, или в Праге,
пусть бабочкой, хоть однодневкой,
над Влтавой, нет, снова над Невкой.
Хотелось бы в Бёрне. А лучше бы в Риме.
Но прежде – в Иерусалиме.
|
|
ПОЗДНЯЯ ЭЛЕГИЯ
И вот мы не юны, не любы, не милы.
Урезаны сроки, убавлены силы.
Вконец неотступна усталость,
хотя и она исчерпалась.
Но даже теперь, на нераннем десятке,
с надеждой у нас всё в порядке.
Сама по себе, вне молвы многолетней
ни первой она не уйдёт, ни последней.
В туннеле теней, по-над краем,
пока мы сей мир покидаем,
она, обещая пунктир, а не точку,
заменит душе оболочку.
Опомнясь, душа наберётся отваги,
чтоб к жизни вернуться в Бордо, или в Праге,
пусть бабочкой, хоть однодневкой,
над Влтавой, нет, снова над Невкой.
Хотелось бы в Бёрне. А лучше бы в Риме.
Но прежде – в Иерусалиме.
|
|
ПОЗДНЯЯ ЭЛЕГИЯ
И вот мы не юны, не любы, не милы.
Урезаны сроки, убавлены силы.
Вконец неотступна усталость,
хотя и она исчерпалась.
Но даже теперь, на нераннем десятке,
с надеждой у нас всё в порядке.
Сама по себе, вне молвы многолетней
ни первой она не уйдёт, ни последней.
В туннеле теней, по-над краем,
пока мы сей мир покидаем,
она, обещая пунктир, а не точку,
заменит душе оболочку.
Опомнясь, душа наберётся отваги,
чтоб к жизни вернуться в Бордо, или в Праге,
пусть бабочкой, хоть однодневкой,
над Влтавой, нет, снова над Невкой.
Хотелось бы в Бёрне. А лучше бы в Риме.
Но прежде – в Иерусалиме.
|
|
***
Свет упадёт на траву –
Боже великий, живу.
Тень упадёт на дорогу –
Боже великий, живу.
|
|
***
Свет упадёт на траву –
Боже великий, живу.
Тень упадёт на дорогу –
Боже великий, живу.
|
|
***
Свет упадёт на траву –
Боже великий, живу.
Тень упадёт на дорогу –
Боже великий, живу.
|
|
***
Свет упадёт на траву –
Боже великий, живу.
Тень упадёт на дорогу –
Боже великий, живу.
|
|
***
Свет упадёт на траву –
Боже великий, живу.
Тень упадёт на дорогу –
Боже великий, живу.
|
|
***
Свет упадёт на траву –
Боже великий, живу.
Тень упадёт на дорогу –
Боже великий, живу.
|
|
***
Свет упадёт на траву –
Боже великий, живу.
Тень упадёт на дорогу –
Боже великий, живу.
|
|
