|
Вадим Крейд
КРЕЙД, Вадим Прокопьевич, Айова Сити. Поэт, историк литературы, переводчик, профессор-славист. Главный редактор «Нового журнала» (1994-2005). Редактор-составитель ряда антологий, составитель (совместно с Д. Бобышевым и В. Синкевич) справочника «Словарь поэтов русского зарубежья», 1999. Родился в 1936 году в Нерчинске. На Западе с 1973 года. Автор более сорока книг, среди которых сборники стихов: «Восьмигранник», 1986; «Зеленое окно», 1987; «Квартал за поворотом», 1991; «Единорог», 1993.
|
|
Вадим Крейд
КРЕЙД, Вадим Прокопьевич, Айова Сити. Поэт, историк литературы, переводчик, профессор-славист. Главный редактор «Нового журнала» (1994-2005). Редактор-составитель ряда антологий, составитель (совместно с Д. Бобышевым и В. Синкевич) справочника «Словарь поэтов русского зарубежья», 1999. Родился в 1936 году в Нерчинске. На Западе с 1973 года. Автор более сорока книг, среди которых сборники стихов: «Восьмигранник», 1986; «Зеленое окно», 1987; «Квартал за поворотом», 1991; «Единорог», 1993.
|
|
Вадим Крейд
КРЕЙД, Вадим Прокопьевич, Айова Сити. Поэт, историк литературы, переводчик, профессор-славист. Главный редактор «Нового журнала» (1994-2005). Редактор-составитель ряда антологий, составитель (совместно с Д. Бобышевым и В. Синкевич) справочника «Словарь поэтов русского зарубежья», 1999. Родился в 1936 году в Нерчинске. На Западе с 1973 года. Автор более сорока книг, среди которых сборники стихов: «Восьмигранник», 1986; «Зеленое окно», 1987; «Квартал за поворотом», 1991; «Единорог», 1993.
|
|
Вадим Крейд
КРЕЙД, Вадим Прокопьевич, Айова Сити. Поэт, историк литературы, переводчик, профессор-славист. Главный редактор «Нового журнала» (1994-2005). Редактор-составитель ряда антологий, составитель (совместно с Д. Бобышевым и В. Синкевич) справочника «Словарь поэтов русского зарубежья», 1999. Родился в 1936 году в Нерчинске. На Западе с 1973 года. Автор более сорока книг, среди которых сборники стихов: «Восьмигранник», 1986; «Зеленое окно», 1987; «Квартал за поворотом», 1991; «Единорог», 1993.
|
|
Вадим Крейд
КРЕЙД, Вадим Прокопьевич, Айова Сити. Поэт, историк литературы, переводчик, профессор-славист. Главный редактор «Нового журнала» (1994-2005). Редактор-составитель ряда антологий, составитель (совместно с Д. Бобышевым и В. Синкевич) справочника «Словарь поэтов русского зарубежья», 1999. Родился в 1936 году в Нерчинске. На Западе с 1973 года. Автор более сорока книг, среди которых сборники стихов: «Восьмигранник», 1986; «Зеленое окно», 1987; «Квартал за поворотом», 1991; «Единорог», 1993.
|
|
Вадим Крейд
КРЕЙД, Вадим Прокопьевич, Айова Сити. Поэт, историк литературы, переводчик, профессор-славист. Главный редактор «Нового журнала» (1994-2005). Редактор-составитель ряда антологий, составитель (совместно с Д. Бобышевым и В. Синкевич) справочника «Словарь поэтов русского зарубежья», 1999. Родился в 1936 году в Нерчинске. На Западе с 1973 года. Автор более сорока книг, среди которых сборники стихов: «Восьмигранник», 1986; «Зеленое окно», 1987; «Квартал за поворотом», 1991; «Единорог», 1993.
|
|
Вадим Крейд
КРЕЙД, Вадим Прокопьевич, Айова Сити. Поэт, историк литературы, переводчик, профессор-славист. Главный редактор «Нового журнала» (1994-2005). Редактор-составитель ряда антологий, составитель (совместно с Д. Бобышевым и В. Синкевич) справочника «Словарь поэтов русского зарубежья», 1999. Родился в 1936 году в Нерчинске. На Западе с 1973 года. Автор более сорока книг, среди которых сборники стихов: «Восьмигранник», 1986; «Зеленое окно», 1987; «Квартал за поворотом», 1991; «Единорог», 1993.
|
|
Вадим Крейд
КРЕЙД, Вадим Прокопьевич, Айова Сити. Поэт, историк литературы, переводчик, профессор-славист. Главный редактор «Нового журнала» (1994-2005). Редактор-составитель ряда антологий, составитель (совместно с Д. Бобышевым и В. Синкевич) справочника «Словарь поэтов русского зарубежья», 1999. Родился в 1936 году в Нерчинске. На Западе с 1973 года. Автор более сорока книг, среди которых сборники стихов: «Восьмигранник», 1986; «Зеленое окно», 1987; «Квартал за поворотом», 1991; «Единорог», 1993.
|
|
-
* * *
Еще цикада верещала,
как в легкую ночную темь
ночная птица прокричала,
дневная – начинала день.
В тот миг дыхание иного
повеет широко... на миг,
и нет ни образа, ни слова,
которым бы его постиг.
Не дуновение – живая
вода, и если не разлить...
с каким-то Божеским уставом
нас тайно связывает нить.
* * *
Когда вечерний горизонт
как храм сооружен,
когда невольный этот сон
уже преображен,
молчи, таись, не говори,
сожги свои мосты,
в пунцовом пламени зари,
как стружки бересты,
и пусть земля небес милей,
ты не гляди назад
на этот бред земных полей,
на этот грустный сад.
* * *
День молодой и горящие клены,
ломкая линия леса вдали
заросли вереска, пестрые склоны,
острая осень – гляди и хвали.
Все переменится – клены и вера,
даже и вера сегодня светла,
только и тешила детская мера
чувств без названий и дней без числа.
Кажется, я ни к чему не привязан,
кажется – более не привяжусь...
Только горячая к жизни приязнь,
хоть и в жильцы уже не гожусь.
* * *
Помнишь – как только в молочной тиши
угли зари догорают,
сердце в своей оловянной глуши
в горькой любви замирает.
Стань безучастен – но трепет в груди,
точно весов коромысло,
чуткое...
Или равны впереди
смысл и бессмыслица смысла?
Пеплом подернется алый закат,
ночь нахлобучит вдогонку
шубу на крыши заснеженных хат,
лунную грусть на бетонку.
* * *
Когда сентябрь то трепещет, то сияет
и солнце тихое над городом царит,
душа волшебная собою наполняет
пространство легкое, где каждый лист горит.
Эмаль и золото, и эту кисть рябины
сравнил бы с музыкой, но музыка есть шум,
какие ясные, прозрачные картины,
и сколь в согласии с прозрачностью наш ум.
Забыты прошлые удачи и невзгоды,
и годы грозные, и годы кабалы,
хожу по городу сентябрьской погоды,
хочу молчать, но сами шепчутся хвалы.
* * *
Наблюдая как запад менялся.
розовел, бронзовел, холодел,
ты чему-то в себе удивлялся
и какою-то силой владел.
Но казалось, что вещи и веры,
доказательств и глупость и ум
быстротечны, как в небе химеры,
безразличны, как уличный шум.
И пока от тебя отдалялась
щелочь мысли и память сама,
просветленью душа удивлялась,
озаренью без знаний ума.
А еще – во мгновение ока
стал той самой незримой канвой,
на которой людская морока
намалевана кистью шальной.
* * *
Поминутно меняет тишь
жизнь вечернюю на ночную,
дрессирует летучую мышь,
занавесила даль речную,
проявила огни светляков
и цикад стену звуковую
и настроила так легко
эту летнюю жизнь хоровую.
Прочищает горло сова,
проступает звезда за звездою,
и у дома пахнет трава
бесконечностью и резедою,
словно не двадцать первый век –
все изгладила ночи завеса,
словно и не вершил человек
своего шутовского прогресса.
|
|
-
* * *
Еще цикада верещала,
как в легкую ночную темь
ночная птица прокричала,
дневная – начинала день.
В тот миг дыхание иного
повеет широко... на миг,
и нет ни образа, ни слова,
которым бы его постиг.
Не дуновение – живая
вода, и если не разлить...
с каким-то Божеским уставом
нас тайно связывает нить.
* * *
Когда вечерний горизонт
как храм сооружен,
когда невольный этот сон
уже преображен,
молчи, таись, не говори,
сожги свои мосты,
в пунцовом пламени зари,
как стружки бересты,
и пусть земля небес милей,
ты не гляди назад
на этот бред земных полей,
на этот грустный сад.
* * *
День молодой и горящие клены,
ломкая линия леса вдали
заросли вереска, пестрые склоны,
острая осень – гляди и хвали.
Все переменится – клены и вера,
даже и вера сегодня светла,
только и тешила детская мера
чувств без названий и дней без числа.
Кажется, я ни к чему не привязан,
кажется – более не привяжусь...
Только горячая к жизни приязнь,
хоть и в жильцы уже не гожусь.
* * *
Помнишь – как только в молочной тиши
угли зари догорают,
сердце в своей оловянной глуши
в горькой любви замирает.
Стань безучастен – но трепет в груди,
точно весов коромысло,
чуткое...
Или равны впереди
смысл и бессмыслица смысла?
Пеплом подернется алый закат,
ночь нахлобучит вдогонку
шубу на крыши заснеженных хат,
лунную грусть на бетонку.
* * *
Когда сентябрь то трепещет, то сияет
и солнце тихое над городом царит,
душа волшебная собою наполняет
пространство легкое, где каждый лист горит.
Эмаль и золото, и эту кисть рябины
сравнил бы с музыкой, но музыка есть шум,
какие ясные, прозрачные картины,
и сколь в согласии с прозрачностью наш ум.
Забыты прошлые удачи и невзгоды,
и годы грозные, и годы кабалы,
хожу по городу сентябрьской погоды,
хочу молчать, но сами шепчутся хвалы.
* * *
Наблюдая как запад менялся.
розовел, бронзовел, холодел,
ты чему-то в себе удивлялся
и какою-то силой владел.
Но казалось, что вещи и веры,
доказательств и глупость и ум
быстротечны, как в небе химеры,
безразличны, как уличный шум.
И пока от тебя отдалялась
щелочь мысли и память сама,
просветленью душа удивлялась,
озаренью без знаний ума.
А еще – во мгновение ока
стал той самой незримой канвой,
на которой людская морока
намалевана кистью шальной.
* * *
Поминутно меняет тишь
жизнь вечернюю на ночную,
дрессирует летучую мышь,
занавесила даль речную,
проявила огни светляков
и цикад стену звуковую
и настроила так легко
эту летнюю жизнь хоровую.
Прочищает горло сова,
проступает звезда за звездою,
и у дома пахнет трава
бесконечностью и резедою,
словно не двадцать первый век –
все изгладила ночи завеса,
словно и не вершил человек
своего шутовского прогресса.
|
|
-
* * *
Еще цикада верещала,
как в легкую ночную темь
ночная птица прокричала,
дневная – начинала день.
В тот миг дыхание иного
повеет широко... на миг,
и нет ни образа, ни слова,
которым бы его постиг.
Не дуновение – живая
вода, и если не разлить...
с каким-то Божеским уставом
нас тайно связывает нить.
* * *
Когда вечерний горизонт
как храм сооружен,
когда невольный этот сон
уже преображен,
молчи, таись, не говори,
сожги свои мосты,
в пунцовом пламени зари,
как стружки бересты,
и пусть земля небес милей,
ты не гляди назад
на этот бред земных полей,
на этот грустный сад.
* * *
День молодой и горящие клены,
ломкая линия леса вдали
заросли вереска, пестрые склоны,
острая осень – гляди и хвали.
Все переменится – клены и вера,
даже и вера сегодня светла,
только и тешила детская мера
чувств без названий и дней без числа.
Кажется, я ни к чему не привязан,
кажется – более не привяжусь...
Только горячая к жизни приязнь,
хоть и в жильцы уже не гожусь.
* * *
Помнишь – как только в молочной тиши
угли зари догорают,
сердце в своей оловянной глуши
в горькой любви замирает.
Стань безучастен – но трепет в груди,
точно весов коромысло,
чуткое...
Или равны впереди
смысл и бессмыслица смысла?
Пеплом подернется алый закат,
ночь нахлобучит вдогонку
шубу на крыши заснеженных хат,
лунную грусть на бетонку.
* * *
Когда сентябрь то трепещет, то сияет
и солнце тихое над городом царит,
душа волшебная собою наполняет
пространство легкое, где каждый лист горит.
Эмаль и золото, и эту кисть рябины
сравнил бы с музыкой, но музыка есть шум,
какие ясные, прозрачные картины,
и сколь в согласии с прозрачностью наш ум.
Забыты прошлые удачи и невзгоды,
и годы грозные, и годы кабалы,
хожу по городу сентябрьской погоды,
хочу молчать, но сами шепчутся хвалы.
* * *
Наблюдая как запад менялся.
розовел, бронзовел, холодел,
ты чему-то в себе удивлялся
и какою-то силой владел.
Но казалось, что вещи и веры,
доказательств и глупость и ум
быстротечны, как в небе химеры,
безразличны, как уличный шум.
И пока от тебя отдалялась
щелочь мысли и память сама,
просветленью душа удивлялась,
озаренью без знаний ума.
А еще – во мгновение ока
стал той самой незримой канвой,
на которой людская морока
намалевана кистью шальной.
* * *
Поминутно меняет тишь
жизнь вечернюю на ночную,
дрессирует летучую мышь,
занавесила даль речную,
проявила огни светляков
и цикад стену звуковую
и настроила так легко
эту летнюю жизнь хоровую.
Прочищает горло сова,
проступает звезда за звездою,
и у дома пахнет трава
бесконечностью и резедою,
словно не двадцать первый век –
все изгладила ночи завеса,
словно и не вершил человек
своего шутовского прогресса.
|
|
2013-Крейд, Вадим
* * *
Не заснуть и не очнуться,
И слипаются глаза.
Знаю, что сейчас начнутся
На мгновенье чудеса.
Этой ясности подспудной
Приближенье узнаю –
Даже день не страшен Судный
В этом медленном краю.
Ожидаю без желанья,
Оживаю и ловлю
Это тайное дыханье,
Что от века я люблю,
Что сознанье поднимает,
Словно лодку на волне,
И сознанье понимает
Искру истины во мне.
* * *
Прошел я вдоль реки чуть больше километра,
И если не считать далеких голосов,
Торжествовал покой – ни облачка, ни ветра,
Оранжев плыл наряд октябрьских лесов.
Смотрелся в речку лес, как смотрят в зазеркалье,
И слышался вблизи оленя робкий зов,
А вспышки синих солнц так радостно сверкали
В осоке и в кустах, что мир казался нов.
В себя я заглянул без мысли, без опоры,
Без веры, без надежд – и там сверкнула суть.
И было мне легко в той пустоте, в которой
Я раньше чуял смерть, теперь же – узкий путь.
* * *
Весенний день – везенья тень и первый крокус…
Уплыл в заботах и трудах – не пригодится.
Но вот уж обещаний бред собрался в фокус,
И справа медная ладья в ночи двоится.
Взглянул случайно на луну – там звон хрустальный,
Но то игрушка на ветру в дверях соседа.
А звуки, – словно от луны, и трепет дальний.
Как между бездной и землей звенит беседа.
* * *
Когда отъединенная душа
С душой всемирною спешит соединиться,
Когда она с шестого этажа
За горизонт, наивная, стремится –
Сквозь дымы города, за крышами, вдали
Ей мнится чудное осуществленье.
А над закатом реют корабли –
Лиловых туч ленивое движенье.
И схваченная далью и дыша
Закатной бронзой, грузной и морозной,
Не хочет больше Божия душа
Вверять себя скупой судьбе и грозной.
И прозревая, реет и парит,
Упрямая, у самого порога,
Без слов с душой всемирной говорит
В преддверии неведомого Бога.
* * *
Янтарные пласты на небе января,
Вот плоскую волну лизнула зелень ночи,
Исчезнет через миг лиловая заря,
И станет путь меж мной и бездною короче.
Иду вдоль пены волн по влажному песку,
В отливе средь камней набросаны медузы,
А ночь несет свою холодную тоску,
И в ней еще тесней души безбрежной узы.
Лоснится океан, и плоская волна
Широко и мертво на берег набегает.
Стихия ли сильна, душа ли не вольна –
И помнит Свет она, но вот не постигает.
* * *
Вечереющий день, как подарок
(А была точно черная тушь
На душе) и теперь без помарок
Отражается в зеркале луж.
Ты припомнил босые покосы
И медовые в поле стога –
Поджидали красивые осы
Своего дорогого врага.
Ты случайный, залетный, нездешний,
Где цветет голубеющий лен,
Будто крошечный карлик в кромешной
Колыбели кондовых времен.
Расстегни затянувшийся ворот
И спокойно от ос уходи
В вечереющий медленный город
Где-то слева, комочком в груди.
* * *
Если здесь к тишине прикоснусь
может статься очнусь и проснусь
в глухомани безмерных времен
устраняюсь от новых имен
и плывет мое время плывет
наудачу сколоченный плот
полновесно мгновенья терять
никому не вторить повторять
лишь тебя лишь бесформенных орд
гул шагов вечно новый аккорд
и качается в этой реке
плот плывет вдалеке вдалеке
и врывается в комнату звон
как будильник звонит телефон
и пока одеваюсь чтоб несть
это тело в холодную жесть
мира ставлю сонату пока
ветку звука нежнее цветка
* * *
Вселенная – мираж, мираж, –
Сказал мудрец (и прав был).
О, сколько жутких миражей
Я посетил смеясь…
Бессчетно был в изгнаньи я,
Но изгнанный за правду,
Я над людьми всегда имел
Магическую власть.
Беспечной радостью, мудрец,
Ты волен веселиться.
Повеселись со мною друг,
Вот видишь, небом снег
Просыпан – тысяча миров
Стремглав к покою мчится.
И мы с тобой однажды, друг,
Умчимся, как твой смех.
* * *
Когда б не жизни холод,
Когда б не жар страстей,
Любить бы жизни солод
До траурных костей.
Но жажда жизни здешней
Взамен насквозь иной –
То бойкою скворешней,
То терпкою черешней,
То бравурной струной.
А маятник качнется
В лазоревую твердь,
Помедлит и очнется
И рушится во смерть.
И так идут минуты,
Отважный Ахиллес,
И вы уже пригнуты,
Пристегнуты, прильнуты
К двусмыслице телес.
КРЕЙД, Вадим Прокопьевич, Айова Сити. Поэт, историк литературы, переводчик, профессор-славист. Родился в 1936 году в Нерчинске. На Западе с 1973 года. Окончил Ленинградский и Мичиганский университеты. Докторская степень по русской литературе в 1983. Преподавал в Калифорнийском, Гарвардском университетах и университете Айовы. Главный редактор «Нового журнала» (1994-2005). Автор и составитель более 40 книг о Серебряном веке и эмигрантской литературе: «О русском стихе», «Вернуться в Россию – стихами», 1995; «Русская поэзия Китая», 2001 и многих других. Составитель (совместно с Д. Бобышевым и В. Синкевич) справочника «Словарь поэтов русского зарубежья», 1999. Сборники стихов: «Восьмигранник», 1986; «Зеленое окно», 1987; «Квартал за поворотом», 1991; «Единорог», 1993.
|
|
2013-Крейд, Вадим
* * *
Не заснуть и не очнуться,
И слипаются глаза.
Знаю, что сейчас начнутся
На мгновенье чудеса.
Этой ясности подспудной
Приближенье узнаю –
Даже день не страшен Судный
В этом медленном краю.
Ожидаю без желанья,
Оживаю и ловлю
Это тайное дыханье,
Что от века я люблю,
Что сознанье поднимает,
Словно лодку на волне,
И сознанье понимает
Искру истины во мне.
* * *
Прошел я вдоль реки чуть больше километра,
И если не считать далеких голосов,
Торжествовал покой – ни облачка, ни ветра,
Оранжев плыл наряд октябрьских лесов.
Смотрелся в речку лес, как смотрят в зазеркалье,
И слышался вблизи оленя робкий зов,
А вспышки синих солнц так радостно сверкали
В осоке и в кустах, что мир казался нов.
В себя я заглянул без мысли, без опоры,
Без веры, без надежд – и там сверкнула суть.
И было мне легко в той пустоте, в которой
Я раньше чуял смерть, теперь же – узкий путь.
* * *
Весенний день – везенья тень и первый крокус…
Уплыл в заботах и трудах – не пригодится.
Но вот уж обещаний бред собрался в фокус,
И справа медная ладья в ночи двоится.
Взглянул случайно на луну – там звон хрустальный,
Но то игрушка на ветру в дверях соседа.
А звуки, – словно от луны, и трепет дальний.
Как между бездной и землей звенит беседа.
* * *
Когда отъединенная душа
С душой всемирною спешит соединиться,
Когда она с шестого этажа
За горизонт, наивная, стремится –
Сквозь дымы города, за крышами, вдали
Ей мнится чудное осуществленье.
А над закатом реют корабли –
Лиловых туч ленивое движенье.
И схваченная далью и дыша
Закатной бронзой, грузной и морозной,
Не хочет больше Божия душа
Вверять себя скупой судьбе и грозной.
И прозревая, реет и парит,
Упрямая, у самого порога,
Без слов с душой всемирной говорит
В преддверии неведомого Бога.
* * *
Янтарные пласты на небе января,
Вот плоскую волну лизнула зелень ночи,
Исчезнет через миг лиловая заря,
И станет путь меж мной и бездною короче.
Иду вдоль пены волн по влажному песку,
В отливе средь камней набросаны медузы,
А ночь несет свою холодную тоску,
И в ней еще тесней души безбрежной узы.
Лоснится океан, и плоская волна
Широко и мертво на берег набегает.
Стихия ли сильна, душа ли не вольна –
И помнит Свет она, но вот не постигает.
* * *
Вечереющий день, как подарок
(А была точно черная тушь
На душе) и теперь без помарок
Отражается в зеркале луж.
Ты припомнил босые покосы
И медовые в поле стога –
Поджидали красивые осы
Своего дорогого врага.
Ты случайный, залетный, нездешний,
Где цветет голубеющий лен,
Будто крошечный карлик в кромешной
Колыбели кондовых времен.
Расстегни затянувшийся ворот
И спокойно от ос уходи
В вечереющий медленный город
Где-то слева, комочком в груди.
* * *
Если здесь к тишине прикоснусь
может статься очнусь и проснусь
в глухомани безмерных времен
устраняюсь от новых имен
и плывет мое время плывет
наудачу сколоченный плот
полновесно мгновенья терять
никому не вторить повторять
лишь тебя лишь бесформенных орд
гул шагов вечно новый аккорд
и качается в этой реке
плот плывет вдалеке вдалеке
и врывается в комнату звон
как будильник звонит телефон
и пока одеваюсь чтоб несть
это тело в холодную жесть
мира ставлю сонату пока
ветку звука нежнее цветка
* * *
Вселенная – мираж, мираж, –
Сказал мудрец (и прав был).
О, сколько жутких миражей
Я посетил смеясь…
Бессчетно был в изгнаньи я,
Но изгнанный за правду,
Я над людьми всегда имел
Магическую власть.
Беспечной радостью, мудрец,
Ты волен веселиться.
Повеселись со мною друг,
Вот видишь, небом снег
Просыпан – тысяча миров
Стремглав к покою мчится.
И мы с тобой однажды, друг,
Умчимся, как твой смех.
* * *
Когда б не жизни холод,
Когда б не жар страстей,
Любить бы жизни солод
До траурных костей.
Но жажда жизни здешней
Взамен насквозь иной –
То бойкою скворешней,
То терпкою черешней,
То бравурной струной.
А маятник качнется
В лазоревую твердь,
Помедлит и очнется
И рушится во смерть.
И так идут минуты,
Отважный Ахиллес,
И вы уже пригнуты,
Пристегнуты, прильнуты
К двусмыслице телес.
КРЕЙД, Вадим Прокопьевич, Айова Сити. Поэт, историк литературы, переводчик, профессор-славист. Родился в 1936 году в Нерчинске. На Западе с 1973 года. Окончил Ленинградский и Мичиганский университеты. Докторская степень по русской литературе в 1983. Преподавал в Калифорнийском, Гарвардском университетах и университете Айовы. Главный редактор «Нового журнала» (1994-2005). Автор и составитель более 40 книг о Серебряном веке и эмигрантской литературе: «О русском стихе», «Вернуться в Россию – стихами», 1995; «Русская поэзия Китая», 2001 и многих других. Составитель (совместно с Д. Бобышевым и В. Синкевич) справочника «Словарь поэтов русского зарубежья», 1999. Сборники стихов: «Восьмигранник», 1986; «Зеленое окно», 1987; «Квартал за поворотом», 1991; «Единорог», 1993.
|
|
2013-Крейд, Вадим
* * *
Не заснуть и не очнуться,
И слипаются глаза.
Знаю, что сейчас начнутся
На мгновенье чудеса.
Этой ясности подспудной
Приближенье узнаю –
Даже день не страшен Судный
В этом медленном краю.
Ожидаю без желанья,
Оживаю и ловлю
Это тайное дыханье,
Что от века я люблю,
Что сознанье поднимает,
Словно лодку на волне,
И сознанье понимает
Искру истины во мне.
* * *
Прошел я вдоль реки чуть больше километра,
И если не считать далеких голосов,
Торжествовал покой – ни облачка, ни ветра,
Оранжев плыл наряд октябрьских лесов.
Смотрелся в речку лес, как смотрят в зазеркалье,
И слышался вблизи оленя робкий зов,
А вспышки синих солнц так радостно сверкали
В осоке и в кустах, что мир казался нов.
В себя я заглянул без мысли, без опоры,
Без веры, без надежд – и там сверкнула суть.
И было мне легко в той пустоте, в которой
Я раньше чуял смерть, теперь же – узкий путь.
* * *
Весенний день – везенья тень и первый крокус…
Уплыл в заботах и трудах – не пригодится.
Но вот уж обещаний бред собрался в фокус,
И справа медная ладья в ночи двоится.
Взглянул случайно на луну – там звон хрустальный,
Но то игрушка на ветру в дверях соседа.
А звуки, – словно от луны, и трепет дальний.
Как между бездной и землей звенит беседа.
* * *
Когда отъединенная душа
С душой всемирною спешит соединиться,
Когда она с шестого этажа
За горизонт, наивная, стремится –
Сквозь дымы города, за крышами, вдали
Ей мнится чудное осуществленье.
А над закатом реют корабли –
Лиловых туч ленивое движенье.
И схваченная далью и дыша
Закатной бронзой, грузной и морозной,
Не хочет больше Божия душа
Вверять себя скупой судьбе и грозной.
И прозревая, реет и парит,
Упрямая, у самого порога,
Без слов с душой всемирной говорит
В преддверии неведомого Бога.
* * *
Янтарные пласты на небе января,
Вот плоскую волну лизнула зелень ночи,
Исчезнет через миг лиловая заря,
И станет путь меж мной и бездною короче.
Иду вдоль пены волн по влажному песку,
В отливе средь камней набросаны медузы,
А ночь несет свою холодную тоску,
И в ней еще тесней души безбрежной узы.
Лоснится океан, и плоская волна
Широко и мертво на берег набегает.
Стихия ли сильна, душа ли не вольна –
И помнит Свет она, но вот не постигает.
* * *
Вечереющий день, как подарок
(А была точно черная тушь
На душе) и теперь без помарок
Отражается в зеркале луж.
Ты припомнил босые покосы
И медовые в поле стога –
Поджидали красивые осы
Своего дорогого врага.
Ты случайный, залетный, нездешний,
Где цветет голубеющий лен,
Будто крошечный карлик в кромешной
Колыбели кондовых времен.
Расстегни затянувшийся ворот
И спокойно от ос уходи
В вечереющий медленный город
Где-то слева, комочком в груди.
* * *
Если здесь к тишине прикоснусь
может статься очнусь и проснусь
в глухомани безмерных времен
устраняюсь от новых имен
и плывет мое время плывет
наудачу сколоченный плот
полновесно мгновенья терять
никому не вторить повторять
лишь тебя лишь бесформенных орд
гул шагов вечно новый аккорд
и качается в этой реке
плот плывет вдалеке вдалеке
и врывается в комнату звон
как будильник звонит телефон
и пока одеваюсь чтоб несть
это тело в холодную жесть
мира ставлю сонату пока
ветку звука нежнее цветка
* * *
Вселенная – мираж, мираж, –
Сказал мудрец (и прав был).
О, сколько жутких миражей
Я посетил смеясь…
Бессчетно был в изгнаньи я,
Но изгнанный за правду,
Я над людьми всегда имел
Магическую власть.
Беспечной радостью, мудрец,
Ты волен веселиться.
Повеселись со мною друг,
Вот видишь, небом снег
Просыпан – тысяча миров
Стремглав к покою мчится.
И мы с тобой однажды, друг,
Умчимся, как твой смех.
* * *
Когда б не жизни холод,
Когда б не жар страстей,
Любить бы жизни солод
До траурных костей.
Но жажда жизни здешней
Взамен насквозь иной –
То бойкою скворешней,
То терпкою черешней,
То бравурной струной.
А маятник качнется
В лазоревую твердь,
Помедлит и очнется
И рушится во смерть.
И так идут минуты,
Отважный Ахиллес,
И вы уже пригнуты,
Пристегнуты, прильнуты
К двусмыслице телес.
КРЕЙД, Вадим Прокопьевич, Айова Сити. Поэт, историк литературы, переводчик, профессор-славист. Родился в 1936 году в Нерчинске. На Западе с 1973 года. Окончил Ленинградский и Мичиганский университеты. Докторская степень по русской литературе в 1983. Преподавал в Калифорнийском, Гарвардском университетах и университете Айовы. Главный редактор «Нового журнала» (1994-2005). Автор и составитель более 40 книг о Серебряном веке и эмигрантской литературе: «О русском стихе», «Вернуться в Россию – стихами», 1995; «Русская поэзия Китая», 2001 и многих других. Составитель (совместно с Д. Бобышевым и В. Синкевич) справочника «Словарь поэтов русского зарубежья», 1999. Сборники стихов: «Восьмигранник», 1986; «Зеленое окно», 1987; «Квартал за поворотом», 1991; «Единорог», 1993.
|
|
2014-Вадим КРЕЙД
* * *
На закате алою игрою
позолочен лес и освещен,
но летучей мышью над водою
ум, как высшей целью поглощен.
Облако над речкой праздно реет,
пчелы улетят к себе в дупло,
ветер то повеет, то сомлеет
и земле отдаст свое тепло.
Но летучей мыши над водою
ты полет неправильный следишь,
и над утихающей землею
разметалась бархатная тишь.
* * *
Дикий гусь оторвался от стаи,
Он летит и зовет, и зовет.
Посмотри, не летит он – летает,
Или знает, теперь пропадет.
Солнце в озеро зябко садится.
Быстро тает нещедрый закат.
Счастье – сильная дикая птица,
И слетает оно наугад.
Но тебе, друг, за что эта плата?
И в полнеба стихающий клик,
Где последние перья заката
Разметал фиолетовый миг.
* * *
Цапля на пирсе стоит неподвижно.
Полной луны серебро на реке.
Нет, не Нева тут, не волны Ишима
Те, что со мной – но теперь вдалеке.
Даже иллюзии, подозреваю,
Пусть остаются – зачем же менять.
И в озарении я прозреваю –
В то, что едва ли возможно понять.
Светлая ночь в серебре полнолунья,
Пес мой к воде побежал через пляж,
И одиноко цикада-певунья
Лунный пейзаж превращала в мираж.
Цапли головка на бок качнулась
К рыбьему всплеску прислушалась всласть,
Будто от одури лунной очнулась,
Ширококрылая с пирса снялась.
* * *
Не в черноводье хлопотливая луна
из туч пытается речных огней коснуться –
сова выкликивает те же имена,
и всё без отклика, да где же им вернуться!
В недвижном воздухе озябшие слова,
вошли в аллею мы – огней и тьмы контрасты,
в ночном безмолвии из тьмы зовет сова.
– Тебе не кажется, что зовы не напрасны?
* * *
Рядом весна отцветала,
дикие флоксы в лесу,
дикая яблоня в брызгах стояла –
не забывала грозу.
Ясный тускнеющий вечер,
яблоня, флоксы, сирень –
всё отцветало,
но явственно вечен
Дух
в тот сиреневый день.
* * *
Быт сибирский, старинный,
бревенчатый дом, метель.
Обступают картины –
памяти канитель.
Сегодня не будет света –
керосиновой лампы фитиль,
или – яркого лета
кедровая быль.
Огольцы налимов ловили
с плашкоута на Ингоде.
Стародавние были
расцветают в нигде.
Сказочный алый цветочек,
тридевятого царства сон,
и времени внятный прочерк
со всех четырех сторон.
* * *
Я загляделся на закат –
Там солнце цвета помидора
Коснулось шелка синих вод
И опрокинулось столпом…
И Моцарт над судьбой царил,
Парил в эфирных коридорах:
Еще широкозвонный взмах –
И грациоз… но напролом.
Нам верить в мифы суждено.
Легко, лазурно и лучисто
Пусть ангел всходит на алтарь
И вострубит по вечерам,
Пусть с этой жизнью ничего
Дурного больше не случится
И окружает нас как встарь
Природы совершенный храм.
Пусть улыбается пейзаж,
Как на музейной акварели,
Где в перспективе анфилад
Мажорный луч сквозь стекла желт.
Чуть слышный шорох в тишине,
Чуть сиплый голосок свирели
О том, что беды – не беда,
О том, что поезд не ушел.
* * *
Смеркается… В небе над нами
Плывет караван облаков,
Закатом расцвечено знамя
Ушедших в пространство веков.
То музыкой лунного света,
То шорохом желтой листвы…
Но, может, не нужно ответа
Иного, чем выкрик совы?
Зачем же, как ножик, моторка
Взрезает озерный простор?
И молча ты смотришь с пригорка
За дальний рыбацкий костер.
* * *
Тишины водосток –
Предрассветная синь на исходе.
Молодится восток –
Золотится роса в огороде.
Полиняла луна,
Растворится Венера-планета,
Да и все имена –
Не такая уж верная мета.
То не свод вышины –
Тонкорунная сетка паучья.
Водомет тишины –
Это тонкая слава беззвучья.
Да и солнце встает не для зла.
С грядок запах томата, укропа,
И на бархатном брюхе укромно,
Незаметно, прилюдно, огромно
Тишина восвояси сползла.
* * *
Какие имена! в них полдень, прок и мера –
Кукушкин горицвет, ты начал для примера.
И сказочно звучит: медвежье ушко, дрема…
– А помнишь бересклет – цветущий куст у дома?
Гляди, вороний глаз в овраге у опушки.
Цветок высок и прям, и стебель без опушки.
А ягода одна, черна и ядовита.
– А этот лист чудной?
– Тот? – белое копыто.
Белокопытник, знай, он заживляет рану…
Обрывки давних слов, что заучил я рано.
Да больше позабыл: ужовник и щитовник…
Уже настал июнь, в саду цветет шиповник.
Напомнил мне простор, веселую поляну
И разнотравья дух…
– А запах трав духмяный!
Кондовый мед имен –
Кошачья лапка, кукушкин лен…
* * *
Случается – ты не отвергни
судьбы неожиданный дар:
схожденье высоких энергий
и сердца холодный пожар.
Весь мир – как дрейфующий айсберг,
и кажется – родина здесь,
откуда пылающий ангел
послал свою строгую весть.
* * *
Разве счастье под запретом?
Закуривший у окна,
Он глядит перед рассветом
(Цвета серого сукна)
В утро цвета мокрой крысы
(Питерский пейзаж суров)
На антенны, трубы, крыши,
В двор-колодец на сугроб.
Радио – ну, эти гимны,
Прозвенит во мгле трамвай,
В комнате пустой и дымной
Он заваривает чай,
И внезапно он смекает,
Что уж не о чем смекать,
И мгновенная сверкает
Ниоткуда благодать.
* * *
Боже сил, неужели у цели,
Еще взмах и еще один вздох...
Лес, мой лес, сквозь года уцелели
Холм, и киноварь кленов, и мох.
В детстве солнце вставало саженным,
И расцвечивал жарко восход,
Ликом царственный, лаком блаженным
Шелковистую празелень вод.
Над багряно-златым листопадом
Темным ястребом прерий паря,
Алчу леса, и мира, и лада.
Сентября, янтаря, алтаря..
Старый лес мой, праправнук эдема,
Или вместе уже не бывать?
Постоянна – одна перемена,
Неизбывна – одна благодать.
Без надежд – потому не поспешно,
Воплощенья законам назло
Ты в свой лес возвратишься, хоть лешим,
Посчитав, что еще повезло.
* * *
Был августовский звездопад,
в траве пиликали цикады,
и выводила невпопад
свирель с хрипотцею рулады,
сверлила нежно темноту,
и было жаль – кого? – кто знает...
и обещала ноту – ту,
которой даже не бывает.
В ней кто-то близкий на порог...
Но поезд – и пора прощаться,
в ней позабытый детский бог
стал поминутно возвращаться.
Свирель запуталась слегка,
река – тиха, а звуки – те ли?
Вот и они, издалека,
как в гололед, заледенели.
Века прошли. Луна и тишь.
Идет на убыль сила лета.
А ты сидишь и тишь следишь
впотьмах, не зажигая света.
Мысль усмирила пестроту,
в стожарах памяти блуждает...
На ноту набредая – ту,
которая освобождает.
КРЕЙД, Вадим Прокопьевич, Айова Сити. Поэт, историк литературы, переводчик, профессор-славист. Родился в 1936 году в Нерчинске. На Западе с 1973 года. Окончил Ленинградский и Мичиганский университеты. Докторская степень по русской литературе в 1983. Преподавал в Калифорнийском, Гарвардском университетах и университете Айовы. Главный редактор «Нового журнала» (1994-2005). Автор и составитель более 40 книг о Серебряном веке и эмигрантской литературе. Антологии: «Вернуться в Россию – стихами», 1995; «Русская поэзия Китая», 2001 и многих др. Автор-составитель (совместно с
Д. Бобышевым и В. Синкевич) справочника «Словарь поэтов русского зарубежья», 1999. Сборники стихов: «Восьмигранник», 1986; «Зеленое окно», 1987; «Квартал за поворотом», 1991; «Единорог», 1993.
|
|
2014-Вадим КРЕЙД
ДУХОВНАЯ ЛИРИКА РУССКИХ ПОЭТОВ
Само слово «вдохновение», столь дорогое поэту, указывает на соприкосновение души с чем-то духовным. Поэтическое вдохновение и переживание присутствия духовности – далеко не то же самое. Но поэт, вдохновенно соприкоснувшийся с духовным миром, стремится, подобно Прометею, принести на землю небесный огонь. С неведомых высот поэту «зияет правда неземная», но ей тесно в одеждах языка. Наощупь, наобум или по наитию поэт находит свой путь и показывает правду в зримых и слышимых образах, в образах чувства и мысли. Поэтическая прямота метафорична. Звезды превращаются в «тьмы зорких мыслящих очей». Но сжатая, упругая, пластичная сила метафорической аналогии такова, что заставляет нас участвовать в доступном поэту духовидении. Всё оживает, всё пронизано таинственным дыханием жизни, острым вниманием разума, веяньем вечного чуда. Или – говоря словами Алексея Толстого – «и ничего в природе нет, что бы любовью не дышало».
Обычно это лишь краткий миг, счастливый моментальный прокол в завесе, отделяющей человека от духовной родины. Ведь во всё остальное время – «таинственной завесой мир одет». Но само ощущение, что завеса – это покрывало Изиды, – таинственно и чудесно, требует просветленного восприятия. Состояние озарения длится у восхищенного поэта лишь краткий миг. Но запечатленное в чистой ритмической речи это мгновение остается на века драгоценностью в сокровищнице культуры. Такой миг объемлет вечность. «Всё необъятное в единый вздох теснится», – сказал о таком мгновении поэт. Или скажем о том же словами Николая Белоцветова: «Всё продлилось лишь миг, но все тайны в тот миг озарились». По словам Константина Бальмонта, в этот миг в нас царствует вечность. Федор Глинка, говоря об этом миге, называет его «заветным мгновением», «дивным мгновением». Для Ф. Глинки в тот миг «равны и миг и век». Он же сказал:
В это дивное мгновенье
Земным доступна высота.
Тогда поэт знает с непререкаемой точностью, что «в каждый миг совершается чудо, но только понять его нельзя». Владимир Пяст перед лицом этого проблеска чистого сознания может лишь воскликнуть с непосредственной детской беспомощностью: «О молитвенность цельного мига!» Заметим это слово – «цельного». Сознание теперь не воспринимает себя дробным и расколотым. Оно вдохновляется единством бытия и своим слиянием с бытием.
Душа и небо единеньем
Объяты, некий гимн поют,
Служа друг другу дополненьем.
Но тут же поэт (в данном случае К. Случевский) добавляет с горечью: «Увы, – на несколько минут».
«Лови же миг, пока к нему ты чуток», – восклицает Алексей Толстой. Это совсем не тот возглас, который известен материалистическому гедонизму всех веков (лови момент, срывай цветы удовольствия!). Крайности сходятся, но сходятся лишь на поверхности. «Лови же миг» в стихотворении А. Толстого – свидетельство зрелой души. Она, душа, знает с точностью о смысле бытия и о назначении человека. «Лови же миг», сказанное гедонистом, наполнено иным содержанием – а именно той философией жизни, которая ведет от удовольствия к страданию.
В «высокие минуты бытия» (Николай Щербина) щедрость духовного дара заставляет поэта делиться своей жизненной силой как бы со всею вселенной: «Тогда бездушное живет подобно мне и кажется ничто не жить не может». И всё же остается неудовлетворенность: слова поэта, столь подвластные ему в других обстоятельствах жизни, здесь, кажется, перестают ему служить:
Не выразить мгновенья:
Высоты без конца,
Бессмертие творенья,
Величие Творца.
Этот миг – окно в вечность. Познание теперь – не чувственное и не рациональное. Оно внезапно проявляет способность, которая раньше казалась дремлющей, непробудившейся или вообще отсутствующей. Эту пробудившуюся духовную интуицию Афанасий Фет называет прозрением («И как-то странно теперь прозреваю»). Совершается победа над временем: душа «ни времени не знает, ни пространства». Новое состояние не подлежит контролю личной воли. Мы знаем более или менее ясно, что такое человеческая воля. Она лежит в сфере известного. Духовная поэзия, в отличие от всякой иной, имеет дело с неизвестным. Духовное состояние приходит к поэту неожиданно – в минуту любования закатом, в любви, в молитве, в полусне. «Я в полудреме в вечность заглянула», – писала Гизелла Лахман. Чаще поэты говорят только о соприкосновении с вечностью. Они свидетельствуют о ее реальности, утверждают ее существование, передают нам свое чувство от моментальной встречи с ней. Поэт остро «чует» ее присутствие, но редко может взять с собой далее порога вечности:
И полон мгновеньем бегущим,
Присутствие вечности чую.
Но и этого свидетельства совсем не мало. Если мы способны отличить поэтическую фантазию от реального трепета перед лицом вечности, мы многому можем научиться, читая образцы духовной лирики русских поэтов. Древние различали три источника знания: опыт, вывод и авторитетное свидетельство. В духовной лирике эти три источника сливаются в одну широкую реку. Во все века духовная поэзия стремилась к единству цельного состояния, переживаемого и поэтом, и читателем глубоко и лично. Опыт интуиции ведет автора духовного стихотворения к некому личному выводу, и опыт и вывод истинной поэзии воспринимаются читателем как авторитетное свидетельство. Ценность его, конечно, не равна авторитетности священных книг. Но в этих поэтических свидетельствах, выраженных чаще всего не пророческой, зато с эстетической убедительностью, есть своего рода малое преимущество. Озарение поэта, человека, как правило, не исключительного, но такого же обыкновенного, как и его читатель, говорит нам о тех сферах, где пророки пребывали, поэт же только побывал. Он заглянул и убедился, что он тоже «бессмертья светлого наследник». Эти свидетельства конкретны, близки нам по языку и по времени, согреты приземленной человеческой теплотой, поэтическими красками, а порой той немудрствующей «глуповатостью», о которой говорил Пушкин. Действительно «с горних тех высот сияет правда неземная», но русский поэт скажет об этой правде как наш современник, на нашем родном языке, словами знакомыми нам с детства и юности. Он не во всем точен. Он видит лишь проблеск, отблеск, отсвет, но его речь – о вечном свете, который «ни времени не знает, ни пространства». Не об этих ли речах писал Лермонтов?
Есть речи – значенье
Темно иль ничтожно,
Но им без волненья
Внимать невозможно.
Вспомним также «темные» речи Владимира Соловьева: «Мыслей без речи и чувств без названья радостный мощный прибой».
Откуда эти волны прибоя, о каком малознакомом нам пространстве говорит поэт? Язык, привычный к трехмерному пространству, в ином измерении не находит слов.
Поэт порой косноязычит, говорит штампами:
Приводит мир душа иной
(Якубович)
Пока в душе не вскроем
иных миров знакомое зерно
(А. Белый)
Вы в какой-то мир безбрежный
Ум и сердце занесли
(Вяземский)
И стал мне виден мир незримый
(А. Толстой)
Поэт показывает нам этот безбрежный мир то в образах пространства, которое «ширится как волны по разбежавшимся кругам», то как безбрежный синий эфир, по которому летит свободное сердце. Иногда это только «дальний отблеск» (Ю. Терапиано), но порой зрение обостряется, и поэт видит, что в том мире «всё сверканье, всё движенье» (Н. Гумилев). Иногда это лишь «отдаленный призыв из глубин» (Б. Нарциссов), а для более опытного на том пути Майкова ясно, что дух может идти всё глубже и глубже. Подобно тому, как об этом говорится в эзотерических трактатах, Майков называет эти «пространства» иной ступенью бытия. Для Сергея Маковского инобытие, о котором упоминается в его стихах, названо «слепыми безднами бытия», озаренными внезапным светом сознания. Но Кузьминой-Караваевой (Матери Марии) кажется, что вообще неверно разделять на «там» и «здесь», есть единое «всебытие», биение которого слышит чуткий слух поэта.
Можно найти даже некоторые критерии достоверности «изображения» этих проблесков космического сознания, отблесков из безбрежных миров. Большие слова – часто пустые слова. «Вечность» и «бесконечность» немногое скажут земному сознанию, если сказаны всуе. Чтобы эти слова вызвали в нас поэтический трепет, они должны быть произнесены не всуе, а в силе. Они должны быть сказаны поэтом, который сам, хотя бы мимолетно ощутил реальность этой силы, «эти волны, побеждающие тьму» (Ю. Терапиано). Сами поэты свидетельствуют о необыкновенном приливе сил («Исполнен весь неведомых мне сил» – А. Толстой). Еще выразительнее сказано о том же переживании у Афанасия Фета: «Ношу в груди, как оный Серафим, огонь сильней и ярче всей вселенной». И словно вторит ему Алексей Хомяков: «И полный сил, торжественный и мирный, я восстаю из бездны бытия».
Несомненно, о той же силе писал и Андрей Белый:
В который раз – мне из меня – дохнула
Сознанию незнаемая мощь
Порой об этой силе говорится невнятно, так что отдельные строки бесполезно цитировать; однако стихотворение, взятое в целом, указывает нам на «присутствие непостижимой силы», что «таинственно скрывается во всем» (Иван Никитин). Владимир Соловьев называет эту животворящую силу трепетом мировой жизни.
Сила переживается визионером как связь. Но между чем и чем? Зависит от обстоятельств, в которых поэт уловил отблеск инобытия. Пожалуй, яснее всего сказал Фет в своем широко известном стихотворении «Я долго стоял неподвижно»:
Меж теми звездами и мною
Какая-то связь родилась.
Алексей Толстой сказал о той же связи даже более проникновенно. У него силовая связь звучит и вибрирует «как натянутые струны между небом и землей». Гениальный образ «связи» находим у Тютчева:
Как бы эфирною струею
По жилам небо протекло.
Этот образ казался точным самому Тютчеву, – он настойчиво звучит в его лирике. «И сладкий трепет, как струя, по жилам пробежал природы», – писал он в другом стихотворении. Возможно, подобный образ универсален. Он встречается и у других поэтов, в том числе у современников Тютчева. Говоря о пережитом всплеске сверхсознания, поэт тютчевской плеяды Степан Шевырёв писал:
Мои все жилы были струны,
Я сам – хваления орган.
Еще более часто встречается образ – света и пламени. Сама человеческая приpода возвысившись до чистой духовности, воспринимается поэтом как факел, светоч, пламенник, «озаривший на мгновение мир небесный и земной». Не только видение света, но и единение с ним – вот признак этого редко встречающегося сознания: «И в явном таинстве вновь вижу сочетанье земной души со светом неземным». Крылья любви возносят поэта «в отчизну пламени и слова». У Федора Глинки, например, этот образ прямо навязчив. Он поет о загадочном «святом, алом сияньи», в присутствии которого душа дышит «жизнью неземною». И о том же в другом месте: «Когда ты близишься, душа моя пылает».
Но имен у этого состояния так же много, как и различных уровней просветленности. Иногда духовность раскрывается поэтом в образах света и «невыносимого огня», иной же раз – в образах тишины. Ум освобождается от суеты, для ума наступает время торжественного молчания. Теперь –
Душа, как озеро, прозрачна и сквозна,
И взор я погрузить в нее могу до дна.
(А. Толстой)
И как задушевно о том же самом состоянии у Ивана Никитина: «Видит присутствие Бога в этом молчании ум». Поэт и всё вокруг него давно исполнено первозданной тишины.
И тогда он слышит – по слову Михаила Лермонтов – «звуки небес», которые не сравнить со «скучными песнями земли»: «Миры поют, я голос в этом пенье . . .». Но и не слыша космического голоса, а просто любя поэзию, мы всё-таки что-то особенное слышим в голосе самого поэта, восклицающего: «Этой музыке молчанья нет названья у меня!»
Что это за молчанье? Слова – суть дела поэта. Поэт должен искать имя всему, даже в той сфере реальности, где имя и форма не имеют значения. Можно ли сказать лаконичнее и вернее, чем об этом состоянии сказал В. Жуковский: «Сие присутствие Создателя в созданье».
Строка Жуковского как нельзя лучше могла бы определить критерий отбора стихотворений для антологии духовной лирики. Русская поэзия – одна из богатейших. Но даже она не накопила такого множества духовных стихотворений, чтобы сам вопрос о создании антологии духовной лирики автоматически отпал. Перлы редки – в этом их естественное предназначение. Если бы они встречались на каждом шагу, иерархия ценностей в нашем мире была бы совсем иной. С другой стороны, такая богатая поэзия, как русская, не могла не накопить за последние столетия духовного достатка.
Понятие о духовном не следует выражать каким-либо определением. Но живая, сколько-нибудь проснувшаяся душа чувствует веянье духовности, откуда бы оно ни исходило: со страниц Писания, в любви, в природе, в непредсказуемом «присутствии Создателя в созданье». Ценитель поэзии находит эту духовность в чистой лирике многих русских поэтов. Эта духовность не является собственностью отдельного вероисповедания. Она – всеобщее благо, в согласии с тем, что «Дух веет, где хочет».
Вадим КРЕЙД, Айова Сити
|
|
2015-Вадим КРЕЙД
* * *
Уже отцвел июль,
в саду висят плоды,
вот алых яблок плоть
нарисовал Артист.
Без перышка лазурь
и знака Льва следы,
и вспышки резеды,
и зной, и с моря бриз.
Спасительная лень,
в ней мысль не восстает,
лишь шорох тростника
да спелая отрада.
Сижу в углу, где тень
до плеч мне достает,
куда-то мчат века,
и ничего не надо.
Сквозная видит лень
прекрасное ничто,
а в тонкой пустоте
чему любовь смеется?
Спасительная тень,
счастливое «не то»,
пусть чудится душе,
что через миг очнется.
* * *
И как природы званый гость,
как именины их справляю –
хвалю рябины горькой гроздь,
и крепость чабера вдыхаю,
любуюсь вереском высоким
и в хвое – дятлом краснобоким.
Кристальный утренний покой,
граненый, солнечный и ломкий,
он – хруст под босою ногой,
он – слух без вслушиванья тонкий,
он ненасытно дышит весь
на тайны радостную весть.
* * *
Весенний день, везенья тень
и первый крокус...
уплыл в заботах и трудах –
не пригодится,
но вот и обещаний бред
собрался в фокус
и слева медная ладья
в ночи двоится.
Взглянул случайно на луну –
там звон хрустальный,
нет, погремушка на ветру
в дверях соседа,
а звуки словно от луны
и трепет дальний,
как между бездной и землей
звенит беседа.
* * *
Или горнего духа
тут пронеслось участье,
или на этой планете
тоже бывает счастье?
Вот зеленеет мхами
радостный май в апреле,
дремлет небесное солнце,
желтое, словно с похмелья.
Или вот эти крылья
жестких стрекоз беззвучных...
и золотится хвоя
на муравьиных кучах.
То ли совсем забылся,
то ли насквозь пробудился,
не узнаю планеты,
чуть бы – и заблудился,
где не поедом ели,
не в рог бараний крутили...
Что же мне делать со счастьем
эти три четверти мили...
* * *
Поминутно меняет тишь
жизнь вечернюю на ночную,
выпускает летучую мышь,
занавесила даль речную,
проявила огни светляков
и цикад стену звуковую,
и настроила так легко
эту летнюю жизнь хоровую.
Прочищает горло сова,
проступает звезда за звездою,
и у дома пахнет трава
бесконечностью и резедою.
Словно тут не двадцатый век –
всё изгладила ночи завеса,
будто тут не вершил человек
своего шутовского прогресса.
* * *
Пахнет сухою травой распалившийся полдень,
и распластался над ним аромат базилика.
Небо трепещет в огромной Господней аорте.
Капельки яркие – зреет на грядке клубника.
Птицы в ветвях верещат. Жёлтый шмель бомбовозом,
бархатным басом жужжа, тучной фугою Баха...
И под протяжным, блаженным, лучистым наркозом
млеет полуденный мир без упрёка и страха.
Там золотой георгин сосновую благость вдыхает,
тут васильки, под оградою тесного сада...
И не поверить, что солнце не всем нам равно полыхает,
что и живём в трёх шагах от кошмара, от мора, от ада.
* * *
Разве счастье под запретом?
Закуривший у окна,
он глядит перед рассветом
(цвета серого сукна)
в утро цвета мокрой крысы
(питерский пейзаж суров)
на антенны, трубы, крыши,
в двор-колодец на сугроб.
Радио гундосит гимны,
прозвенит во мгле трамвай,
в комнате пустой и дымной
он заваривает чай,
и внезапно он смекает,
что уж не о чем смекать,
и мгновенная сверкает
ниоткуда благодать.
* * *
Когда сентябрь то трепещет, то сияет,
и солнце тихое над городом царит,
душа волшебная собою наполняет
пространство лёгкое, где каждый лист горит.
Эмаль и золото, и эту кисть рябины
сравнил бы с музыкой, но музыка есть шум,
какие ясные, прозрачные картины
и сколь в согласии с прозрачностью наш ум.
Забыты прошлые удачи и невзгоды,
и годы грозные, и годы кабалы,
хожу по городу сентябрьской погоды,
хочу молчать, но сами шепчутся хвалы.
* * *
Тянуло свежей пахотой
и выгоняло из дому,
ночным окутав бархатом
и обещая истину.
И под нажимом, словно воск,
вбирал прикосновенья,
и в мире притаился рост
дремучего, весеннего.
Вдруг легкий, как пространство,
в чужой стране дикарь,
доверчиво на таинство
взглянул, как на букварь.
И знал, как просто потонуть
и омута не выследить.
Но так томиться по Тому,
кто мыслился, немыслимо.
В ЦАРСКОСЕЛЬСКОМ ПАРКЕ
Ноябрь не успел подморозить,
ни луж, ни прудов меж аллей,
из дня утомительной прозы
вступаю в вечернюю лень.
Расторгнуто века железо
в виду романтических крыш.
И синтез в ответ антитезам –
вечерняя синька и тишь.
И прошлого века фрагменты,
И сумерек круг – в волшебстве.
А хрупкость такого момента –
шаги по слетевшей листве.
Спокойствия краткая нота,
Умевшая мир оправдать.
Одна не исчезла забота –
беречь тебя, как благодать.
* * *
Не внемлет слух,
сомкнуты вежды.
Ал. Толстой
О, как далеко здесь до Бога.
Душа – слеза, глаза сухи.
От устья жизни до истока
полынь-трава да пустяки.
Лишь бедной радугой ажурной
парит любовь во мгле ума.
Да медной фразою дежурной
глушит твою надежду тьма.
* * *
Любо видеть в час сраженья
за преградой торжество,
любы даже в отраженьи
красота и божество.
Любо мне смотреть, как сумрак
прорезают светляки ,
и понять, что часто ум мой
населяют пустяки.
Любы мне еще минуты
тишины в моей глуши,
но всего любезней – путы
видеть павшими с души.
|
|
Юрий КРУПА, Филадельфия
Архитектор, дизайнер. Родился в Киеве в 1959 году. В США с 1993 года. Занимается архитектурой высотных зданий, дизайном и книжным оформлением. Художественный редактор издательства «Побережье».
|
|
Юрий КРУПА, Филадельфия
Архитектор, дизайнер. Родился в Киеве в 1959 году. В США с 1993 года. Занимается архитектурой высотных зданий, дизайном и книжным оформлением. Художественный редактор издательства «Побережье».
|
|
Юрий КРУПА, Филадельфия
Архитектор, дизайнер. Родился в Киеве в 1959 году. В США с 1993 года. Занимается архитектурой высотных зданий, дизайном и книжным оформлением. Художественный редактор издательства «Побережье».
|
|
Юрий КРУПА, Филадельфия
Архитектор, дизайнер. Родился в Киеве в 1959 году. В США с 1993 года. Занимается архитектурой высотных зданий, дизайном и книжным оформлением. Художественный редактор издательства «Побережье».
|
|
Юрий КРУПА, Филадельфия
Архитектор, дизайнер. Родился в Киеве в 1959 году. В США с 1993 года. Занимается архитектурой высотных зданий, дизайном и книжным оформлением. Художественный редактор издательства «Побережье».
|
|
Юрий КРУПА, Филадельфия
Архитектор, дизайнер. Родился в Киеве в 1959 году. В США с 1993 года. Занимается архитектурой высотных зданий, дизайном и книжным оформлением. Художественный редактор издательства «Побережье».
|
|
Юрий КРУПА, Филадельфия
Архитектор, дизайнер. Родился в Киеве в 1959 году. В США с 1993 года. Занимается архитектурой высотных зданий, дизайном и книжным оформлением. Художественный редактор издательства «Побережье».
|
|
Юрий КРУПА, Филадельфия
Архитектор, дизайнер. Родился в Киеве в 1959 году. В США с 1993 года. Занимается архитектурой высотных зданий, дизайном и книжным оформлением. Художественный редактор издательства «Побережье».
|
|
Юрий КРУПА, Филадельфия
Архитектор, дизайнер. Родился в Киеве в 1959 году. В США с 1993 года. Занимается архитектурой высотных зданий, дизайном и книжным оформлением. Художественный редактор издательства «Побережье».
|
|
Юрий КРУПА, Филадельфия
Архитектор, дизайнер. Родился в Киеве в 1959 году. В США с 1993 года. Занимается архитектурой высотных зданий, дизайном и книжным оформлением. Художественный редактор издательства «Побережье».
|
|
ЧЕЛОВЕК – ОСНОВНАЯ ТЕМА
О Сергее Голлербахе
За более чем полувековой период своей активной деятельности, как художник и писатель, Сергей Львович создал большое количество работ, отражающих неповторимый взгляд автора на окружающий мир: отличающийся оригинальностью тем, своеобразным подходом к ним и их раскрытием.
Яркий представитель русской творческой интеллигенции второй, послевоенной волны эмиграции, Сергей Голлербах по своей сути является американским художником. Не потому, что он сумел адаптироваться на новом месте, а потому что высокого мастерства достиг именно в Америке. Начальное художественное образование, полученное в ленинградской школе в довоенные годы, получило своё развитие в Мюнхенской Академии изящных искусств и завершилось в 50-х годах в Соединенных Штатах, где Голлербах окончательно сформировался как художник.
Годы спустя, в январе 1981, Теодор Вольфф, давая характеристику творчеству Голлербаха на страницах солидной газеты “The Christian Science Monitor”, справедливо заметил, что если ранний Арчил Горький и Виллем де Кунинг своими работами стремительно развивали абстрактный экспрессионизм, то творчество Сергея Голлербаха возникло из этого течения. Это было закономерным. Ошибочно было бы считать, что абстракционизм и экспрессионизм, а впоследствии абстрактный экспрессионизм, зародились в стенах Мюнхенской Академии изящных искусств, в этой колыбели европейского авангарда. Можно с полной уверенностью утвеждать, что в появлении и развитии этих течений решающую роль сыграли воспитанники академии, среди которых были: Василий Кандинский, Франц Марк, Давид Бурлюк, Пол Кли, Эдуард Мунк и другие одарённые художники. Экспортированные в Америку, абстракционизм и экспрессионизм нашли своих последователей и продолжателей, таких как вышеупомянутые Арчил Горький и Виллем де Кунинг. Вышедшее из абстрактного экспрессионизма искусство Сергея Голлербаха, «населённое» массой людей, представляет собой, по большому счёту, композиции из линий, объёмов, цветовых пятен, во многом воспринимающихся как абстрактные формы. Но за всем этим, едва уловимо ощущается влияние русских передвижников, которое проявляется в неподдельной искренности и тематике картин Голлербаха.
Человек – основная тема художника, главный герой его работ. В центре внимания Сергея Львовича простые люди всех цветов кожи, частью которых являемся и мы с вами. Мы, с кем Голлербах делит одно жизненное пространство, кто ежедневно сотни раз встречается друг с другом на улицах, в транспорте, кафе, и переставшие нередко обращать внимание друг на друга, замечать радости и печали живущих рядом людей. Художник с любовью относится к каждому персонажу, образ которого он запечатлевает на бумаге. Удивляет профессиональная наблюдательность Сергея Голлербаха, умение уловить главное, выделить его и зафиксировать быстрыми и точными штрихами. Картины художника лаконичны по форме и цвету, при этом полны доброты, тепла и мягкого юмора.
Парадоксально, но как много говорят молчаливые образы Голлербаха. В несколько линий художник укладывает изображение человека, и всей его жизни. Работы Сергея Львовича невольно сравниваешь с рассказами Чехова, вспоминаешь некрасовское «словам тесно, мыслям – просторно». Лёгкая, непосредственная, летящая линия Голлербаха вязью описывает фигуру, одежду, состояние души, настроение, чувства. Великий человеколюб, Сергей Голлербах не может оставить без внимания людей, находящихся на нижней грани существования, именно поэтому тема бедности занимает в творчестве мастера одно из ведущих мест. Его работы, отражающие бедность, не являются манифестом, призывающим к беспощадной борьбе с нищетой, не указывают радикальных путей решения проблемы. Они, скорее – художественная констатация факта, стремление автора облечь этот факт в эстетичную форму, и подать его на рассмотрение публике, с целью пробудить в сердцах у зрителей сострадание. Внимание художника постоянно концентрируется на людях, человеческая фигура – предмет его изучения. Сергей Голлербах достиг совершенства, изображая человека в привычном для всех виде, но, не удовлетворяясь достигнутым, начинает экспериментировать. Художник изображает фигурки людей, выполненных из различных материалов, например из жести, и добивается поразительных результатов. Голлербаховские «люди из жести» оживают. Художник наделяет их качествами, присущими живым людям. Жестяные человечки в порыве страсти признаются друг другу в любви, возносят молитвы, общаются между собой, выполняют гимнастические упражнения, созерцают окружающий мир, читают, загорают на пляже. У каждой фигурки отдельная жизнь, свой неповторимый характер, подчёркнутый позой или жестом.
Параллельно с занятиями рисунком и живописью, педагогической деятельностью Сергей Львович много внимания уделяет литературной работе. Статьи, эссе, воспоминания, размышления складываются в увлекательные книги, отмеченные присущими автору теплотой и любовью. Литературное творчество Сергея Львовича Голлербаха нельзя рассматривать в отрыве от художественного. Их тесно объединяет подход к рассматриваемой теме, основанный на детальном наблюдении и философском осмыслении. Поразительная наблюдательность позволяет ему погружаться в натуру или в исследуемое явление на небывалую глубину, извлекая оттуда нечто новое, доселе неведомое. Исследуя, Сергей Голлербах делает интереснейшие открытия, а его рассуждения выливаются в увлекательные философские трактаты. Художественные и литературные работы Голлербаха, при всей своей самостоятельности, уживаются вместе на страницах его книг, органично дополняя друг друга. Книги Сергея Львовича, как блюда искусного кулинара, с умело подобранными ингредиентами и в меру приправленные, имеют свой особый, неповторимый вкус.
Многогранность личности Голлербаха бесконечна, и проявляется в самых различных областях творческой деятельности. Сергей Львович преисполнен неподдельного интереса к окружающему миру. Обладая глубиной знаний и широтой кругозора, он полон энергии, стремления к интелектуальному труду. Удивляет сила этой личности, её духовная составляющая, та, что наполняет жизнь смыслом, помогает пройти серьёзные испытания. Неокрепший росток, сорванный смерчем войны, пронесённый над миром, сумел не просто выжить, сохранить и многократно преумножить то, что было в нём заложено, но и дать обильные плоды на земле, принявшей его.
Юрий КРУПА, Филадельфия
|
|
ЧЕЛОВЕК – ОСНОВНАЯ ТЕМА
О Сергее Голлербахе
За более чем полувековой период своей активной деятельности, как художник и писатель, Сергей Львович создал большое количество работ, отражающих неповторимый взгляд автора на окружающий мир: отличающийся оригинальностью тем, своеобразным подходом к ним и их раскрытием.
Яркий представитель русской творческой интеллигенции второй, послевоенной волны эмиграции, Сергей Голлербах по своей сути является американским художником. Не потому, что он сумел адаптироваться на новом месте, а потому что высокого мастерства достиг именно в Америке. Начальное художественное образование, полученное в ленинградской школе в довоенные годы, получило своё развитие в Мюнхенской Академии изящных искусств и завершилось в 50-х годах в Соединенных Штатах, где Голлербах окончательно сформировался как художник.
Годы спустя, в январе 1981, Теодор Вольфф, давая характеристику творчеству Голлербаха на страницах солидной газеты “The Christian Science Monitor”, справедливо заметил, что если ранний Арчил Горький и Виллем де Кунинг своими работами стремительно развивали абстрактный экспрессионизм, то творчество Сергея Голлербаха возникло из этого течения. Это было закономерным. Ошибочно было бы считать, что абстракционизм и экспрессионизм, а впоследствии абстрактный экспрессионизм, зародились в стенах Мюнхенской Академии изящных искусств, в этой колыбели европейского авангарда. Можно с полной уверенностью утвеждать, что в появлении и развитии этих течений решающую роль сыграли воспитанники академии, среди которых были: Василий Кандинский, Франц Марк, Давид Бурлюк, Пол Кли, Эдуард Мунк и другие одарённые художники. Экспортированные в Америку, абстракционизм и экспрессионизм нашли своих последователей и продолжателей, таких как вышеупомянутые Арчил Горький и Виллем де Кунинг. Вышедшее из абстрактного экспрессионизма искусство Сергея Голлербаха, «населённое» массой людей, представляет собой, по большому счёту, композиции из линий, объёмов, цветовых пятен, во многом воспринимающихся как абстрактные формы. Но за всем этим, едва уловимо ощущается влияние русских передвижников, которое проявляется в неподдельной искренности и тематике картин Голлербаха.
Человек – основная тема художника, главный герой его работ. В центре внимания Сергея Львовича простые люди всех цветов кожи, частью которых являемся и мы с вами. Мы, с кем Голлербах делит одно жизненное пространство, кто ежедневно сотни раз встречается друг с другом на улицах, в транспорте, кафе, и переставшие нередко обращать внимание друг на друга, замечать радости и печали живущих рядом людей. Художник с любовью относится к каждому персонажу, образ которого он запечатлевает на бумаге. Удивляет профессиональная наблюдательность Сергея Голлербаха, умение уловить главное, выделить его и зафиксировать быстрыми и точными штрихами. Картины художника лаконичны по форме и цвету, при этом полны доброты, тепла и мягкого юмора.
Парадоксально, но как много говорят молчаливые образы Голлербаха. В несколько линий художник укладывает изображение человека, и всей его жизни. Работы Сергея Львовича невольно сравниваешь с рассказами Чехова, вспоминаешь некрасовское «словам тесно, мыслям – просторно». Лёгкая, непосредственная, летящая линия Голлербаха вязью описывает фигуру, одежду, состояние души, настроение, чувства. Великий человеколюб, Сергей Голлербах не может оставить без внимания людей, находящихся на нижней грани существования, именно поэтому тема бедности занимает в творчестве мастера одно из ведущих мест. Его работы, отражающие бедность, не являются манифестом, призывающим к беспощадной борьбе с нищетой, не указывают радикальных путей решения проблемы. Они, скорее – художественная констатация факта, стремление автора облечь этот факт в эстетичную форму, и подать его на рассмотрение публике, с целью пробудить в сердцах у зрителей сострадание. Внимание художника постоянно концентрируется на людях, человеческая фигура – предмет его изучения. Сергей Голлербах достиг совершенства, изображая человека в привычном для всех виде, но, не удовлетворяясь достигнутым, начинает экспериментировать. Художник изображает фигурки людей, выполненных из различных материалов, например из жести, и добивается поразительных результатов. Голлербаховские «люди из жести» оживают. Художник наделяет их качествами, присущими живым людям. Жестяные человечки в порыве страсти признаются друг другу в любви, возносят молитвы, общаются между собой, выполняют гимнастические упражнения, созерцают окружающий мир, читают, загорают на пляже. У каждой фигурки отдельная жизнь, свой неповторимый характер, подчёркнутый позой или жестом.
Параллельно с занятиями рисунком и живописью, педагогической деятельностью Сергей Львович много внимания уделяет литературной работе. Статьи, эссе, воспоминания, размышления складываются в увлекательные книги, отмеченные присущими автору теплотой и любовью. Литературное творчество Сергея Львовича Голлербаха нельзя рассматривать в отрыве от художественного. Их тесно объединяет подход к рассматриваемой теме, основанный на детальном наблюдении и философском осмыслении. Поразительная наблюдательность позволяет ему погружаться в натуру или в исследуемое явление на небывалую глубину, извлекая оттуда нечто новое, доселе неведомое. Исследуя, Сергей Голлербах делает интереснейшие открытия, а его рассуждения выливаются в увлекательные философские трактаты. Художественные и литературные работы Голлербаха, при всей своей самостоятельности, уживаются вместе на страницах его книг, органично дополняя друг друга. Книги Сергея Львовича, как блюда искусного кулинара, с умело подобранными ингредиентами и в меру приправленные, имеют свой особый, неповторимый вкус.
Многогранность личности Голлербаха бесконечна, и проявляется в самых различных областях творческой деятельности. Сергей Львович преисполнен неподдельного интереса к окружающему миру. Обладая глубиной знаний и широтой кругозора, он полон энергии, стремления к интелектуальному труду. Удивляет сила этой личности, её духовная составляющая, та, что наполняет жизнь смыслом, помогает пройти серьёзные испытания. Неокрепший росток, сорванный смерчем войны, пронесённый над миром, сумел не просто выжить, сохранить и многократно преумножить то, что было в нём заложено, но и дать обильные плоды на земле, принявшей его.
Юрий КРУПА, Филадельфия
|
|
ЧЕЛОВЕК – ОСНОВНАЯ ТЕМА
О Сергее Голлербахе
За более чем полувековой период своей активной деятельности, как художник и писатель, Сергей Львович создал большое количество работ, отражающих неповторимый взгляд автора на окружающий мир: отличающийся оригинальностью тем, своеобразным подходом к ним и их раскрытием.
Яркий представитель русской творческой интеллигенции второй, послевоенной волны эмиграции, Сергей Голлербах по своей сути является американским художником. Не потому, что он сумел адаптироваться на новом месте, а потому что высокого мастерства достиг именно в Америке. Начальное художественное образование, полученное в ленинградской школе в довоенные годы, получило своё развитие в Мюнхенской Академии изящных искусств и завершилось в 50-х годах в Соединенных Штатах, где Голлербах окончательно сформировался как художник.
Годы спустя, в январе 1981, Теодор Вольфф, давая характеристику творчеству Голлербаха на страницах солидной газеты “The Christian Science Monitor”, справедливо заметил, что если ранний Арчил Горький и Виллем де Кунинг своими работами стремительно развивали абстрактный экспрессионизм, то творчество Сергея Голлербаха возникло из этого течения. Это было закономерным. Ошибочно было бы считать, что абстракционизм и экспрессионизм, а впоследствии абстрактный экспрессионизм, зародились в стенах Мюнхенской Академии изящных искусств, в этой колыбели европейского авангарда. Можно с полной уверенностью утвеждать, что в появлении и развитии этих течений решающую роль сыграли воспитанники академии, среди которых были: Василий Кандинский, Франц Марк, Давид Бурлюк, Пол Кли, Эдуард Мунк и другие одарённые художники. Экспортированные в Америку, абстракционизм и экспрессионизм нашли своих последователей и продолжателей, таких как вышеупомянутые Арчил Горький и Виллем де Кунинг. Вышедшее из абстрактного экспрессионизма искусство Сергея Голлербаха, «населённое» массой людей, представляет собой, по большому счёту, композиции из линий, объёмов, цветовых пятен, во многом воспринимающихся как абстрактные формы. Но за всем этим, едва уловимо ощущается влияние русских передвижников, которое проявляется в неподдельной искренности и тематике картин Голлербаха.
Человек – основная тема художника, главный герой его работ. В центре внимания Сергея Львовича простые люди всех цветов кожи, частью которых являемся и мы с вами. Мы, с кем Голлербах делит одно жизненное пространство, кто ежедневно сотни раз встречается друг с другом на улицах, в транспорте, кафе, и переставшие нередко обращать внимание друг на друга, замечать радости и печали живущих рядом людей. Художник с любовью относится к каждому персонажу, образ которого он запечатлевает на бумаге. Удивляет профессиональная наблюдательность Сергея Голлербаха, умение уловить главное, выделить его и зафиксировать быстрыми и точными штрихами. Картины художника лаконичны по форме и цвету, при этом полны доброты, тепла и мягкого юмора.
Парадоксально, но как много говорят молчаливые образы Голлербаха. В несколько линий художник укладывает изображение человека, и всей его жизни. Работы Сергея Львовича невольно сравниваешь с рассказами Чехова, вспоминаешь некрасовское «словам тесно, мыслям – просторно». Лёгкая, непосредственная, летящая линия Голлербаха вязью описывает фигуру, одежду, состояние души, настроение, чувства. Великий человеколюб, Сергей Голлербах не может оставить без внимания людей, находящихся на нижней грани существования, именно поэтому тема бедности занимает в творчестве мастера одно из ведущих мест. Его работы, отражающие бедность, не являются манифестом, призывающим к беспощадной борьбе с нищетой, не указывают радикальных путей решения проблемы. Они, скорее – художественная констатация факта, стремление автора облечь этот факт в эстетичную форму, и подать его на рассмотрение публике, с целью пробудить в сердцах у зрителей сострадание. Внимание художника постоянно концентрируется на людях, человеческая фигура – предмет его изучения. Сергей Голлербах достиг совершенства, изображая человека в привычном для всех виде, но, не удовлетворяясь достигнутым, начинает экспериментировать. Художник изображает фигурки людей, выполненных из различных материалов, например из жести, и добивается поразительных результатов. Голлербаховские «люди из жести» оживают. Художник наделяет их качествами, присущими живым людям. Жестяные человечки в порыве страсти признаются друг другу в любви, возносят молитвы, общаются между собой, выполняют гимнастические упражнения, созерцают окружающий мир, читают, загорают на пляже. У каждой фигурки отдельная жизнь, свой неповторимый характер, подчёркнутый позой или жестом.
Параллельно с занятиями рисунком и живописью, педагогической деятельностью Сергей Львович много внимания уделяет литературной работе. Статьи, эссе, воспоминания, размышления складываются в увлекательные книги, отмеченные присущими автору теплотой и любовью. Литературное творчество Сергея Львовича Голлербаха нельзя рассматривать в отрыве от художественного. Их тесно объединяет подход к рассматриваемой теме, основанный на детальном наблюдении и философском осмыслении. Поразительная наблюдательность позволяет ему погружаться в натуру или в исследуемое явление на небывалую глубину, извлекая оттуда нечто новое, доселе неведомое. Исследуя, Сергей Голлербах делает интереснейшие открытия, а его рассуждения выливаются в увлекательные философские трактаты. Художественные и литературные работы Голлербаха, при всей своей самостоятельности, уживаются вместе на страницах его книг, органично дополняя друг друга. Книги Сергея Львовича, как блюда искусного кулинара, с умело подобранными ингредиентами и в меру приправленные, имеют свой особый, неповторимый вкус.
Многогранность личности Голлербаха бесконечна, и проявляется в самых различных областях творческой деятельности. Сергей Львович преисполнен неподдельного интереса к окружающему миру. Обладая глубиной знаний и широтой кругозора, он полон энергии, стремления к интелектуальному труду. Удивляет сила этой личности, её духовная составляющая, та, что наполняет жизнь смыслом, помогает пройти серьёзные испытания. Неокрепший росток, сорванный смерчем войны, пронесённый над миром, сумел не просто выжить, сохранить и многократно преумножить то, что было в нём заложено, но и дать обильные плоды на земле, принявшей его.
Юрий КРУПА, Филадельфия
|
|
ЧЕЛОВЕК – ОСНОВНАЯ ТЕМА
О Сергее Голлербахе
За более чем полувековой период своей активной деятельности, как художник и писатель, Сергей Львович создал большое количество работ, отражающих неповторимый взгляд автора на окружающий мир: отличающийся оригинальностью тем, своеобразным подходом к ним и их раскрытием.
Яркий представитель русской творческой интеллигенции второй, послевоенной волны эмиграции, Сергей Голлербах по своей сути является американским художником. Не потому, что он сумел адаптироваться на новом месте, а потому что высокого мастерства достиг именно в Америке. Начальное художественное образование, полученное в ленинградской школе в довоенные годы, получило своё развитие в Мюнхенской Академии изящных искусств и завершилось в 50-х годах в Соединенных Штатах, где Голлербах окончательно сформировался как художник.
Годы спустя, в январе 1981, Теодор Вольфф, давая характеристику творчеству Голлербаха на страницах солидной газеты “The Christian Science Monitor”, справедливо заметил, что если ранний Арчил Горький и Виллем де Кунинг своими работами стремительно развивали абстрактный экспрессионизм, то творчество Сергея Голлербаха возникло из этого течения. Это было закономерным. Ошибочно было бы считать, что абстракционизм и экспрессионизм, а впоследствии абстрактный экспрессионизм, зародились в стенах Мюнхенской Академии изящных искусств, в этой колыбели европейского авангарда. Можно с полной уверенностью утвеждать, что в появлении и развитии этих течений решающую роль сыграли воспитанники академии, среди которых были: Василий Кандинский, Франц Марк, Давид Бурлюк, Пол Кли, Эдуард Мунк и другие одарённые художники. Экспортированные в Америку, абстракционизм и экспрессионизм нашли своих последователей и продолжателей, таких как вышеупомянутые Арчил Горький и Виллем де Кунинг. Вышедшее из абстрактного экспрессионизма искусство Сергея Голлербаха, «населённое» массой людей, представляет собой, по большому счёту, композиции из линий, объёмов, цветовых пятен, во многом воспринимающихся как абстрактные формы. Но за всем этим, едва уловимо ощущается влияние русских передвижников, которое проявляется в неподдельной искренности и тематике картин Голлербаха.
Человек – основная тема художника, главный герой его работ. В центре внимания Сергея Львовича простые люди всех цветов кожи, частью которых являемся и мы с вами. Мы, с кем Голлербах делит одно жизненное пространство, кто ежедневно сотни раз встречается друг с другом на улицах, в транспорте, кафе, и переставшие нередко обращать внимание друг на друга, замечать радости и печали живущих рядом людей. Художник с любовью относится к каждому персонажу, образ которого он запечатлевает на бумаге. Удивляет профессиональная наблюдательность Сергея Голлербаха, умение уловить главное, выделить его и зафиксировать быстрыми и точными штрихами. Картины художника лаконичны по форме и цвету, при этом полны доброты, тепла и мягкого юмора.
Парадоксально, но как много говорят молчаливые образы Голлербаха. В несколько линий художник укладывает изображение человека, и всей его жизни. Работы Сергея Львовича невольно сравниваешь с рассказами Чехова, вспоминаешь некрасовское «словам тесно, мыслям – просторно». Лёгкая, непосредственная, летящая линия Голлербаха вязью описывает фигуру, одежду, состояние души, настроение, чувства. Великий человеколюб, Сергей Голлербах не может оставить без внимания людей, находящихся на нижней грани существования, именно поэтому тема бедности занимает в творчестве мастера одно из ведущих мест. Его работы, отражающие бедность, не являются манифестом, призывающим к беспощадной борьбе с нищетой, не указывают радикальных путей решения проблемы. Они, скорее – художественная констатация факта, стремление автора облечь этот факт в эстетичную форму, и подать его на рассмотрение публике, с целью пробудить в сердцах у зрителей сострадание. Внимание художника постоянно концентрируется на людях, человеческая фигура – предмет его изучения. Сергей Голлербах достиг совершенства, изображая человека в привычном для всех виде, но, не удовлетворяясь достигнутым, начинает экспериментировать. Художник изображает фигурки людей, выполненных из различных материалов, например из жести, и добивается поразительных результатов. Голлербаховские «люди из жести» оживают. Художник наделяет их качествами, присущими живым людям. Жестяные человечки в порыве страсти признаются друг другу в любви, возносят молитвы, общаются между собой, выполняют гимнастические упражнения, созерцают окружающий мир, читают, загорают на пляже. У каждой фигурки отдельная жизнь, свой неповторимый характер, подчёркнутый позой или жестом.
Параллельно с занятиями рисунком и живописью, педагогической деятельностью Сергей Львович много внимания уделяет литературной работе. Статьи, эссе, воспоминания, размышления складываются в увлекательные книги, отмеченные присущими автору теплотой и любовью. Литературное творчество Сергея Львовича Голлербаха нельзя рассматривать в отрыве от художественного. Их тесно объединяет подход к рассматриваемой теме, основанный на детальном наблюдении и философском осмыслении. Поразительная наблюдательность позволяет ему погружаться в натуру или в исследуемое явление на небывалую глубину, извлекая оттуда нечто новое, доселе неведомое. Исследуя, Сергей Голлербах делает интереснейшие открытия, а его рассуждения выливаются в увлекательные философские трактаты. Художественные и литературные работы Голлербаха, при всей своей самостоятельности, уживаются вместе на страницах его книг, органично дополняя друг друга. Книги Сергея Львовича, как блюда искусного кулинара, с умело подобранными ингредиентами и в меру приправленные, имеют свой особый, неповторимый вкус.
Многогранность личности Голлербаха бесконечна, и проявляется в самых различных областях творческой деятельности. Сергей Львович преисполнен неподдельного интереса к окружающему миру. Обладая глубиной знаний и широтой кругозора, он полон энергии, стремления к интелектуальному труду. Удивляет сила этой личности, её духовная составляющая, та, что наполняет жизнь смыслом, помогает пройти серьёзные испытания. Неокрепший росток, сорванный смерчем войны, пронесённый над миром, сумел не просто выжить, сохранить и многократно преумножить то, что было в нём заложено, но и дать обильные плоды на земле, принявшей его.
Юрий КРУПА, Филадельфия
|
|
ЧЕЛОВЕК – ОСНОВНАЯ ТЕМА
О Сергее Голлербахе
За более чем полувековой период своей активной деятельности, как художник и писатель, Сергей Львович создал большое количество работ, отражающих неповторимый взгляд автора на окружающий мир: отличающийся оригинальностью тем, своеобразным подходом к ним и их раскрытием.
Яркий представитель русской творческой интеллигенции второй, послевоенной волны эмиграции, Сергей Голлербах по своей сути является американским художником. Не потому, что он сумел адаптироваться на новом месте, а потому что высокого мастерства достиг именно в Америке. Начальное художественное образование, полученное в ленинградской школе в довоенные годы, получило своё развитие в Мюнхенской Академии изящных искусств и завершилось в 50-х годах в Соединенных Штатах, где Голлербах окончательно сформировался как художник.
Годы спустя, в январе 1981, Теодор Вольфф, давая характеристику творчеству Голлербаха на страницах солидной газеты “The Christian Science Monitor”, справедливо заметил, что если ранний Арчил Горький и Виллем де Кунинг своими работами стремительно развивали абстрактный экспрессионизм, то творчество Сергея Голлербаха возникло из этого течения. Это было закономерным. Ошибочно было бы считать, что абстракционизм и экспрессионизм, а впоследствии абстрактный экспрессионизм, зародились в стенах Мюнхенской Академии изящных искусств, в этой колыбели европейского авангарда. Можно с полной уверенностью утвеждать, что в появлении и развитии этих течений решающую роль сыграли воспитанники академии, среди которых были: Василий Кандинский, Франц Марк, Давид Бурлюк, Пол Кли, Эдуард Мунк и другие одарённые художники. Экспортированные в Америку, абстракционизм и экспрессионизм нашли своих последователей и продолжателей, таких как вышеупомянутые Арчил Горький и Виллем де Кунинг. Вышедшее из абстрактного экспрессионизма искусство Сергея Голлербаха, «населённое» массой людей, представляет собой, по большому счёту, композиции из линий, объёмов, цветовых пятен, во многом воспринимающихся как абстрактные формы. Но за всем этим, едва уловимо ощущается влияние русских передвижников, которое проявляется в неподдельной искренности и тематике картин Голлербаха.
Человек – основная тема художника, главный герой его работ. В центре внимания Сергея Львовича простые люди всех цветов кожи, частью которых являемся и мы с вами. Мы, с кем Голлербах делит одно жизненное пространство, кто ежедневно сотни раз встречается друг с другом на улицах, в транспорте, кафе, и переставшие нередко обращать внимание друг на друга, замечать радости и печали живущих рядом людей. Художник с любовью относится к каждому персонажу, образ которого он запечатлевает на бумаге. Удивляет профессиональная наблюдательность Сергея Голлербаха, умение уловить главное, выделить его и зафиксировать быстрыми и точными штрихами. Картины художника лаконичны по форме и цвету, при этом полны доброты, тепла и мягкого юмора.
Парадоксально, но как много говорят молчаливые образы Голлербаха. В несколько линий художник укладывает изображение человека, и всей его жизни. Работы Сергея Львовича невольно сравниваешь с рассказами Чехова, вспоминаешь некрасовское «словам тесно, мыслям – просторно». Лёгкая, непосредственная, летящая линия Голлербаха вязью описывает фигуру, одежду, состояние души, настроение, чувства. Великий человеколюб, Сергей Голлербах не может оставить без внимания людей, находящихся на нижней грани существования, именно поэтому тема бедности занимает в творчестве мастера одно из ведущих мест. Его работы, отражающие бедность, не являются манифестом, призывающим к беспощадной борьбе с нищетой, не указывают радикальных путей решения проблемы. Они, скорее – художественная констатация факта, стремление автора облечь этот факт в эстетичную форму, и подать его на рассмотрение публике, с целью пробудить в сердцах у зрителей сострадание. Внимание художника постоянно концентрируется на людях, человеческая фигура – предмет его изучения. Сергей Голлербах достиг совершенства, изображая человека в привычном для всех виде, но, не удовлетворяясь достигнутым, начинает экспериментировать. Художник изображает фигурки людей, выполненных из различных материалов, например из жести, и добивается поразительных результатов. Голлербаховские «люди из жести» оживают. Художник наделяет их качествами, присущими живым людям. Жестяные человечки в порыве страсти признаются друг другу в любви, возносят молитвы, общаются между собой, выполняют гимнастические упражнения, созерцают окружающий мир, читают, загорают на пляже. У каждой фигурки отдельная жизнь, свой неповторимый характер, подчёркнутый позой или жестом.
Параллельно с занятиями рисунком и живописью, педагогической деятельностью Сергей Львович много внимания уделяет литературной работе. Статьи, эссе, воспоминания, размышления складываются в увлекательные книги, отмеченные присущими автору теплотой и любовью. Литературное творчество Сергея Львовича Голлербаха нельзя рассматривать в отрыве от художественного. Их тесно объединяет подход к рассматриваемой теме, основанный на детальном наблюдении и философском осмыслении. Поразительная наблюдательность позволяет ему погружаться в натуру или в исследуемое явление на небывалую глубину, извлекая оттуда нечто новое, доселе неведомое. Исследуя, Сергей Голлербах делает интереснейшие открытия, а его рассуждения выливаются в увлекательные философские трактаты. Художественные и литературные работы Голлербаха, при всей своей самостоятельности, уживаются вместе на страницах его книг, органично дополняя друг друга. Книги Сергея Львовича, как блюда искусного кулинара, с умело подобранными ингредиентами и в меру приправленные, имеют свой особый, неповторимый вкус.
Многогранность личности Голлербаха бесконечна, и проявляется в самых различных областях творческой деятельности. Сергей Львович преисполнен неподдельного интереса к окружающему миру. Обладая глубиной знаний и широтой кругозора, он полон энергии, стремления к интелектуальному труду. Удивляет сила этой личности, её духовная составляющая, та, что наполняет жизнь смыслом, помогает пройти серьёзные испытания. Неокрепший росток, сорванный смерчем войны, пронесённый над миром, сумел не просто выжить, сохранить и многократно преумножить то, что было в нём заложено, но и дать обильные плоды на земле, принявшей его.
Юрий КРУПА, Филадельфия
|
|
ЧЕЛОВЕК – ОСНОВНАЯ ТЕМА
О Сергее Голлербахе
За более чем полувековой период своей активной деятельности, как художник и писатель, Сергей Львович создал большое количество работ, отражающих неповторимый взгляд автора на окружающий мир: отличающийся оригинальностью тем, своеобразным подходом к ним и их раскрытием.
Яркий представитель русской творческой интеллигенции второй, послевоенной волны эмиграции, Сергей Голлербах по своей сути является американским художником. Не потому, что он сумел адаптироваться на новом месте, а потому что высокого мастерства достиг именно в Америке. Начальное художественное образование, полученное в ленинградской школе в довоенные годы, получило своё развитие в Мюнхенской Академии изящных искусств и завершилось в 50-х годах в Соединенных Штатах, где Голлербах окончательно сформировался как художник.
Годы спустя, в январе 1981, Теодор Вольфф, давая характеристику творчеству Голлербаха на страницах солидной газеты “The Christian Science Monitor”, справедливо заметил, что если ранний Арчил Горький и Виллем де Кунинг своими работами стремительно развивали абстрактный экспрессионизм, то творчество Сергея Голлербаха возникло из этого течения. Это было закономерным. Ошибочно было бы считать, что абстракционизм и экспрессионизм, а впоследствии абстрактный экспрессионизм, зародились в стенах Мюнхенской Академии изящных искусств, в этой колыбели европейского авангарда. Можно с полной уверенностью утвеждать, что в появлении и развитии этих течений решающую роль сыграли воспитанники академии, среди которых были: Василий Кандинский, Франц Марк, Давид Бурлюк, Пол Кли, Эдуард Мунк и другие одарённые художники. Экспортированные в Америку, абстракционизм и экспрессионизм нашли своих последователей и продолжателей, таких как вышеупомянутые Арчил Горький и Виллем де Кунинг. Вышедшее из абстрактного экспрессионизма искусство Сергея Голлербаха, «населённое» массой людей, представляет собой, по большому счёту, композиции из линий, объёмов, цветовых пятен, во многом воспринимающихся как абстрактные формы. Но за всем этим, едва уловимо ощущается влияние русских передвижников, которое проявляется в неподдельной искренности и тематике картин Голлербаха.
Человек – основная тема художника, главный герой его работ. В центре внимания Сергея Львовича простые люди всех цветов кожи, частью которых являемся и мы с вами. Мы, с кем Голлербах делит одно жизненное пространство, кто ежедневно сотни раз встречается друг с другом на улицах, в транспорте, кафе, и переставшие нередко обращать внимание друг на друга, замечать радости и печали живущих рядом людей. Художник с любовью относится к каждому персонажу, образ которого он запечатлевает на бумаге. Удивляет профессиональная наблюдательность Сергея Голлербаха, умение уловить главное, выделить его и зафиксировать быстрыми и точными штрихами. Картины художника лаконичны по форме и цвету, при этом полны доброты, тепла и мягкого юмора.
Парадоксально, но как много говорят молчаливые образы Голлербаха. В несколько линий художник укладывает изображение человека, и всей его жизни. Работы Сергея Львовича невольно сравниваешь с рассказами Чехова, вспоминаешь некрасовское «словам тесно, мыслям – просторно». Лёгкая, непосредственная, летящая линия Голлербаха вязью описывает фигуру, одежду, состояние души, настроение, чувства. Великий человеколюб, Сергей Голлербах не может оставить без внимания людей, находящихся на нижней грани существования, именно поэтому тема бедности занимает в творчестве мастера одно из ведущих мест. Его работы, отражающие бедность, не являются манифестом, призывающим к беспощадной борьбе с нищетой, не указывают радикальных путей решения проблемы. Они, скорее – художественная констатация факта, стремление автора облечь этот факт в эстетичную форму, и подать его на рассмотрение публике, с целью пробудить в сердцах у зрителей сострадание. Внимание художника постоянно концентрируется на людях, человеческая фигура – предмет его изучения. Сергей Голлербах достиг совершенства, изображая человека в привычном для всех виде, но, не удовлетворяясь достигнутым, начинает экспериментировать. Художник изображает фигурки людей, выполненных из различных материалов, например из жести, и добивается поразительных результатов. Голлербаховские «люди из жести» оживают. Художник наделяет их качествами, присущими живым людям. Жестяные человечки в порыве страсти признаются друг другу в любви, возносят молитвы, общаются между собой, выполняют гимнастические упражнения, созерцают окружающий мир, читают, загорают на пляже. У каждой фигурки отдельная жизнь, свой неповторимый характер, подчёркнутый позой или жестом.
Параллельно с занятиями рисунком и живописью, педагогической деятельностью Сергей Львович много внимания уделяет литературной работе. Статьи, эссе, воспоминания, размышления складываются в увлекательные книги, отмеченные присущими автору теплотой и любовью. Литературное творчество Сергея Львовича Голлербаха нельзя рассматривать в отрыве от художественного. Их тесно объединяет подход к рассматриваемой теме, основанный на детальном наблюдении и философском осмыслении. Поразительная наблюдательность позволяет ему погружаться в натуру или в исследуемое явление на небывалую глубину, извлекая оттуда нечто новое, доселе неведомое. Исследуя, Сергей Голлербах делает интереснейшие открытия, а его рассуждения выливаются в увлекательные философские трактаты. Художественные и литературные работы Голлербаха, при всей своей самостоятельности, уживаются вместе на страницах его книг, органично дополняя друг друга. Книги Сергея Львовича, как блюда искусного кулинара, с умело подобранными ингредиентами и в меру приправленные, имеют свой особый, неповторимый вкус.
Многогранность личности Голлербаха бесконечна, и проявляется в самых различных областях творческой деятельности. Сергей Львович преисполнен неподдельного интереса к окружающему миру. Обладая глубиной знаний и широтой кругозора, он полон энергии, стремления к интелектуальному труду. Удивляет сила этой личности, её духовная составляющая, та, что наполняет жизнь смыслом, помогает пройти серьёзные испытания. Неокрепший росток, сорванный смерчем войны, пронесённый над миром, сумел не просто выжить, сохранить и многократно преумножить то, что было в нём заложено, но и дать обильные плоды на земле, принявшей его.
Юрий КРУПА, Филадельфия
|
|
ЧЕЛОВЕК – ОСНОВНАЯ ТЕМА
О Сергее Голлербахе
За более чем полувековой период своей активной деятельности, как художник и писатель, Сергей Львович создал большое количество работ, отражающих неповторимый взгляд автора на окружающий мир: отличающийся оригинальностью тем, своеобразным подходом к ним и их раскрытием.
Яркий представитель русской творческой интеллигенции второй, послевоенной волны эмиграции, Сергей Голлербах по своей сути является американским художником. Не потому, что он сумел адаптироваться на новом месте, а потому что высокого мастерства достиг именно в Америке. Начальное художественное образование, полученное в ленинградской школе в довоенные годы, получило своё развитие в Мюнхенской Академии изящных искусств и завершилось в 50-х годах в Соединенных Штатах, где Голлербах окончательно сформировался как художник.
Годы спустя, в январе 1981, Теодор Вольфф, давая характеристику творчеству Голлербаха на страницах солидной газеты “The Christian Science Monitor”, справедливо заметил, что если ранний Арчил Горький и Виллем де Кунинг своими работами стремительно развивали абстрактный экспрессионизм, то творчество Сергея Голлербаха возникло из этого течения. Это было закономерным. Ошибочно было бы считать, что абстракционизм и экспрессионизм, а впоследствии абстрактный экспрессионизм, зародились в стенах Мюнхенской Академии изящных искусств, в этой колыбели европейского авангарда. Можно с полной уверенностью утвеждать, что в появлении и развитии этих течений решающую роль сыграли воспитанники академии, среди которых были: Василий Кандинский, Франц Марк, Давид Бурлюк, Пол Кли, Эдуард Мунк и другие одарённые художники. Экспортированные в Америку, абстракционизм и экспрессионизм нашли своих последователей и продолжателей, таких как вышеупомянутые Арчил Горький и Виллем де Кунинг. Вышедшее из абстрактного экспрессионизма искусство Сергея Голлербаха, «населённое» массой людей, представляет собой, по большому счёту, композиции из линий, объёмов, цветовых пятен, во многом воспринимающихся как абстрактные формы. Но за всем этим, едва уловимо ощущается влияние русских передвижников, которое проявляется в неподдельной искренности и тематике картин Голлербаха.
Человек – основная тема художника, главный герой его работ. В центре внимания Сергея Львовича простые люди всех цветов кожи, частью которых являемся и мы с вами. Мы, с кем Голлербах делит одно жизненное пространство, кто ежедневно сотни раз встречается друг с другом на улицах, в транспорте, кафе, и переставшие нередко обращать внимание друг на друга, замечать радости и печали живущих рядом людей. Художник с любовью относится к каждому персонажу, образ которого он запечатлевает на бумаге. Удивляет профессиональная наблюдательность Сергея Голлербаха, умение уловить главное, выделить его и зафиксировать быстрыми и точными штрихами. Картины художника лаконичны по форме и цвету, при этом полны доброты, тепла и мягкого юмора.
Парадоксально, но как много говорят молчаливые образы Голлербаха. В несколько линий художник укладывает изображение человека, и всей его жизни. Работы Сергея Львовича невольно сравниваешь с рассказами Чехова, вспоминаешь некрасовское «словам тесно, мыслям – просторно». Лёгкая, непосредственная, летящая линия Голлербаха вязью описывает фигуру, одежду, состояние души, настроение, чувства. Великий человеколюб, Сергей Голлербах не может оставить без внимания людей, находящихся на нижней грани существования, именно поэтому тема бедности занимает в творчестве мастера одно из ведущих мест. Его работы, отражающие бедность, не являются манифестом, призывающим к беспощадной борьбе с нищетой, не указывают радикальных путей решения проблемы. Они, скорее – художественная констатация факта, стремление автора облечь этот факт в эстетичную форму, и подать его на рассмотрение публике, с целью пробудить в сердцах у зрителей сострадание. Внимание художника постоянно концентрируется на людях, человеческая фигура – предмет его изучения. Сергей Голлербах достиг совершенства, изображая человека в привычном для всех виде, но, не удовлетворяясь достигнутым, начинает экспериментировать. Художник изображает фигурки людей, выполненных из различных материалов, например из жести, и добивается поразительных результатов. Голлербаховские «люди из жести» оживают. Художник наделяет их качествами, присущими живым людям. Жестяные человечки в порыве страсти признаются друг другу в любви, возносят молитвы, общаются между собой, выполняют гимнастические упражнения, созерцают окружающий мир, читают, загорают на пляже. У каждой фигурки отдельная жизнь, свой неповторимый характер, подчёркнутый позой или жестом.
Параллельно с занятиями рисунком и живописью, педагогической деятельностью Сергей Львович много внимания уделяет литературной работе. Статьи, эссе, воспоминания, размышления складываются в увлекательные книги, отмеченные присущими автору теплотой и любовью. Литературное творчество Сергея Львовича Голлербаха нельзя рассматривать в отрыве от художественного. Их тесно объединяет подход к рассматриваемой теме, основанный на детальном наблюдении и философском осмыслении. Поразительная наблюдательность позволяет ему погружаться в натуру или в исследуемое явление на небывалую глубину, извлекая оттуда нечто новое, доселе неведомое. Исследуя, Сергей Голлербах делает интереснейшие открытия, а его рассуждения выливаются в увлекательные философские трактаты. Художественные и литературные работы Голлербаха, при всей своей самостоятельности, уживаются вместе на страницах его книг, органично дополняя друг друга. Книги Сергея Львовича, как блюда искусного кулинара, с умело подобранными ингредиентами и в меру приправленные, имеют свой особый, неповторимый вкус.
Многогранность личности Голлербаха бесконечна, и проявляется в самых различных областях творческой деятельности. Сергей Львович преисполнен неподдельного интереса к окружающему миру. Обладая глубиной знаний и широтой кругозора, он полон энергии, стремления к интелектуальному труду. Удивляет сила этой личности, её духовная составляющая, та, что наполняет жизнь смыслом, помогает пройти серьёзные испытания. Неокрепший росток, сорванный смерчем войны, пронесённый над миром, сумел не просто выжить, сохранить и многократно преумножить то, что было в нём заложено, но и дать обильные плоды на земле, принявшей его.
Юрий КРУПА, Филадельфия
|
|
2013-Крупа, Юрий
Портрет Игоря Михалевича-Каплана
Иллюстрация к стихам
из книги Игоря Михалевича-Каплана «Утро в зеркале»
КРУПА, Юрий,
Нью-Йорк. Архитектор, дизайнер. Родился
в Киеве в 1959 году. В США с 1993 года. Занимается архитектурой высотных
зданий, дизайном и книжным оформлением. Художественный редактор
издательства «Побережье».
|
|
2013-Крупа, Юрий
Портрет Игоря Михалевича-Каплана
Иллюстрация к стихам
из книги Игоря Михалевича-Каплана «Утро в зеркале»
КРУПА, Юрий,
Нью-Йорк. Архитектор, дизайнер. Родился
в Киеве в 1959 году. В США с 1993 года. Занимается архитектурой высотных
зданий, дизайном и книжным оформлением. Художественный редактор
издательства «Побережье».
|
|
2013-Крупа, Юрий
Портрет Игоря Михалевича-Каплана
Иллюстрация к стихам
из книги Игоря Михалевича-Каплана «Утро в зеркале»
КРУПА, Юрий,
Нью-Йорк. Архитектор, дизайнер. Родился
в Киеве в 1959 году. В США с 1993 года. Занимается архитектурой высотных
зданий, дизайном и книжным оформлением. Художественный редактор
издательства «Побережье».
|
|
Татьяна Кузнецова
Кузнецова Татьяна (Белянчикова Татьяна Викторовна) родилась в Москве в семье научных работников. В 1988 году окончила Московский институт народного хозяйства им. Г. В. Плеханова. Кандидат экономических наук. Автор поэтических сборников «Ловушка для снов» (2007), «Валенки на каблуках» (2010). Стихи печатались в литературных журналах и альманахах. Живет в Москве.
|
|
Татьяна Кузнецова
Кузнецова Татьяна (Белянчикова Татьяна Викторовна) родилась в Москве в семье научных работников. В 1988 году окончила Московский институт народного хозяйства им. Г. В. Плеханова. Кандидат экономических наук. Автор поэтических сборников «Ловушка для снов» (2007), «Валенки на каблуках» (2010). Стихи печатались в литературных журналах и альманахах. Живет в Москве.
|
|
Татьяна Кузнецова
Кузнецова Татьяна (Белянчикова Татьяна Викторовна) родилась в Москве в семье научных работников. В 1988 году окончила Московский институт народного хозяйства им. Г. В. Плеханова. Кандидат экономических наук. Автор поэтических сборников «Ловушка для снов» (2007), «Валенки на каблуках» (2010). Стихи печатались в литературных журналах и альманахах. Живет в Москве.
|
|
Татьяна Кузнецова
Кузнецова Татьяна (Белянчикова Татьяна Викторовна) родилась в Москве в семье научных работников. В 1988 году окончила Московский институт народного хозяйства им. Г. В. Плеханова. Кандидат экономических наук. Автор поэтических сборников «Ловушка для снов» (2007), «Валенки на каблуках» (2010). Стихи печатались в литературных журналах и альманахах. Живет в Москве.
|
|
2013-Кузнецова, Татьяна
ШЕСТЬ НЕБЕС
Береженого Бог бережет.
Чем летать – лучше мерзнуть в пехоте.
Я прикрою от солнца ожог,
говорят, так быстрее проходит.
Может, темный останется след,
ну и пусть – все решат, что от грязи.
Здесь никто не поверит, что свет
натворил мне таких безобразий.
Я не лучше, чем люди вокруг,
может, в голосе больше металла.
Ну зачем тебе знать, милый друг,
что я тоже когда-то летала?
Я прикрою от солнца ожог –
береженого Бог бережет.
* * *
Окна вымыть не успела,
вид нечеткий у свободы.
Пару дней – и на столицу
тонкий холод упадет.
Осень прыгнет оголтело
на сомлевшую природу,
засидевшейся тигрицей
яркой краской полоснет.
Мы с тобою не готовы,
мы так много не успели,
мы опять с тобой забыли
про веления небес –
и безверия оковы,
и безвременье метели,
и бесправье, и бессилье,
беспросветно. бездна. бес...
* * *
Там погода такая же – холод и дождь, как и тут,
там на счастье хватает украденной пары минут,
он распят над рекой, город тот – деревянно-железный.
Там глаза, и слова, и еще – там действительно ждут,
и борись не борись – от себя не уйти, бесполезно.
Я увязла и так, не бросая монеты с моста.
Где ж он был, тот момент, тот форпост, тот предел, та черта,
за которою пропасть, а дальше – ни дома, ни долга?
Мир зачеркнут любовью, и рвутся в ночи поезда
в те места, где действительно ждут – но, увы, ненадолго…
МЫШИНОЕ
Половинку сердца съела мышь.
Смотрит, ухмыляется, молчит.
Как дела, подруга, что не спишь
в серой безответственной ночи?
Да, опять звонил, опять нетрезв,
говорил, что любит и скучал.
Он не глуп и вовсе не подлец,
он всего лишь выплеснул печаль.
Я нужна на целых полчаса,
может, наскребу на пропуск в рай.
Всё я понимаю, егоза.
Там еще осталось... доедай.
* * *
Мы с тобой на облаке сидим.
Таня, – шепчешь ты привычно, – Таня...
Мир большой и кажется другим
с чердака больного мирозданья.
Нам, случайным детям ноября,
видится с обломанного края,
как лежит небритая земля,
злой ветхозаветностью пугая.
Тишиной горчит продрогший лес,
замерший в почетном карауле.
Мы прошли с тобою шесть небес,
мы совсем чуть-чуть не дотянули.
Кузнецова Татьяна (Белянчикова Татьяна Викторовна) родилась в Москве в семье научных работников. В 1988 году окончила Московский институт народного хозяйства им. Г. В. Плеханова. Кандидат экономических наук. Автор поэтических сборников «Ловушка для снов» (2007), «Валенки на каблуках» (2010). Стихи печатались в литературных журналах и альманахах. Живет в Москве.
|
|
2013-Кузнецова, Татьяна
ШЕСТЬ НЕБЕС
Береженого Бог бережет.
Чем летать – лучше мерзнуть в пехоте.
Я прикрою от солнца ожог,
говорят, так быстрее проходит.
Может, темный останется след,
ну и пусть – все решат, что от грязи.
Здесь никто не поверит, что свет
натворил мне таких безобразий.
Я не лучше, чем люди вокруг,
может, в голосе больше металла.
Ну зачем тебе знать, милый друг,
что я тоже когда-то летала?
Я прикрою от солнца ожог –
береженого Бог бережет.
* * *
Окна вымыть не успела,
вид нечеткий у свободы.
Пару дней – и на столицу
тонкий холод упадет.
Осень прыгнет оголтело
на сомлевшую природу,
засидевшейся тигрицей
яркой краской полоснет.
Мы с тобою не готовы,
мы так много не успели,
мы опять с тобой забыли
про веления небес –
и безверия оковы,
и безвременье метели,
и бесправье, и бессилье,
беспросветно. бездна. бес...
* * *
Там погода такая же – холод и дождь, как и тут,
там на счастье хватает украденной пары минут,
он распят над рекой, город тот – деревянно-железный.
Там глаза, и слова, и еще – там действительно ждут,
и борись не борись – от себя не уйти, бесполезно.
Я увязла и так, не бросая монеты с моста.
Где ж он был, тот момент, тот форпост, тот предел, та черта,
за которою пропасть, а дальше – ни дома, ни долга?
Мир зачеркнут любовью, и рвутся в ночи поезда
в те места, где действительно ждут – но, увы, ненадолго…
МЫШИНОЕ
Половинку сердца съела мышь.
Смотрит, ухмыляется, молчит.
Как дела, подруга, что не спишь
в серой безответственной ночи?
Да, опять звонил, опять нетрезв,
говорил, что любит и скучал.
Он не глуп и вовсе не подлец,
он всего лишь выплеснул печаль.
Я нужна на целых полчаса,
может, наскребу на пропуск в рай.
Всё я понимаю, егоза.
Там еще осталось... доедай.
* * *
Мы с тобой на облаке сидим.
Таня, – шепчешь ты привычно, – Таня...
Мир большой и кажется другим
с чердака больного мирозданья.
Нам, случайным детям ноября,
видится с обломанного края,
как лежит небритая земля,
злой ветхозаветностью пугая.
Тишиной горчит продрогший лес,
замерший в почетном карауле.
Мы прошли с тобою шесть небес,
мы совсем чуть-чуть не дотянули.
Кузнецова Татьяна (Белянчикова Татьяна Викторовна) родилась в Москве в семье научных работников. В 1988 году окончила Московский институт народного хозяйства им. Г. В. Плеханова. Кандидат экономических наук. Автор поэтических сборников «Ловушка для снов» (2007), «Валенки на каблуках» (2010). Стихи печатались в литературных журналах и альманахах. Живет в Москве.
|
|
2013-Кузнецова, Татьяна
ШЕСТЬ НЕБЕС
Береженого Бог бережет.
Чем летать – лучше мерзнуть в пехоте.
Я прикрою от солнца ожог,
говорят, так быстрее проходит.
Может, темный останется след,
ну и пусть – все решат, что от грязи.
Здесь никто не поверит, что свет
натворил мне таких безобразий.
Я не лучше, чем люди вокруг,
может, в голосе больше металла.
Ну зачем тебе знать, милый друг,
что я тоже когда-то летала?
Я прикрою от солнца ожог –
береженого Бог бережет.
* * *
Окна вымыть не успела,
вид нечеткий у свободы.
Пару дней – и на столицу
тонкий холод упадет.
Осень прыгнет оголтело
на сомлевшую природу,
засидевшейся тигрицей
яркой краской полоснет.
Мы с тобою не готовы,
мы так много не успели,
мы опять с тобой забыли
про веления небес –
и безверия оковы,
и безвременье метели,
и бесправье, и бессилье,
беспросветно. бездна. бес...
* * *
Там погода такая же – холод и дождь, как и тут,
там на счастье хватает украденной пары минут,
он распят над рекой, город тот – деревянно-железный.
Там глаза, и слова, и еще – там действительно ждут,
и борись не борись – от себя не уйти, бесполезно.
Я увязла и так, не бросая монеты с моста.
Где ж он был, тот момент, тот форпост, тот предел, та черта,
за которою пропасть, а дальше – ни дома, ни долга?
Мир зачеркнут любовью, и рвутся в ночи поезда
в те места, где действительно ждут – но, увы, ненадолго…
МЫШИНОЕ
Половинку сердца съела мышь.
Смотрит, ухмыляется, молчит.
Как дела, подруга, что не спишь
в серой безответственной ночи?
Да, опять звонил, опять нетрезв,
говорил, что любит и скучал.
Он не глуп и вовсе не подлец,
он всего лишь выплеснул печаль.
Я нужна на целых полчаса,
может, наскребу на пропуск в рай.
Всё я понимаю, егоза.
Там еще осталось... доедай.
* * *
Мы с тобой на облаке сидим.
Таня, – шепчешь ты привычно, – Таня...
Мир большой и кажется другим
с чердака больного мирозданья.
Нам, случайным детям ноября,
видится с обломанного края,
как лежит небритая земля,
злой ветхозаветностью пугая.
Тишиной горчит продрогший лес,
замерший в почетном карауле.
Мы прошли с тобою шесть небес,
мы совсем чуть-чуть не дотянули.
Кузнецова Татьяна (Белянчикова Татьяна Викторовна) родилась в Москве в семье научных работников. В 1988 году окончила Московский институт народного хозяйства им. Г. В. Плеханова. Кандидат экономических наук. Автор поэтических сборников «Ловушка для снов» (2007), «Валенки на каблуках» (2010). Стихи печатались в литературных журналах и альманахах. Живет в Москве.
|
|
2014-Татьяна КУЗНЕЦОВА
ПАВЕЛЕЦКОЕ
И была порастрачена медь,
и остались карманы легки.
Не посмела в глаза посмотреть,
не посмела коснуться руки.
Местный бомж привечает меня,
я сюда, как домой, прихожу.
Я была здесь четвертого дня,
я вчера прожила эту жуть.
Столько раз было всё решено,
столько раз были карты не в масть!
Расставание в сутки длиной
размололо в молекулы страсть.
Перекошенный черный вокзал
открывает в разлуку врата.
Помолчим. Ты давно всё сказал.
До свиданья, Москва, до свида...
* * *
Итак, пора! Оставим для души
фантомы ослепительного лета,
пускай экспресс без памяти спешит,
и нет в него обратного билета.
Как робок удивительный каприз –
оставить то, чего и не случилось!
Кому-то вниз, а нам, конечно, ввысь –
лететь и уповать на Божью милость,
как пелось, как хотелось – без оков,
как примечталось, как еще приснится...
Давай не жечь пока черновиков,
они смелей, чем новая страница.
* * *
Там погода такая же – холод и дождь, как и тут,
там на счастье хватает украденной пары минут,
он распят над рекой, город тот – деревянно-железный.
Там глаза, и слова, и еще – там действительно ждут,
и борись не борись – от себя не уйти, бесполезно.
Я увязла и так, не бросая монеты с моста.
Где ж он был, тот момент, тот форпост, тот предел, та черта,
за которою пропасть, а дальше – ни дома, ни долга?
Мир зачеркнут любовью, и рвутся в ночи поезда
в те места, где действительно ждут – но, увы, ненадолго...
* * *
Улыбка небесного гения,
погоды случайный каприз.
Флажок моего настроения
устал трепетать – и завис.
Покоя фамильная вотчина,
обитель морали святой.
Уснули желанья порочные
в качелях над черной водой.
Так много судьбою подарено,
так трудно не ждать новостей.
Я буду серьезной и правильной,
у входа встречая гостей.
И впору запить, и отчаяться,
блестяшки меняя на ржу.
Ты видел, как небо качается?
Пойдем, я тебе покажу…
* * *
В сентябре на даче неуютно:
мокрый сад, туманы, холода.
Сквозь ночные тучи смотрит мутно
поздняя заезжая звезда.
Дождь стучит по крыше эсэмэски
вместо разговоров тет-а-тет,
и черты любимого – нерезки,
прошлого и будущего нет.
Ищет дочь вчерашнюю игрушку –
старый дом молчит, не отдает.
Я целую теплую макушку:
всё вернется, всё к тебе придет.
Я цепляюсь за слова и лица.
Может быть, и серый цвет не зря...
Мне сказали, что должно случиться
будущее – после сентября.
ОБ АВТОРЕ: Татьяна КУЗНЕЦОВА (Татьяна Викторовна БЕЛЯНЧИКОВА) родилась в Москве в семье научных работников. В 1988 году окончила Московский институт народного хозяйства им. Г. В. Плеханова. Кандидат экономических наук. Автор поэтических сборников «Ловушка для снов» (2007), «Валенки на каблуках» (2010). Стихи печатались в литературных журналах и альманахах. Живет в Москве.
|
|
Борис КУШНЕР, Питтсбург
Поэт, переводчик, эссеист, публицист. Математик, профессор Питтсбургского Университета. С 1989 г. живёт в США. Член Союза Писателей Москвы. Публикации в США, Израиле, России, Германии, Белоруссии и Украине. Автор пяти сборников стихов, в том числе, «Причал вечности», 2006.
|
|
Борис КУШНЕР, Питтсбург
Поэт, переводчик, эссеист, публицист. Математик, профессор Питтсбургского Университета. С 1989 г. живёт в США. Член Союза Писателей Москвы. Публикации в США, Израиле, России, Германии, Белоруссии и Украине. Автор пяти сборников стихов, в том числе, «Причал вечности», 2006.
|
|
Борис КУШНЕР, Питтсбург
Поэт, переводчик, эссеист, публицист. Математик, профессор Питтсбургского Университета. С 1989 г. живёт в США. Член Союза Писателей Москвы. Публикации в США, Израиле, России, Германии, Белоруссии и Украине. Автор пяти сборников стихов, в том числе, «Причал вечности», 2006.
|
|
Борис КУШНЕР, Питтсбург
Поэт, переводчик, эссеист, публицист. Математик, профессор Питтсбургского Университета. С 1989 г. живёт в США. Член Союза Писателей Москвы. Публикации в США, Израиле, России, Германии, Белоруссии и Украине. Автор пяти сборников стихов, в том числе, «Причал вечности», 2006.
|
|
Борис КУШНЕР, Питтсбург
Поэт, переводчик, эссеист, публицист. Математик, профессор Питтсбургского Университета. С 1989 г. живёт в США. Член Союза Писателей Москвы. Публикации в США, Израиле, России, Германии, Белоруссии и Украине. Автор пяти сборников стихов, в том числе, «Причал вечности», 2006.
|
|
Борис КУШНЕР, Питтсбург
Поэт, переводчик, эссеист, публицист. Математик, профессор Питтсбургского Университета. С 1989 г. живёт в США. Член Союза Писателей Москвы. Публикации в США, Израиле, России, Германии, Белоруссии и Украине. Автор пяти сборников стихов, в том числе, «Причал вечности», 2006.
|
|
Борис КУШНЕР, Питтсбург
Поэт, переводчик, эссеист, публицист. Математик, профессор Питтсбургского Университета. С 1989 г. живёт в США. Член Союза Писателей Москвы. Публикации в США, Израиле, России, Германии, Белоруссии и Украине. Автор пяти сборников стихов, в том числе, «Причал вечности», 2006.
|
|
ИЗ НЕДАВНИХ СТИХОВ
***
Просил я милости у века
Для птицы, зверя, человека.
Но век нахмурился сычом:
«Я ни-при-чём. –
Нет новизны под небесами, –
Свои грехи считайте сами».
10 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
ИЗ НЕДАВНИХ СТИХОВ
***
Просил я милости у века
Для птицы, зверя, человека.
Но век нахмурился сычом:
«Я ни-при-чём. –
Нет новизны под небесами, –
Свои грехи считайте сами».
10 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
ИЗ НЕДАВНИХ СТИХОВ
***
Просил я милости у века
Для птицы, зверя, человека.
Но век нахмурился сычом:
«Я ни-при-чём. –
Нет новизны под небесами, –
Свои грехи считайте сами».
10 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
ИЗ НЕДАВНИХ СТИХОВ
***
Просил я милости у века
Для птицы, зверя, человека.
Но век нахмурился сычом:
«Я ни-при-чём. –
Нет новизны под небесами, –
Свои грехи считайте сами».
10 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
ИЗ НЕДАВНИХ СТИХОВ
***
Просил я милости у века
Для птицы, зверя, человека.
Но век нахмурился сычом:
«Я ни-при-чём. –
Нет новизны под небесами, –
Свои грехи считайте сами».
10 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
ИЗ НЕДАВНИХ СТИХОВ
***
Просил я милости у века
Для птицы, зверя, человека.
Но век нахмурился сычом:
«Я ни-при-чём. –
Нет новизны под небесами, –
Свои грехи считайте сами».
10 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
ИЗ НЕДАВНИХ СТИХОВ
***
Просил я милости у века
Для птицы, зверя, человека.
Но век нахмурился сычом:
«Я ни-при-чём. –
Нет новизны под небесами, –
Свои грехи считайте сами».
10 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
В эти дни мороз необычный стоял,
В эти ночи Всесущий Вечность ваял,
Что-то строил из чёрных своих кирпичей
Под хрустальные трели звёзд-скрипачей.
Они мчались в пространствах, вращаясь, горя,
И срывали с упоров Судеб якоря.
И тогда возлагал нам Всевышний венок,
А по лентам огнём: «Человек одинок»…
17 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
В эти дни мороз необычный стоял,
В эти ночи Всесущий Вечность ваял,
Что-то строил из чёрных своих кирпичей
Под хрустальные трели звёзд-скрипачей.
Они мчались в пространствах, вращаясь, горя,
И срывали с упоров Судеб якоря.
И тогда возлагал нам Всевышний венок,
А по лентам огнём: «Человек одинок»…
17 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
В эти дни мороз необычный стоял,
В эти ночи Всесущий Вечность ваял,
Что-то строил из чёрных своих кирпичей
Под хрустальные трели звёзд-скрипачей.
Они мчались в пространствах, вращаясь, горя,
И срывали с упоров Судеб якоря.
И тогда возлагал нам Всевышний венок,
А по лентам огнём: «Человек одинок»…
17 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
В эти дни мороз необычный стоял,
В эти ночи Всесущий Вечность ваял,
Что-то строил из чёрных своих кирпичей
Под хрустальные трели звёзд-скрипачей.
Они мчались в пространствах, вращаясь, горя,
И срывали с упоров Судеб якоря.
И тогда возлагал нам Всевышний венок,
А по лентам огнём: «Человек одинок»…
17 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
В эти дни мороз необычный стоял,
В эти ночи Всесущий Вечность ваял,
Что-то строил из чёрных своих кирпичей
Под хрустальные трели звёзд-скрипачей.
Они мчались в пространствах, вращаясь, горя,
И срывали с упоров Судеб якоря.
И тогда возлагал нам Всевышний венок,
А по лентам огнём: «Человек одинок»…
17 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
В эти дни мороз необычный стоял,
В эти ночи Всесущий Вечность ваял,
Что-то строил из чёрных своих кирпичей
Под хрустальные трели звёзд-скрипачей.
Они мчались в пространствах, вращаясь, горя,
И срывали с упоров Судеб якоря.
И тогда возлагал нам Всевышний венок,
А по лентам огнём: «Человек одинок»…
17 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
В эти дни мороз необычный стоял,
В эти ночи Всесущий Вечность ваял,
Что-то строил из чёрных своих кирпичей
Под хрустальные трели звёзд-скрипачей.
Они мчались в пространствах, вращаясь, горя,
И срывали с упоров Судеб якоря.
И тогда возлагал нам Всевышний венок,
А по лентам огнём: «Человек одинок»…
17 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
И снова царствовал мороз –
Свирепый и недвижный.
Дымами город в небо рос
Под скрип колёсно-лыжный.
Жестокий, брови мне не инь
В нашествии глобальном!
Но замерзала даже синь
Над елью в платье бальном.
Кто смог бы бал такой снести
Без медовухи-браги? –
…………………………………
Мне б строки удержать в горсти
До дома, до бумаги…
19 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
И снова царствовал мороз –
Свирепый и недвижный.
Дымами город в небо рос
Под скрип колёсно-лыжный.
Жестокий, брови мне не инь
В нашествии глобальном!
Но замерзала даже синь
Над елью в платье бальном.
Кто смог бы бал такой снести
Без медовухи-браги? –
…………………………………
Мне б строки удержать в горсти
До дома, до бумаги…
19 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
И снова царствовал мороз –
Свирепый и недвижный.
Дымами город в небо рос
Под скрип колёсно-лыжный.
Жестокий, брови мне не инь
В нашествии глобальном!
Но замерзала даже синь
Над елью в платье бальном.
Кто смог бы бал такой снести
Без медовухи-браги? –
…………………………………
Мне б строки удержать в горсти
До дома, до бумаги…
19 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
И снова царствовал мороз –
Свирепый и недвижный.
Дымами город в небо рос
Под скрип колёсно-лыжный.
Жестокий, брови мне не инь
В нашествии глобальном!
Но замерзала даже синь
Над елью в платье бальном.
Кто смог бы бал такой снести
Без медовухи-браги? –
…………………………………
Мне б строки удержать в горсти
До дома, до бумаги…
19 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
И снова царствовал мороз –
Свирепый и недвижный.
Дымами город в небо рос
Под скрип колёсно-лыжный.
Жестокий, брови мне не инь
В нашествии глобальном!
Но замерзала даже синь
Над елью в платье бальном.
Кто смог бы бал такой снести
Без медовухи-браги? –
…………………………………
Мне б строки удержать в горсти
До дома, до бумаги…
19 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
И снова царствовал мороз –
Свирепый и недвижный.
Дымами город в небо рос
Под скрип колёсно-лыжный.
Жестокий, брови мне не инь
В нашествии глобальном!
Но замерзала даже синь
Над елью в платье бальном.
Кто смог бы бал такой снести
Без медовухи-браги? –
…………………………………
Мне б строки удержать в горсти
До дома, до бумаги…
19 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
И снова царствовал мороз –
Свирепый и недвижный.
Дымами город в небо рос
Под скрип колёсно-лыжный.
Жестокий, брови мне не инь
В нашествии глобальном!
Но замерзала даже синь
Над елью в платье бальном.
Кто смог бы бал такой снести
Без медовухи-браги? –
…………………………………
Мне б строки удержать в горсти
До дома, до бумаги…
19 января 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
Не король, не шах
Этот призрак был. –
Только шум в ушах,
Только шелест крыл.
А под шорох шин
Этот ангел сер
Над грядой вершин
Исполненьем мер.
И в тритонах медь:
«Грянь, вселенский Хам»!
……………………………
Не летать, не петь,
И конец стихам.
23 января 2009 г., Route 22, West
|
|
***
Не король, не шах
Этот призрак был. –
Только шум в ушах,
Только шелест крыл.
А под шорох шин
Этот ангел сер
Над грядой вершин
Исполненьем мер.
И в тритонах медь:
«Грянь, вселенский Хам»!
……………………………
Не летать, не петь,
И конец стихам.
23 января 2009 г., Route 22, West
|
|
***
Не король, не шах
Этот призрак был. –
Только шум в ушах,
Только шелест крыл.
А под шорох шин
Этот ангел сер
Над грядой вершин
Исполненьем мер.
И в тритонах медь:
«Грянь, вселенский Хам»!
……………………………
Не летать, не петь,
И конец стихам.
23 января 2009 г., Route 22, West
|
|
***
Не король, не шах
Этот призрак был. –
Только шум в ушах,
Только шелест крыл.
А под шорох шин
Этот ангел сер
Над грядой вершин
Исполненьем мер.
И в тритонах медь:
«Грянь, вселенский Хам»!
……………………………
Не летать, не петь,
И конец стихам.
23 января 2009 г., Route 22, West
|
|
***
Не король, не шах
Этот призрак был. –
Только шум в ушах,
Только шелест крыл.
А под шорох шин
Этот ангел сер
Над грядой вершин
Исполненьем мер.
И в тритонах медь:
«Грянь, вселенский Хам»!
……………………………
Не летать, не петь,
И конец стихам.
23 января 2009 г., Route 22, West
|
|
***
Не король, не шах
Этот призрак был. –
Только шум в ушах,
Только шелест крыл.
А под шорох шин
Этот ангел сер
Над грядой вершин
Исполненьем мер.
И в тритонах медь:
«Грянь, вселенский Хам»!
……………………………
Не летать, не петь,
И конец стихам.
23 января 2009 г., Route 22, West
|
|
***
Не король, не шах
Этот призрак был. –
Только шум в ушах,
Только шелест крыл.
А под шорох шин
Этот ангел сер
Над грядой вершин
Исполненьем мер.
И в тритонах медь:
«Грянь, вселенский Хам»!
……………………………
Не летать, не петь,
И конец стихам.
23 января 2009 г., Route 22, West
|
|
ВАРИАЦИЯ 6-75
Мне этих строк не надо даром –
Томленье ложное в крови. –
Мефисто, опусти шлагбаум,
Поток словес останови!
Не грех застыть на переезде –
Пусть по железной борозде
Промчится поезд из безвестья
Подобно рухнувшей звезде.
И снова в путь. Теперь с тобою
Вести верстам горячий счёт. –
С моею скрягою-судьбою
Ты сторговался, старый чёрт.
Но хоть до ночи говори ты,
Пляши, скачи со всех сторон. –
Мефисто и без Маргариты? –
К чертям такой оксиморон!
Ты предлагаешь ведьмин танец
На самой лысой между гор?
Да провались же, самозванец,
Я разрываю договор!
26 января 2009 г., Route 22, East
|
|
ВАРИАЦИЯ 6-75
Мне этих строк не надо даром –
Томленье ложное в крови. –
Мефисто, опусти шлагбаум,
Поток словес останови!
Не грех застыть на переезде –
Пусть по железной борозде
Промчится поезд из безвестья
Подобно рухнувшей звезде.
И снова в путь. Теперь с тобою
Вести верстам горячий счёт. –
С моею скрягою-судьбою
Ты сторговался, старый чёрт.
Но хоть до ночи говори ты,
Пляши, скачи со всех сторон. –
Мефисто и без Маргариты? –
К чертям такой оксиморон!
Ты предлагаешь ведьмин танец
На самой лысой между гор?
Да провались же, самозванец,
Я разрываю договор!
26 января 2009 г., Route 22, East
|
|
ВАРИАЦИЯ 6-75
Мне этих строк не надо даром –
Томленье ложное в крови. –
Мефисто, опусти шлагбаум,
Поток словес останови!
Не грех застыть на переезде –
Пусть по железной борозде
Промчится поезд из безвестья
Подобно рухнувшей звезде.
И снова в путь. Теперь с тобою
Вести верстам горячий счёт. –
С моею скрягою-судьбою
Ты сторговался, старый чёрт.
Но хоть до ночи говори ты,
Пляши, скачи со всех сторон. –
Мефисто и без Маргариты? –
К чертям такой оксиморон!
Ты предлагаешь ведьмин танец
На самой лысой между гор?
Да провались же, самозванец,
Я разрываю договор!
26 января 2009 г., Route 22, East
|
|
ВАРИАЦИЯ 6-75
Мне этих строк не надо даром –
Томленье ложное в крови. –
Мефисто, опусти шлагбаум,
Поток словес останови!
Не грех застыть на переезде –
Пусть по железной борозде
Промчится поезд из безвестья
Подобно рухнувшей звезде.
И снова в путь. Теперь с тобою
Вести верстам горячий счёт. –
С моею скрягою-судьбою
Ты сторговался, старый чёрт.
Но хоть до ночи говори ты,
Пляши, скачи со всех сторон. –
Мефисто и без Маргариты? –
К чертям такой оксиморон!
Ты предлагаешь ведьмин танец
На самой лысой между гор?
Да провались же, самозванец,
Я разрываю договор!
26 января 2009 г., Route 22, East
|
|
ВАРИАЦИЯ 6-75
Мне этих строк не надо даром –
Томленье ложное в крови. –
Мефисто, опусти шлагбаум,
Поток словес останови!
Не грех застыть на переезде –
Пусть по железной борозде
Промчится поезд из безвестья
Подобно рухнувшей звезде.
И снова в путь. Теперь с тобою
Вести верстам горячий счёт. –
С моею скрягою-судьбою
Ты сторговался, старый чёрт.
Но хоть до ночи говори ты,
Пляши, скачи со всех сторон. –
Мефисто и без Маргариты? –
К чертям такой оксиморон!
Ты предлагаешь ведьмин танец
На самой лысой между гор?
Да провались же, самозванец,
Я разрываю договор!
26 января 2009 г., Route 22, East
|
|
ВАРИАЦИЯ 6-75
Мне этих строк не надо даром –
Томленье ложное в крови. –
Мефисто, опусти шлагбаум,
Поток словес останови!
Не грех застыть на переезде –
Пусть по железной борозде
Промчится поезд из безвестья
Подобно рухнувшей звезде.
И снова в путь. Теперь с тобою
Вести верстам горячий счёт. –
С моею скрягою-судьбою
Ты сторговался, старый чёрт.
Но хоть до ночи говори ты,
Пляши, скачи со всех сторон. –
Мефисто и без Маргариты? –
К чертям такой оксиморон!
Ты предлагаешь ведьмин танец
На самой лысой между гор?
Да провались же, самозванец,
Я разрываю договор!
26 января 2009 г., Route 22, East
|
|
ВАРИАЦИЯ 6-75
Мне этих строк не надо даром –
Томленье ложное в крови. –
Мефисто, опусти шлагбаум,
Поток словес останови!
Не грех застыть на переезде –
Пусть по железной борозде
Промчится поезд из безвестья
Подобно рухнувшей звезде.
И снова в путь. Теперь с тобою
Вести верстам горячий счёт. –
С моею скрягою-судьбою
Ты сторговался, старый чёрт.
Но хоть до ночи говори ты,
Пляши, скачи со всех сторон. –
Мефисто и без Маргариты? –
К чертям такой оксиморон!
Ты предлагаешь ведьмин танец
На самой лысой между гор?
Да провались же, самозванец,
Я разрываю договор!
26 января 2009 г., Route 22, East
|
|
***
Стихи, чтоб не сойти с ума.
Их контрапункты, их каноны. –
Мои крыла, моя сума.
Рубеж последней обороны.
1 февраля 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
Стихи, чтоб не сойти с ума.
Их контрапункты, их каноны. –
Мои крыла, моя сума.
Рубеж последней обороны.
1 февраля 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
Стихи, чтоб не сойти с ума.
Их контрапункты, их каноны. –
Мои крыла, моя сума.
Рубеж последней обороны.
1 февраля 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
Стихи, чтоб не сойти с ума.
Их контрапункты, их каноны. –
Мои крыла, моя сума.
Рубеж последней обороны.
1 февраля 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
Стихи, чтоб не сойти с ума.
Их контрапункты, их каноны. –
Мои крыла, моя сума.
Рубеж последней обороны.
1 февраля 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
Стихи, чтоб не сойти с ума.
Их контрапункты, их каноны. –
Мои крыла, моя сума.
Рубеж последней обороны.
1 февраля 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
Стихи, чтоб не сойти с ума.
Их контрапункты, их каноны. –
Мои крыла, моя сума.
Рубеж последней обороны.
1 февраля 2009 г., Pittsburgh
|
|
***
Царствие иное –
Прямо на земле…
Солнце ледяное
В ветровом стекле.
Мне стихи подмога,
Строги и просты –
Подожди немного,
Отдохнёшь и ты…
9 февраля 2009 г., Route 22, East
|
|
***
Царствие иное –
Прямо на земле…
Солнце ледяное
В ветровом стекле.
Мне стихи подмога,
Строги и просты –
Подожди немного,
Отдохнёшь и ты…
9 февраля 2009 г., Route 22, East
|
|
***
Царствие иное –
Прямо на земле…
Солнце ледяное
В ветровом стекле.
Мне стихи подмога,
Строги и просты –
Подожди немного,
Отдохнёшь и ты…
9 февраля 2009 г., Route 22, East
|
|
***
Царствие иное –
Прямо на земле…
Солнце ледяное
В ветровом стекле.
Мне стихи подмога,
Строги и просты –
Подожди немного,
Отдохнёшь и ты…
9 февраля 2009 г., Route 22, East
|
|
***
Царствие иное –
Прямо на земле…
Солнце ледяное
В ветровом стекле.
Мне стихи подмога,
Строги и просты –
Подожди немного,
Отдохнёшь и ты…
9 февраля 2009 г., Route 22, East
|
|
***
Царствие иное –
Прямо на земле…
Солнце ледяное
В ветровом стекле.
Мне стихи подмога,
Строги и просты –
Подожди немного,
Отдохнёшь и ты…
9 февраля 2009 г., Route 22, East
|
|
