ОЛЬШЕВСКИЙ, Рудольф (1938, Гомель - 2003, Бостон). Детские и юношеские годы провел в Одессе. С 1956 года  жил в Кишиневе. Работал в редакциях газеты «Молодежь Молдавии» и литературного журнала «Кодры». Автор более двадцати книг поэзии и стихотворных переводов. На Западе с 2000 года.

ОЛЬШЕВСКИЙ, Рудольф (1938, Гомель - 2003, Бостон). Детские и юношеские годы провел в Одессе. С 1956 года  жил в Кишиневе. Работал в редакциях газеты «Молодежь Молдавии» и литературного журнала «Кодры». Автор более двадцати книг поэзии и стихотворных переводов. На Западе с 2000 года.

НЕМИРОВСКИЙ, Александр, Редвуд-Сити (Redwood City), Калифорния. Родился в Москве. В США с 1990 г.  Автор сб. стихов: «Без читателя» и «Система отсчета». Публикуется в журналах «Терра-Нова», «Апраксин блюз» и др., в  альманахах США и Финляндии.

НЕМИРОВСКИЙ, Александр, Редвуд-Сити (Redwood City), Калифорния. Родился в Москве. В США с 1990 г.  Автор сб. стихов: «Без читателя» и «Система отсчета». Публикуется в журналах «Терра-Нова», «Апраксин блюз» и др., в  альманахах США и Финляндии.

( 1930, Ростов-на-Дону - 2005, Москва )

( 1930, Ростов-на-Дону - 2005, Москва )

( 1930, Ростов-на-Дону - 2005, Москва )

( 1930, Ростов-на-Дону - 2005, Москва )

( 1930, Ростов-на-Дону - 2005, Москва )

( 1930, Ростов-на-Дону - 2005, Москва )

( 1930, Ростов-на-Дону - 2005, Москва )

Мы  в  церковь  шли. Скрипели  невпопад
Костлявые  деревья  в  лесопарке,
О  чём  и  люди  многие  скрипят.
Шуршало  под  ногами.  Листопад

Оставил  здесь  и  там  свои  подарки.
На  мне  листва  от  головы  до  пят.
Заветный  крест  на  православном  храме
Нам  просиял  сквозь  чёрные  кусты

Над  пыльными  осенними  коврами,
Над  прахом  шелестящей  суеты.
Но  ты  довольна: во  вселенской  драме,
В  борьбе  со  злом  едины  я  и  ты.

Мы  в  церковь  шли. Скрипели  невпопад
Костлявые  деревья  в  лесопарке,
О  чём  и  люди  многие  скрипят.
Шуршало  под  ногами.  Листопад

Оставил  здесь  и  там  свои  подарки.
На  мне  листва  от  головы  до  пят.
Заветный  крест  на  православном  храме
Нам  просиял  сквозь  чёрные  кусты

Над  пыльными  осенними  коврами,
Над  прахом  шелестящей  суеты.
Но  ты  довольна: во  вселенской  драме,
В  борьбе  со  злом  едины  я  и  ты.

Мы  в  церковь  шли. Скрипели  невпопад
Костлявые  деревья  в  лесопарке,
О  чём  и  люди  многие  скрипят.
Шуршало  под  ногами.  Листопад

Оставил  здесь  и  там  свои  подарки.
На  мне  листва  от  головы  до  пят.
Заветный  крест  на  православном  храме
Нам  просиял  сквозь  чёрные  кусты

Над  пыльными  осенними  коврами,
Над  прахом  шелестящей  суеты.
Но  ты  довольна: во  вселенской  драме,
В  борьбе  со  злом  едины  я  и  ты.

Мы  в  церковь  шли. Скрипели  невпопад
Костлявые  деревья  в  лесопарке,
О  чём  и  люди  многие  скрипят.
Шуршало  под  ногами.  Листопад

Оставил  здесь  и  там  свои  подарки.
На  мне  листва  от  головы  до  пят.
Заветный  крест  на  православном  храме
Нам  просиял  сквозь  чёрные  кусты

Над  пыльными  осенними  коврами,
Над  прахом  шелестящей  суеты.
Но  ты  довольна: во  вселенской  драме,
В  борьбе  со  злом  едины  я  и  ты.

Мы  в  церковь  шли. Скрипели  невпопад
Костлявые  деревья  в  лесопарке,
О  чём  и  люди  многие  скрипят.
Шуршало  под  ногами.  Листопад

Оставил  здесь  и  там  свои  подарки.
На  мне  листва  от  головы  до  пят.
Заветный  крест  на  православном  храме
Нам  просиял  сквозь  чёрные  кусты

Над  пыльными  осенними  коврами,
Над  прахом  шелестящей  суеты.
Но  ты  довольна: во  вселенской  драме,
В  борьбе  со  злом  едины  я  и  ты.

Мы  в  церковь  шли. Скрипели  невпопад
Костлявые  деревья  в  лесопарке,
О  чём  и  люди  многие  скрипят.
Шуршало  под  ногами.  Листопад

Оставил  здесь  и  там  свои  подарки.
На  мне  листва  от  головы  до  пят.
Заветный  крест  на  православном  храме
Нам  просиял  сквозь  чёрные  кусты

Над  пыльными  осенними  коврами,
Над  прахом  шелестящей  суеты.
Но  ты  довольна: во  вселенской  драме,
В  борьбе  со  злом  едины  я  и  ты.

Мы  в  церковь  шли. Скрипели  невпопад
Костлявые  деревья  в  лесопарке,
О  чём  и  люди  многие  скрипят.
Шуршало  под  ногами.  Листопад

Оставил  здесь  и  там  свои  подарки.
На  мне  листва  от  головы  до  пят.
Заветный  крест  на  православном  храме
Нам  просиял  сквозь  чёрные  кусты

Над  пыльными  осенними  коврами,
Над  прахом  шелестящей  суеты.
Но  ты  довольна: во  вселенской  драме,
В  борьбе  со  злом  едины  я  и  ты.

Опять  на  ветвях  тополей
Серёжки  звенят  малиново.
От  воздуха  не  ошалей,
От  винного, тополиного.
А  праздник  соцветий  высок,
И  тем  наши  мысли  блаженнее,
Чем  слаще  живительный  сок
Земного  тепла  и  брожения.

Опять  на  ветвях  тополей
Серёжки  звенят  малиново.
От  воздуха  не  ошалей,
От  винного, тополиного.
А  праздник  соцветий  высок,
И  тем  наши  мысли  блаженнее,
Чем  слаще  живительный  сок
Земного  тепла  и  брожения.

Опять  на  ветвях  тополей
Серёжки  звенят  малиново.
От  воздуха  не  ошалей,
От  винного, тополиного.
А  праздник  соцветий  высок,
И  тем  наши  мысли  блаженнее,
Чем  слаще  живительный  сок
Земного  тепла  и  брожения.

Опять  на  ветвях  тополей
Серёжки  звенят  малиново.
От  воздуха  не  ошалей,
От  винного, тополиного.
А  праздник  соцветий  высок,
И  тем  наши  мысли  блаженнее,
Чем  слаще  живительный  сок
Земного  тепла  и  брожения.

Опять  на  ветвях  тополей
Серёжки  звенят  малиново.
От  воздуха  не  ошалей,
От  винного, тополиного.
А  праздник  соцветий  высок,
И  тем  наши  мысли  блаженнее,
Чем  слаще  живительный  сок
Земного  тепла  и  брожения.

Опять  на  ветвях  тополей
Серёжки  звенят  малиново.
От  воздуха  не  ошалей,
От  винного, тополиного.
А  праздник  соцветий  высок,
И  тем  наши  мысли  блаженнее,
Чем  слаще  живительный  сок
Земного  тепла  и  брожения.

Опять  на  ветвях  тополей
Серёжки  звенят  малиново.
От  воздуха  не  ошалей,
От  винного, тополиного.
А  праздник  соцветий  высок,
И  тем  наши  мысли  блаженнее,
Чем  слаще  живительный  сок
Земного  тепла  и  брожения.

В  раю, где  льётся  древний  Танаис,
Где  ивняков  рассыпанные  косы
Бегут  на  месте  по  теченью  вниз,
Глаза  хмельного  солнца  чуть  раскосы.
Стеклянный  жар  над  берегом  навис,
И  тяжелеют  мёдом  абрикосы.

Здесь  каждый  тополь  мудростью  высок,
Целебны  травы, бархатист  песок
И  перламутровы  скорлупки  мидий.
Здесь  хорошо  читается  в  тени.
Моей  душе  элегии  сродни.
«Поговорим  о  жизни, друг  Овидий?

Твой  Рим  пожил  и  всласть  попировал:
Давно  парфяне  канули  в  провал,
Нет  Карфагена, сгинули  этруски…
История  по-твоему  права?»
«Возможно, в  том, что  правильно  слова
Я  научился  расставлять  по-русски.

Ты  видел  смут  кровавые  ножи?
Ты  мерзостей  наслушался  в  сенате?
Паскудство  черни  и  распутство  знати
Во  всей  красе  народу  покажи.
Труды  закончив, людям  скажешь: Нате!
В  моих  анналах ни  крупицы  лжи.

Но  я  поэт. И  видел  я  в  гробу
Кинжальных  партий  дикую  борьбу.
Я – про  любовь. Я  вечное  затронул.
Крамолу  отыскали  между  строк,
И  я  поплыл  на  долгий-долгий  срок
Туда, где  не  бывали  Рем  и  Ромул…»

Ловили  рыбу  чайки  на  мели,
Горчила  степь  заботами  полыни,
Волненье  серебрило  ковыли,
И  шелестели  травы  по-латыни,
Что  два  тысячелетья  протекли,
А  люди  не  исправились  доныне.

Я  слушал  друга  чуть  не  до  зари
(Талант  божествен, что  ни  говори)
«Поторопись, Овидий! Солнце  низко.
Ты недоступен  злобе  и  вранью,
Но  закрывая  книгу: не  в  раю
Мой  дом, судьба  и  вечная  прописка».

В  раю, где  льётся  древний  Танаис,
Где  ивняков  рассыпанные  косы
Бегут  на  месте  по  теченью  вниз,
Глаза  хмельного  солнца  чуть  раскосы.
Стеклянный  жар  над  берегом  навис,
И  тяжелеют  мёдом  абрикосы.

Здесь  каждый  тополь  мудростью  высок,
Целебны  травы, бархатист  песок
И  перламутровы  скорлупки  мидий.
Здесь  хорошо  читается  в  тени.
Моей  душе  элегии  сродни.
«Поговорим  о  жизни, друг  Овидий?

Твой  Рим  пожил  и  всласть  попировал:
Давно  парфяне  канули  в  провал,
Нет  Карфагена, сгинули  этруски…
История  по-твоему  права?»
«Возможно, в  том, что  правильно  слова
Я  научился  расставлять  по-русски.

Ты  видел  смут  кровавые  ножи?
Ты  мерзостей  наслушался  в  сенате?
Паскудство  черни  и  распутство  знати
Во  всей  красе  народу  покажи.
Труды  закончив, людям  скажешь: Нате!
В  моих  анналах ни  крупицы  лжи.

Но  я  поэт. И  видел  я  в  гробу
Кинжальных  партий  дикую  борьбу.
Я – про  любовь. Я  вечное  затронул.
Крамолу  отыскали  между  строк,
И  я  поплыл  на  долгий-долгий  срок
Туда, где  не  бывали  Рем  и  Ромул…»

Ловили  рыбу  чайки  на  мели,
Горчила  степь  заботами  полыни,
Волненье  серебрило  ковыли,
И  шелестели  травы  по-латыни,
Что  два  тысячелетья  протекли,
А  люди  не  исправились  доныне.

Я  слушал  друга  чуть  не  до  зари
(Талант  божествен, что  ни  говори)
«Поторопись, Овидий! Солнце  низко.
Ты недоступен  злобе  и  вранью,
Но  закрывая  книгу: не  в  раю
Мой  дом, судьба  и  вечная  прописка».

В  раю, где  льётся  древний  Танаис,
Где  ивняков  рассыпанные  косы
Бегут  на  месте  по  теченью  вниз,
Глаза  хмельного  солнца  чуть  раскосы.
Стеклянный  жар  над  берегом  навис,
И  тяжелеют  мёдом  абрикосы.

Здесь  каждый  тополь  мудростью  высок,
Целебны  травы, бархатист  песок
И  перламутровы  скорлупки  мидий.
Здесь  хорошо  читается  в  тени.
Моей  душе  элегии  сродни.
«Поговорим  о  жизни, друг  Овидий?

Твой  Рим  пожил  и  всласть  попировал:
Давно  парфяне  канули  в  провал,
Нет  Карфагена, сгинули  этруски…
История  по-твоему  права?»
«Возможно, в  том, что  правильно  слова
Я  научился  расставлять  по-русски.

Ты  видел  смут  кровавые  ножи?
Ты  мерзостей  наслушался  в  сенате?
Паскудство  черни  и  распутство  знати
Во  всей  красе  народу  покажи.
Труды  закончив, людям  скажешь: Нате!
В  моих  анналах ни  крупицы  лжи.

Но  я  поэт. И  видел  я  в  гробу
Кинжальных  партий  дикую  борьбу.
Я – про  любовь. Я  вечное  затронул.
Крамолу  отыскали  между  строк,
И  я  поплыл  на  долгий-долгий  срок
Туда, где  не  бывали  Рем  и  Ромул…»

Ловили  рыбу  чайки  на  мели,
Горчила  степь  заботами  полыни,
Волненье  серебрило  ковыли,
И  шелестели  травы  по-латыни,
Что  два  тысячелетья  протекли,
А  люди  не  исправились  доныне.

Я  слушал  друга  чуть  не  до  зари
(Талант  божествен, что  ни  говори)
«Поторопись, Овидий! Солнце  низко.
Ты недоступен  злобе  и  вранью,
Но  закрывая  книгу: не  в  раю
Мой  дом, судьба  и  вечная  прописка».

В  раю, где  льётся  древний  Танаис,
Где  ивняков  рассыпанные  косы
Бегут  на  месте  по  теченью  вниз,
Глаза  хмельного  солнца  чуть  раскосы.
Стеклянный  жар  над  берегом  навис,
И  тяжелеют  мёдом  абрикосы.

Здесь  каждый  тополь  мудростью  высок,
Целебны  травы, бархатист  песок
И  перламутровы  скорлупки  мидий.
Здесь  хорошо  читается  в  тени.
Моей  душе  элегии  сродни.
«Поговорим  о  жизни, друг  Овидий?

Твой  Рим  пожил  и  всласть  попировал:
Давно  парфяне  канули  в  провал,
Нет  Карфагена, сгинули  этруски…
История  по-твоему  права?»
«Возможно, в  том, что  правильно  слова
Я  научился  расставлять  по-русски.

Ты  видел  смут  кровавые  ножи?
Ты  мерзостей  наслушался  в  сенате?
Паскудство  черни  и  распутство  знати
Во  всей  красе  народу  покажи.
Труды  закончив, людям  скажешь: Нате!
В  моих  анналах ни  крупицы  лжи.

Но  я  поэт. И  видел  я  в  гробу
Кинжальных  партий  дикую  борьбу.
Я – про  любовь. Я  вечное  затронул.
Крамолу  отыскали  между  строк,
И  я  поплыл  на  долгий-долгий  срок
Туда, где  не  бывали  Рем  и  Ромул…»

Ловили  рыбу  чайки  на  мели,
Горчила  степь  заботами  полыни,
Волненье  серебрило  ковыли,
И  шелестели  травы  по-латыни,
Что  два  тысячелетья  протекли,
А  люди  не  исправились  доныне.

Я  слушал  друга  чуть  не  до  зари
(Талант  божествен, что  ни  говори)
«Поторопись, Овидий! Солнце  низко.
Ты недоступен  злобе  и  вранью,
Но  закрывая  книгу: не  в  раю
Мой  дом, судьба  и  вечная  прописка».

В  раю, где  льётся  древний  Танаис,
Где  ивняков  рассыпанные  косы
Бегут  на  месте  по  теченью  вниз,
Глаза  хмельного  солнца  чуть  раскосы.
Стеклянный  жар  над  берегом  навис,
И  тяжелеют  мёдом  абрикосы.

Здесь  каждый  тополь  мудростью  высок,
Целебны  травы, бархатист  песок
И  перламутровы  скорлупки  мидий.
Здесь  хорошо  читается  в  тени.
Моей  душе  элегии  сродни.
«Поговорим  о  жизни, друг  Овидий?

Твой  Рим  пожил  и  всласть  попировал:
Давно  парфяне  канули  в  провал,
Нет  Карфагена, сгинули  этруски…
История  по-твоему  права?»
«Возможно, в  том, что  правильно  слова
Я  научился  расставлять  по-русски.

Ты  видел  смут  кровавые  ножи?
Ты  мерзостей  наслушался  в  сенате?
Паскудство  черни  и  распутство  знати
Во  всей  красе  народу  покажи.
Труды  закончив, людям  скажешь: Нате!
В  моих  анналах ни  крупицы  лжи.

Но  я  поэт. И  видел  я  в  гробу
Кинжальных  партий  дикую  борьбу.
Я – про  любовь. Я  вечное  затронул.
Крамолу  отыскали  между  строк,
И  я  поплыл  на  долгий-долгий  срок
Туда, где  не  бывали  Рем  и  Ромул…»

Ловили  рыбу  чайки  на  мели,
Горчила  степь  заботами  полыни,
Волненье  серебрило  ковыли,
И  шелестели  травы  по-латыни,
Что  два  тысячелетья  протекли,
А  люди  не  исправились  доныне.

Я  слушал  друга  чуть  не  до  зари
(Талант  божествен, что  ни  говори)
«Поторопись, Овидий! Солнце  низко.
Ты недоступен  злобе  и  вранью,
Но  закрывая  книгу: не  в  раю
Мой  дом, судьба  и  вечная  прописка».

В  раю, где  льётся  древний  Танаис,
Где  ивняков  рассыпанные  косы
Бегут  на  месте  по  теченью  вниз,
Глаза  хмельного  солнца  чуть  раскосы.
Стеклянный  жар  над  берегом  навис,
И  тяжелеют  мёдом  абрикосы.

Здесь  каждый  тополь  мудростью  высок,
Целебны  травы, бархатист  песок
И  перламутровы  скорлупки  мидий.
Здесь  хорошо  читается  в  тени.
Моей  душе  элегии  сродни.
«Поговорим  о  жизни, друг  Овидий?

Твой  Рим  пожил  и  всласть  попировал:
Давно  парфяне  канули  в  провал,
Нет  Карфагена, сгинули  этруски…
История  по-твоему  права?»
«Возможно, в  том, что  правильно  слова
Я  научился  расставлять  по-русски.

Ты  видел  смут  кровавые  ножи?
Ты  мерзостей  наслушался  в  сенате?
Паскудство  черни  и  распутство  знати
Во  всей  красе  народу  покажи.
Труды  закончив, людям  скажешь: Нате!
В  моих  анналах ни  крупицы  лжи.

Но  я  поэт. И  видел  я  в  гробу
Кинжальных  партий  дикую  борьбу.
Я – про  любовь. Я  вечное  затронул.
Крамолу  отыскали  между  строк,
И  я  поплыл  на  долгий-долгий  срок
Туда, где  не  бывали  Рем  и  Ромул…»

Ловили  рыбу  чайки  на  мели,
Горчила  степь  заботами  полыни,
Волненье  серебрило  ковыли,
И  шелестели  травы  по-латыни,
Что  два  тысячелетья  протекли,
А  люди  не  исправились  доныне.

Я  слушал  друга  чуть  не  до  зари
(Талант  божествен, что  ни  говори)
«Поторопись, Овидий! Солнце  низко.
Ты недоступен  злобе  и  вранью,
Но  закрывая  книгу: не  в  раю
Мой  дом, судьба  и  вечная  прописка».

В  раю, где  льётся  древний  Танаис,
Где  ивняков  рассыпанные  косы
Бегут  на  месте  по  теченью  вниз,
Глаза  хмельного  солнца  чуть  раскосы.
Стеклянный  жар  над  берегом  навис,
И  тяжелеют  мёдом  абрикосы.

Здесь  каждый  тополь  мудростью  высок,
Целебны  травы, бархатист  песок
И  перламутровы  скорлупки  мидий.
Здесь  хорошо  читается  в  тени.
Моей  душе  элегии  сродни.
«Поговорим  о  жизни, друг  Овидий?

Твой  Рим  пожил  и  всласть  попировал:
Давно  парфяне  канули  в  провал,
Нет  Карфагена, сгинули  этруски…
История  по-твоему  права?»
«Возможно, в  том, что  правильно  слова
Я  научился  расставлять  по-русски.

Ты  видел  смут  кровавые  ножи?
Ты  мерзостей  наслушался  в  сенате?
Паскудство  черни  и  распутство  знати
Во  всей  красе  народу  покажи.
Труды  закончив, людям  скажешь: Нате!
В  моих  анналах ни  крупицы  лжи.

Но  я  поэт. И  видел  я  в  гробу
Кинжальных  партий  дикую  борьбу.
Я – про  любовь. Я  вечное  затронул.
Крамолу  отыскали  между  строк,
И  я  поплыл  на  долгий-долгий  срок
Туда, где  не  бывали  Рем  и  Ромул…»

Ловили  рыбу  чайки  на  мели,
Горчила  степь  заботами  полыни,
Волненье  серебрило  ковыли,
И  шелестели  травы  по-латыни,
Что  два  тысячелетья  протекли,
А  люди  не  исправились  доныне.

Я  слушал  друга  чуть  не  до  зари
(Талант  божествен, что  ни  говори)
«Поторопись, Овидий! Солнце  низко.
Ты недоступен  злобе  и  вранью,
Но  закрывая  книгу: не  в  раю
Мой  дом, судьба  и  вечная  прописка».

Роняя  золото  листвы,
Деревья  к  небу  тянут  руки.
Не  будет  помощи. Мертвы
Красоты  осени-старухи.

Со  старой  липы  вдалеке
Пророчит  местная  ворона
Беду, на  птичьем  языке
Изображая  Цицерона.

Но  стужа – грелка  для  неё:
Отмененое  в  родных  пенатах
Сладкоголосое  враньё.
Инакомыслящих  пернатых.     

 

                       Публикация Александра БАЛТИНА

Роняя  золото  листвы,
Деревья  к  небу  тянут  руки.
Не  будет  помощи. Мертвы
Красоты  осени-старухи.

Со  старой  липы  вдалеке
Пророчит  местная  ворона
Беду, на  птичьем  языке
Изображая  Цицерона.

Но  стужа – грелка  для  неё:
Отмененое  в  родных  пенатах
Сладкоголосое  враньё.
Инакомыслящих  пернатых.     

 

                       Публикация Александра БАЛТИНА

Роняя  золото  листвы,
Деревья  к  небу  тянут  руки.
Не  будет  помощи. Мертвы
Красоты  осени-старухи.

Со  старой  липы  вдалеке
Пророчит  местная  ворона
Беду, на  птичьем  языке
Изображая  Цицерона.

Но  стужа – грелка  для  неё:
Отмененое  в  родных  пенатах
Сладкоголосое  враньё.
Инакомыслящих  пернатых.     

 

                       Публикация Александра БАЛТИНА

Роняя  золото  листвы,
Деревья  к  небу  тянут  руки.
Не  будет  помощи. Мертвы
Красоты  осени-старухи.

Со  старой  липы  вдалеке
Пророчит  местная  ворона
Беду, на  птичьем  языке
Изображая  Цицерона.

Но  стужа – грелка  для  неё:
Отмененое  в  родных  пенатах
Сладкоголосое  враньё.
Инакомыслящих  пернатых.     

 

                       Публикация Александра БАЛТИНА

Роняя  золото  листвы,
Деревья  к  небу  тянут  руки.
Не  будет  помощи. Мертвы
Красоты  осени-старухи.

Со  старой  липы  вдалеке
Пророчит  местная  ворона
Беду, на  птичьем  языке
Изображая  Цицерона.

Но  стужа – грелка  для  неё:
Отмененое  в  родных  пенатах
Сладкоголосое  враньё.
Инакомыслящих  пернатых.     

 

                       Публикация Александра БАЛТИНА

Роняя  золото  листвы,
Деревья  к  небу  тянут  руки.
Не  будет  помощи. Мертвы
Красоты  осени-старухи.

Со  старой  липы  вдалеке
Пророчит  местная  ворона
Беду, на  птичьем  языке
Изображая  Цицерона.

Но  стужа – грелка  для  неё:
Отмененое  в  родных  пенатах
Сладкоголосое  враньё.
Инакомыслящих  пернатых.     

 

                       Публикация Александра БАЛТИНА

Роняя  золото  листвы,
Деревья  к  небу  тянут  руки.
Не  будет  помощи. Мертвы
Красоты  осени-старухи.

Со  старой  липы  вдалеке
Пророчит  местная  ворона
Беду, на  птичьем  языке
Изображая  Цицерона.

Но  стужа – грелка  для  неё:
Отмененое  в  родных  пенатах
Сладкоголосое  враньё.
Инакомыслящих  пернатых.     

 

                       Публикация Александра БАЛТИНА

  Воспоминания об Александре Алоне

  СТИХОСЛУЖЕНЬЕ 

    Саша АЛОН появился в Чикаго весьма неожиданно дождливым ноябрьским вечером 1984 года. Наспех набранные сообщения о его концерте были развешены в русских районах чуть ли не в день самого выступления. Алон тогда был не так уж широко известен: в нью-йоркской русскоязычной прессе о нем промелькнуло несколько заметок, в основном в разделе хроники, и было опубликовано несколько его стихотворений. Это уже потом, несколько месяцев спустя, о нем появятся большие статьи, будут широко печататься стихи и песни – только, к горькому сожалению, уже «постфактум», в траурных рамках...

   А тогда в промозглость осеннего города приехал парень, о котором мы знали лишь понаслышке да по отрывочным фактам биографии: бывший москвич, офицер Армии Обороны Израиля. Воевал. Объездил полмира, поет под гитару об Израиле и войне. В тот вечер на концерт Алона, проходивший в фотостудии, пришло совсем немного людей. (А почти 20 лет спустя на Вечере памяти Алона в Чикаго в большом зале не было пустых мест.) Я помню и знаю, однако, что те, кто были на выступлении Саши осенью 1984-го, ушли с того концерта завороженными – Алон уехал тогда из Чикаго достаточно быстро, а его появление потрясло всех присутствующих надолго. Мне, тогда семнадцатилетнему, живущему, с одной стороны, реалиями жизни обыкновенного американского подростка, а с другой – делающему первые шаги в писании русских стихов, появление Александра Алона показалось откровением. Через несколько месяцев Саша трагически погиб на Лонг-Айленде.

    Александр Алон родился в Москве в октябре 1953 года, а уехал из нее в Израиль в 1972 году в возрасте восемнадцати лет. Уехал один. Ведущую роль в этом решении, как он рассказывал, сыграли пережитые в отрочестве столкновения с проявлениями антисемитизма и, как следствие этих коллизий, пробуждение национального самосознания. 

    Первые письма Саши из Израиля в Москву были полны восторга. Израиль стал его жизнью, переживаниями, болью и, наконец, его творчеством. Осознание своей принадлежности к народу Израиля останется у Алона навсегда, и не возникнет сомнений по поводу принятого решения. В одном из писем в Москву, рассказывая о Войне Судного Дня он пишет: «...Это моя земля... Я навсегда останусь здесь, и ее судьба станет моей судьбой». Мысли и переживания, связанные с этой войной, победа в которой досталась Израилю дорогой ценой, возымели результат, ставший неотъемлемым и, вероятно, самым важным в жизни Александра Алона. Саша начал серьезно писать стихи и петь некоторые из них под гитару. 

    Начиная с 1982 года, совмещая свои обязанности офицера резерва Армии Обороны Израиля с работой и творчеством, Александр Алон стал часто бывать в Соединенных Штатах, а чаще и больше всего – в Нью-Йорке. Особенностью его выступлений была обязательная камерность – в небольших аудиториях, в частных домах, на природе. 

    …Мне не хотелось бы подробно останавливаться на деталях того, что произошло в одном из лонг-айлендских домов февральским вечером уже далекого теперь 1985 года. Скажу только, что в дом, куда Саша пришел в тот вечер для того, чтобы петь свои песни и читать стихи, ворвались вооруженные бандиты. Верный своим принципам, он не повиновался их приказу лечь на пол лицом вниз и не двигаться, а безоружный, вступил с ними в схватку и был убит.

   И в завершение – несколько строк из его стихотворения, посвященного памяти Владимира Семеновича Высоцкого, чьим творчеством он восхищался, считая его своим учителем и навсегда оставаясь верным учеником и последователем. С горечью можно отметить, что эти строки Александра Алона звучат не только как гимн любимому поэту, но и как пророческое предчувствие своей собственной обреченности: 

Когда тоска умрет, когда зима растает,

Придет опять черед. Опять пора настанет 

Дышать и петь, и сметь, лететь упав на гривы. 

Володя, что нам смерть, пока другие живы...

                                               Чикаго

      из цикла «Бедная Настя»,
посвящённого Елене Кориковой

      из цикла «Бедная Настя»,
посвящённого Елене Кориковой

      из цикла «Бедная Настя»,
посвящённого Елене Кориковой

      из цикла «Бедная Настя»,
посвящённого Елене Кориковой

      из цикла «Бедная Настя»,
посвящённого Елене Кориковой

      из цикла «Бедная Настя»,
посвящённого Елене Кориковой

      из цикла «Бедная Настя»,
посвящённого Елене Кориковой

Вечернее платье из тёмных соцветий сирени,
Ажурные плечи, тиснёный орнаментом лиф...
Влюблённый поручик, всецело ушедший в круженье,
Вальсирует с Вами, и счастье похоже на миф.

Вечернее платье, Вы сами его сотворили,
Божественный дар созиданья порукой тому,
Крылатое слово навечно останется в силе:
Талант многогранен и чудо подвластно ему.

Вечернее платье, всё было безумно прекрасным!
Не зря Вы старательно правили каждый стежок,
Девичьи надежды сегодня совсем не напрасны,
И кто-то целует оброненный Вами платок...

Вечернее платье смолчит и оставит в секрете,
Как юное сердце мгновенно забилось в груди, 
И Вы погрузились в безудержный, сладостный трепет,
И, в танце кружась, не гадали, что ждёт впереди.

Вечернее платье поплачет в тиши гардероба,
Оно невиновно в нежданных зигзагах крутых,
И Вы и поручик, увы, настрадаетесь оба,
Условности века – преграда для счастья двоих.

Вечернее платье, оттенки лилового цвета,
И взгляд восхищённый влюблённого в Вас визави –
Не канут минуты круженья в далёкую Лету,
Вечернее платье напомнит о первой любви.

Вечернее платье из тёмных соцветий сирени,
Ажурные плечи, тиснёный орнаментом лиф...
Влюблённый поручик, всецело ушедший в круженье,
Вальсирует с Вами, и счастье похоже на миф.

Вечернее платье, Вы сами его сотворили,
Божественный дар созиданья порукой тому,
Крылатое слово навечно останется в силе:
Талант многогранен и чудо подвластно ему.

Вечернее платье, всё было безумно прекрасным!
Не зря Вы старательно правили каждый стежок,
Девичьи надежды сегодня совсем не напрасны,
И кто-то целует оброненный Вами платок...

Вечернее платье смолчит и оставит в секрете,
Как юное сердце мгновенно забилось в груди, 
И Вы погрузились в безудержный, сладостный трепет,
И, в танце кружась, не гадали, что ждёт впереди.

Вечернее платье поплачет в тиши гардероба,
Оно невиновно в нежданных зигзагах крутых,
И Вы и поручик, увы, настрадаетесь оба,
Условности века – преграда для счастья двоих.

Вечернее платье, оттенки лилового цвета,
И взгляд восхищённый влюблённого в Вас визави –
Не канут минуты круженья в далёкую Лету,
Вечернее платье напомнит о первой любви.

Вечернее платье из тёмных соцветий сирени,
Ажурные плечи, тиснёный орнаментом лиф...
Влюблённый поручик, всецело ушедший в круженье,
Вальсирует с Вами, и счастье похоже на миф.

Вечернее платье, Вы сами его сотворили,
Божественный дар созиданья порукой тому,
Крылатое слово навечно останется в силе:
Талант многогранен и чудо подвластно ему.

Вечернее платье, всё было безумно прекрасным!
Не зря Вы старательно правили каждый стежок,
Девичьи надежды сегодня совсем не напрасны,
И кто-то целует оброненный Вами платок...

Вечернее платье смолчит и оставит в секрете,
Как юное сердце мгновенно забилось в груди, 
И Вы погрузились в безудержный, сладостный трепет,
И, в танце кружась, не гадали, что ждёт впереди.

Вечернее платье поплачет в тиши гардероба,
Оно невиновно в нежданных зигзагах крутых,
И Вы и поручик, увы, настрадаетесь оба,
Условности века – преграда для счастья двоих.

Вечернее платье, оттенки лилового цвета,
И взгляд восхищённый влюблённого в Вас визави –
Не канут минуты круженья в далёкую Лету,
Вечернее платье напомнит о первой любви.

Вечернее платье из тёмных соцветий сирени,
Ажурные плечи, тиснёный орнаментом лиф...
Влюблённый поручик, всецело ушедший в круженье,
Вальсирует с Вами, и счастье похоже на миф.

Вечернее платье, Вы сами его сотворили,
Божественный дар созиданья порукой тому,
Крылатое слово навечно останется в силе:
Талант многогранен и чудо подвластно ему.

Вечернее платье, всё было безумно прекрасным!
Не зря Вы старательно правили каждый стежок,
Девичьи надежды сегодня совсем не напрасны,
И кто-то целует оброненный Вами платок...

Вечернее платье смолчит и оставит в секрете,
Как юное сердце мгновенно забилось в груди, 
И Вы погрузились в безудержный, сладостный трепет,
И, в танце кружась, не гадали, что ждёт впереди.

Вечернее платье поплачет в тиши гардероба,
Оно невиновно в нежданных зигзагах крутых,
И Вы и поручик, увы, настрадаетесь оба,
Условности века – преграда для счастья двоих.

Вечернее платье, оттенки лилового цвета,
И взгляд восхищённый влюблённого в Вас визави –
Не канут минуты круженья в далёкую Лету,
Вечернее платье напомнит о первой любви.

Вечернее платье из тёмных соцветий сирени,
Ажурные плечи, тиснёный орнаментом лиф...
Влюблённый поручик, всецело ушедший в круженье,
Вальсирует с Вами, и счастье похоже на миф.

Вечернее платье, Вы сами его сотворили,
Божественный дар созиданья порукой тому,
Крылатое слово навечно останется в силе:
Талант многогранен и чудо подвластно ему.

Вечернее платье, всё было безумно прекрасным!
Не зря Вы старательно правили каждый стежок,
Девичьи надежды сегодня совсем не напрасны,
И кто-то целует оброненный Вами платок...

Вечернее платье смолчит и оставит в секрете,
Как юное сердце мгновенно забилось в груди, 
И Вы погрузились в безудержный, сладостный трепет,
И, в танце кружась, не гадали, что ждёт впереди.

Вечернее платье поплачет в тиши гардероба,
Оно невиновно в нежданных зигзагах крутых,
И Вы и поручик, увы, настрадаетесь оба,
Условности века – преграда для счастья двоих.

Вечернее платье, оттенки лилового цвета,
И взгляд восхищённый влюблённого в Вас визави –
Не канут минуты круженья в далёкую Лету,
Вечернее платье напомнит о первой любви.

Вечернее платье из тёмных соцветий сирени,
Ажурные плечи, тиснёный орнаментом лиф...
Влюблённый поручик, всецело ушедший в круженье,
Вальсирует с Вами, и счастье похоже на миф.

Вечернее платье, Вы сами его сотворили,
Божественный дар созиданья порукой тому,
Крылатое слово навечно останется в силе:
Талант многогранен и чудо подвластно ему.

Вечернее платье, всё было безумно прекрасным!
Не зря Вы старательно правили каждый стежок,
Девичьи надежды сегодня совсем не напрасны,
И кто-то целует оброненный Вами платок...

Вечернее платье смолчит и оставит в секрете,
Как юное сердце мгновенно забилось в груди, 
И Вы погрузились в безудержный, сладостный трепет,
И, в танце кружась, не гадали, что ждёт впереди.

Вечернее платье поплачет в тиши гардероба,
Оно невиновно в нежданных зигзагах крутых,
И Вы и поручик, увы, настрадаетесь оба,
Условности века – преграда для счастья двоих.

Вечернее платье, оттенки лилового цвета,
И взгляд восхищённый влюблённого в Вас визави –
Не канут минуты круженья в далёкую Лету,
Вечернее платье напомнит о первой любви.

Вечернее платье из тёмных соцветий сирени,
Ажурные плечи, тиснёный орнаментом лиф...
Влюблённый поручик, всецело ушедший в круженье,
Вальсирует с Вами, и счастье похоже на миф.

Вечернее платье, Вы сами его сотворили,
Божественный дар созиданья порукой тому,
Крылатое слово навечно останется в силе:
Талант многогранен и чудо подвластно ему.

Вечернее платье, всё было безумно прекрасным!
Не зря Вы старательно правили каждый стежок,
Девичьи надежды сегодня совсем не напрасны,
И кто-то целует оброненный Вами платок...

Вечернее платье смолчит и оставит в секрете,
Как юное сердце мгновенно забилось в груди, 
И Вы погрузились в безудержный, сладостный трепет,
И, в танце кружась, не гадали, что ждёт впереди.

Вечернее платье поплачет в тиши гардероба,
Оно невиновно в нежданных зигзагах крутых,
И Вы и поручик, увы, настрадаетесь оба,
Условности века – преграда для счастья двоих.

Вечернее платье, оттенки лилового цвета,
И взгляд восхищённый влюблённого в Вас визави –
Не канут минуты круженья в далёкую Лету,
Вечернее платье напомнит о первой любви.

Он подходит к роялю, душою к мелодии тянется,
Выступление Ваше глубокий оставило след,
И под звуки романса Алябьева милой избраннице
Признаётся в любви, только рядом избранницы нет.

Он бы сел на коня и помчался бы к Вам без сомнения,
Да  всерьёз задержали его в Петербурге дела,
Но порой ведь случается чудо?! Да, просто, везение!
И в столицу дорога знакомая Вас привела.

Вот Вы входите в светлую залу и всё узнаваемо,
С удивлением видите гостя и рады ему,
И легко, ненароком, вступаете в сцену признания,
Для влюблённых сердец эта сцена – мечта наяву.

И слова вы находите нежные, сердцу приятные,
Словно два родника с небывало прозрачной водой,
Осторожно, стараясь не выйти из роли податливой,
Так нежданно подаренной редко послушной судьбой.

Невесомые души, как птицы ветрами носимые,
Вдохновение вас, молодых, захватило сполна.
И сейчас у рояля вы оба такие красивые!
Как должны быть от века красивыми Он и Она.

Это праздник надежды – влюбиться и, духом
                                                                воспрянувши,
Осознать, что серьёзные чувства взаимно крепки,
И в любви признаваться, лишь  вскользь отвлекаясь
                                                                  на клавиши...
Вот такая игра  на рояле в четыре руки.

Он подходит к роялю, душою к мелодии тянется,
Выступление Ваше глубокий оставило след,
И под звуки романса Алябьева милой избраннице
Признаётся в любви, только рядом избранницы нет.

Он бы сел на коня и помчался бы к Вам без сомнения,
Да  всерьёз задержали его в Петербурге дела,
Но порой ведь случается чудо?! Да, просто, везение!
И в столицу дорога знакомая Вас привела.

Вот Вы входите в светлую залу и всё узнаваемо,
С удивлением видите гостя и рады ему,
И легко, ненароком, вступаете в сцену признания,
Для влюблённых сердец эта сцена – мечта наяву.

И слова вы находите нежные, сердцу приятные,
Словно два родника с небывало прозрачной водой,
Осторожно, стараясь не выйти из роли податливой,
Так нежданно подаренной редко послушной судьбой.

Невесомые души, как птицы ветрами носимые,
Вдохновение вас, молодых, захватило сполна.
И сейчас у рояля вы оба такие красивые!
Как должны быть от века красивыми Он и Она.

Это праздник надежды – влюбиться и, духом
                                                                воспрянувши,
Осознать, что серьёзные чувства взаимно крепки,
И в любви признаваться, лишь  вскользь отвлекаясь
                                                                  на клавиши...
Вот такая игра  на рояле в четыре руки.

Он подходит к роялю, душою к мелодии тянется,
Выступление Ваше глубокий оставило след,
И под звуки романса Алябьева милой избраннице
Признаётся в любви, только рядом избранницы нет.

Он бы сел на коня и помчался бы к Вам без сомнения,
Да  всерьёз задержали его в Петербурге дела,
Но порой ведь случается чудо?! Да, просто, везение!
И в столицу дорога знакомая Вас привела.

Вот Вы входите в светлую залу и всё узнаваемо,
С удивлением видите гостя и рады ему,
И легко, ненароком, вступаете в сцену признания,
Для влюблённых сердец эта сцена – мечта наяву.

И слова вы находите нежные, сердцу приятные,
Словно два родника с небывало прозрачной водой,
Осторожно, стараясь не выйти из роли податливой,
Так нежданно подаренной редко послушной судьбой.

Невесомые души, как птицы ветрами носимые,
Вдохновение вас, молодых, захватило сполна.
И сейчас у рояля вы оба такие красивые!
Как должны быть от века красивыми Он и Она.

Это праздник надежды – влюбиться и, духом
                                                                воспрянувши,
Осознать, что серьёзные чувства взаимно крепки,
И в любви признаваться, лишь  вскользь отвлекаясь
                                                                  на клавиши...
Вот такая игра  на рояле в четыре руки.

Он подходит к роялю, душою к мелодии тянется,
Выступление Ваше глубокий оставило след,
И под звуки романса Алябьева милой избраннице
Признаётся в любви, только рядом избранницы нет.

Он бы сел на коня и помчался бы к Вам без сомнения,
Да  всерьёз задержали его в Петербурге дела,
Но порой ведь случается чудо?! Да, просто, везение!
И в столицу дорога знакомая Вас привела.

Вот Вы входите в светлую залу и всё узнаваемо,
С удивлением видите гостя и рады ему,
И легко, ненароком, вступаете в сцену признания,
Для влюблённых сердец эта сцена – мечта наяву.

И слова вы находите нежные, сердцу приятные,
Словно два родника с небывало прозрачной водой,
Осторожно, стараясь не выйти из роли податливой,
Так нежданно подаренной редко послушной судьбой.

Невесомые души, как птицы ветрами носимые,
Вдохновение вас, молодых, захватило сполна.
И сейчас у рояля вы оба такие красивые!
Как должны быть от века красивыми Он и Она.

Это праздник надежды – влюбиться и, духом
                                                                воспрянувши,
Осознать, что серьёзные чувства взаимно крепки,
И в любви признаваться, лишь  вскользь отвлекаясь
                                                                  на клавиши...
Вот такая игра  на рояле в четыре руки.

Он подходит к роялю, душою к мелодии тянется,
Выступление Ваше глубокий оставило след,
И под звуки романса Алябьева милой избраннице
Признаётся в любви, только рядом избранницы нет.

Он бы сел на коня и помчался бы к Вам без сомнения,
Да  всерьёз задержали его в Петербурге дела,
Но порой ведь случается чудо?! Да, просто, везение!
И в столицу дорога знакомая Вас привела.

Вот Вы входите в светлую залу и всё узнаваемо,
С удивлением видите гостя и рады ему,
И легко, ненароком, вступаете в сцену признания,
Для влюблённых сердец эта сцена – мечта наяву.

И слова вы находите нежные, сердцу приятные,
Словно два родника с небывало прозрачной водой,
Осторожно, стараясь не выйти из роли податливой,
Так нежданно подаренной редко послушной судьбой.

Невесомые души, как птицы ветрами носимые,
Вдохновение вас, молодых, захватило сполна.
И сейчас у рояля вы оба такие красивые!
Как должны быть от века красивыми Он и Она.

Это праздник надежды – влюбиться и, духом
                                                                воспрянувши,
Осознать, что серьёзные чувства взаимно крепки,
И в любви признаваться, лишь  вскользь отвлекаясь
                                                                  на клавиши...
Вот такая игра  на рояле в четыре руки.

Он подходит к роялю, душою к мелодии тянется,
Выступление Ваше глубокий оставило след,
И под звуки романса Алябьева милой избраннице
Признаётся в любви, только рядом избранницы нет.

Он бы сел на коня и помчался бы к Вам без сомнения,
Да  всерьёз задержали его в Петербурге дела,
Но порой ведь случается чудо?! Да, просто, везение!
И в столицу дорога знакомая Вас привела.

Вот Вы входите в светлую залу и всё узнаваемо,
С удивлением видите гостя и рады ему,
И легко, ненароком, вступаете в сцену признания,
Для влюблённых сердец эта сцена – мечта наяву.

И слова вы находите нежные, сердцу приятные,
Словно два родника с небывало прозрачной водой,
Осторожно, стараясь не выйти из роли податливой,
Так нежданно подаренной редко послушной судьбой.

Невесомые души, как птицы ветрами носимые,
Вдохновение вас, молодых, захватило сполна.
И сейчас у рояля вы оба такие красивые!
Как должны быть от века красивыми Он и Она.

Это праздник надежды – влюбиться и, духом
                                                                воспрянувши,
Осознать, что серьёзные чувства взаимно крепки,
И в любви признаваться, лишь  вскользь отвлекаясь
                                                                  на клавиши...
Вот такая игра  на рояле в четыре руки.

Он подходит к роялю, душою к мелодии тянется,
Выступление Ваше глубокий оставило след,
И под звуки романса Алябьева милой избраннице
Признаётся в любви, только рядом избранницы нет.

Он бы сел на коня и помчался бы к Вам без сомнения,
Да  всерьёз задержали его в Петербурге дела,
Но порой ведь случается чудо?! Да, просто, везение!
И в столицу дорога знакомая Вас привела.

Вот Вы входите в светлую залу и всё узнаваемо,
С удивлением видите гостя и рады ему,
И легко, ненароком, вступаете в сцену признания,
Для влюблённых сердец эта сцена – мечта наяву.

И слова вы находите нежные, сердцу приятные,
Словно два родника с небывало прозрачной водой,
Осторожно, стараясь не выйти из роли податливой,
Так нежданно подаренной редко послушной судьбой.

Невесомые души, как птицы ветрами носимые,
Вдохновение вас, молодых, захватило сполна.
И сейчас у рояля вы оба такие красивые!
Как должны быть от века красивыми Он и Она.

Это праздник надежды – влюбиться и, духом
                                                                воспрянувши,
Осознать, что серьёзные чувства взаимно крепки,
И в любви признаваться, лишь  вскользь отвлекаясь
                                                                  на клавиши...
Вот такая игра  на рояле в четыре руки.

Анна Платонова – звонкое имя!
Тонут невзгоды в твоём благородстве.
То, что присуще, никто не отнимет...
Санкт-Петербург? Театральная прима?!
Станет ли это наградой сиротству?
Как ты прекрасна, чаруешь по праву,
Всем ты желаешь добра и признанья,
Только не всем это чувство по нраву,
Вот и стараются всыпать отраву,
Только напрасны чудовищ старанья.

Столько влюблённых! Немного занятно,
Знатные лица и люди простые,
Коль остаёшься ты с кем-то приватно,
Тут же идут комплименты. Приятно.
Горы тебе обещают – златые.
Сладки душе соловьиные трели,
Столько прекрасного в сердце хранится.
Из-за твоей красоты на дуэли
Будут стреляться на этой неделе.  
Нет! Не позволишь ты крови пролиться...
          
В Зимнем дворце ты была украшеньем,
Вспомни. Высокие гости внимали
И с замиранием слушали пенье
Дивных романсов в твоём исполненье –
Ни одного равнодушного в зале! 
Всех одаряешь любовью сердечной,
Непримирима ко лжи и злословью.
Все неприятности время залечит,
Путь яркозвёздный на небе отмечен –
Ангел-хранитель стоит в изголовье.

Анна Платонова – звонкое имя!
Тонут невзгоды в твоём благородстве.
То, что присуще, никто не отнимет...
Санкт-Петербург? Театральная прима?!
Станет ли это наградой сиротству?
Как ты прекрасна, чаруешь по праву,
Всем ты желаешь добра и признанья,
Только не всем это чувство по нраву,
Вот и стараются всыпать отраву,
Только напрасны чудовищ старанья.

Столько влюблённых! Немного занятно,
Знатные лица и люди простые,
Коль остаёшься ты с кем-то приватно,
Тут же идут комплименты. Приятно.
Горы тебе обещают – златые.
Сладки душе соловьиные трели,
Столько прекрасного в сердце хранится.
Из-за твоей красоты на дуэли
Будут стреляться на этой неделе.  
Нет! Не позволишь ты крови пролиться...
          
В Зимнем дворце ты была украшеньем,
Вспомни. Высокие гости внимали
И с замиранием слушали пенье
Дивных романсов в твоём исполненье –
Ни одного равнодушного в зале! 
Всех одаряешь любовью сердечной,
Непримирима ко лжи и злословью.
Все неприятности время залечит,
Путь яркозвёздный на небе отмечен –
Ангел-хранитель стоит в изголовье.

Анна Платонова – звонкое имя!
Тонут невзгоды в твоём благородстве.
То, что присуще, никто не отнимет...
Санкт-Петербург? Театральная прима?!
Станет ли это наградой сиротству?
Как ты прекрасна, чаруешь по праву,
Всем ты желаешь добра и признанья,
Только не всем это чувство по нраву,
Вот и стараются всыпать отраву,
Только напрасны чудовищ старанья.

Столько влюблённых! Немного занятно,
Знатные лица и люди простые,
Коль остаёшься ты с кем-то приватно,
Тут же идут комплименты. Приятно.
Горы тебе обещают – златые.
Сладки душе соловьиные трели,
Столько прекрасного в сердце хранится.
Из-за твоей красоты на дуэли
Будут стреляться на этой неделе.  
Нет! Не позволишь ты крови пролиться...
          
В Зимнем дворце ты была украшеньем,
Вспомни. Высокие гости внимали
И с замиранием слушали пенье
Дивных романсов в твоём исполненье –
Ни одного равнодушного в зале! 
Всех одаряешь любовью сердечной,
Непримирима ко лжи и злословью.
Все неприятности время залечит,
Путь яркозвёздный на небе отмечен –
Ангел-хранитель стоит в изголовье.

Анна Платонова – звонкое имя!
Тонут невзгоды в твоём благородстве.
То, что присуще, никто не отнимет...
Санкт-Петербург? Театральная прима?!
Станет ли это наградой сиротству?
Как ты прекрасна, чаруешь по праву,
Всем ты желаешь добра и признанья,
Только не всем это чувство по нраву,
Вот и стараются всыпать отраву,
Только напрасны чудовищ старанья.

Столько влюблённых! Немного занятно,
Знатные лица и люди простые,
Коль остаёшься ты с кем-то приватно,
Тут же идут комплименты. Приятно.
Горы тебе обещают – златые.
Сладки душе соловьиные трели,
Столько прекрасного в сердце хранится.
Из-за твоей красоты на дуэли
Будут стреляться на этой неделе.  
Нет! Не позволишь ты крови пролиться...
          
В Зимнем дворце ты была украшеньем,
Вспомни. Высокие гости внимали
И с замиранием слушали пенье
Дивных романсов в твоём исполненье –
Ни одного равнодушного в зале! 
Всех одаряешь любовью сердечной,
Непримирима ко лжи и злословью.
Все неприятности время залечит,
Путь яркозвёздный на небе отмечен –
Ангел-хранитель стоит в изголовье.

Анна Платонова – звонкое имя!
Тонут невзгоды в твоём благородстве.
То, что присуще, никто не отнимет...
Санкт-Петербург? Театральная прима?!
Станет ли это наградой сиротству?
Как ты прекрасна, чаруешь по праву,
Всем ты желаешь добра и признанья,
Только не всем это чувство по нраву,
Вот и стараются всыпать отраву,
Только напрасны чудовищ старанья.

Столько влюблённых! Немного занятно,
Знатные лица и люди простые,
Коль остаёшься ты с кем-то приватно,
Тут же идут комплименты. Приятно.
Горы тебе обещают – златые.
Сладки душе соловьиные трели,
Столько прекрасного в сердце хранится.
Из-за твоей красоты на дуэли
Будут стреляться на этой неделе.  
Нет! Не позволишь ты крови пролиться...
          
В Зимнем дворце ты была украшеньем,
Вспомни. Высокие гости внимали
И с замиранием слушали пенье
Дивных романсов в твоём исполненье –
Ни одного равнодушного в зале! 
Всех одаряешь любовью сердечной,
Непримирима ко лжи и злословью.
Все неприятности время залечит,
Путь яркозвёздный на небе отмечен –
Ангел-хранитель стоит в изголовье.

Анна Платонова – звонкое имя!
Тонут невзгоды в твоём благородстве.
То, что присуще, никто не отнимет...
Санкт-Петербург? Театральная прима?!
Станет ли это наградой сиротству?
Как ты прекрасна, чаруешь по праву,
Всем ты желаешь добра и признанья,
Только не всем это чувство по нраву,
Вот и стараются всыпать отраву,
Только напрасны чудовищ старанья.

Столько влюблённых! Немного занятно,
Знатные лица и люди простые,
Коль остаёшься ты с кем-то приватно,
Тут же идут комплименты. Приятно.
Горы тебе обещают – златые.
Сладки душе соловьиные трели,
Столько прекрасного в сердце хранится.
Из-за твоей красоты на дуэли
Будут стреляться на этой неделе.  
Нет! Не позволишь ты крови пролиться...
          
В Зимнем дворце ты была украшеньем,
Вспомни. Высокие гости внимали
И с замиранием слушали пенье
Дивных романсов в твоём исполненье –
Ни одного равнодушного в зале! 
Всех одаряешь любовью сердечной,
Непримирима ко лжи и злословью.
Все неприятности время залечит,
Путь яркозвёздный на небе отмечен –
Ангел-хранитель стоит в изголовье.

Анна Платонова – звонкое имя!
Тонут невзгоды в твоём благородстве.
То, что присуще, никто не отнимет...
Санкт-Петербург? Театральная прима?!
Станет ли это наградой сиротству?
Как ты прекрасна, чаруешь по праву,
Всем ты желаешь добра и признанья,
Только не всем это чувство по нраву,
Вот и стараются всыпать отраву,
Только напрасны чудовищ старанья.

Столько влюблённых! Немного занятно,
Знатные лица и люди простые,
Коль остаёшься ты с кем-то приватно,
Тут же идут комплименты. Приятно.
Горы тебе обещают – златые.
Сладки душе соловьиные трели,
Столько прекрасного в сердце хранится.
Из-за твоей красоты на дуэли
Будут стреляться на этой неделе.  
Нет! Не позволишь ты крови пролиться...
          
В Зимнем дворце ты была украшеньем,
Вспомни. Высокие гости внимали
И с замиранием слушали пенье
Дивных романсов в твоём исполненье –
Ни одного равнодушного в зале! 
Всех одаряешь любовью сердечной,
Непримирима ко лжи и злословью.
Все неприятности время залечит,
Путь яркозвёздный на небе отмечен –
Ангел-хранитель стоит в изголовье.

Родился в 1949 г. в Калининграде. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Публиковался в “Литературной газете”, журналах “Арион”, “Подъём”, “Родник”, “Дон”, в коллективных сборниках “Планета поэтов”, “Вдохновение”, “Земной срок”, “Земляки”, “Alter Ego” и др. Автор сборника стихов “3,14”. Член Международного союза литераторов и журналистов.

Родился в 1949 г. в Калининграде. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Публиковался в “Литературной газете”, журналах “Арион”, “Подъём”, “Родник”, “Дон”, в коллективных сборниках “Планета поэтов”, “Вдохновение”, “Земной срок”, “Земляки”, “Alter Ego” и др. Автор сборника стихов “3,14”. Член Международного союза литераторов и журналистов.

Поэт и автор-исполнитель. Участница и лауреат нескольких фестивалей авторской песни. Выпустила авторский компакт-диск, её песни звучат по Латвийскому радио. Публиковалась в периодических изданиях Латвии, России, США.

Поэт и автор-исполнитель. Участница и лауреат нескольких фестивалей авторской песни. Выпустила авторский компакт-диск, её песни звучат по Латвийскому радио. Публиковалась в периодических изданиях Латвии, России, США.