|
Александр Калужский
КАЛУЖСКИЙ, Александр, Сан-Диего. Поэт, переводчик, сценарист. Родился в 1958 году на Чукотке. Окончил Свердловский пединститут. Профессор английского языка и литературы в университете Калифорнии. Публикуется с начала 80-х. Первая журнальная публикация – в «Урале» (1988). Книги: «Под знойным солнцем бытия» (перевод 50-ти стихотворений Лермонтова), 2009; «Невозвратные глаголы», лирика (на русском и английском языках), 2012.
|
|
2013- Калужский, Александр
КНЯЖНА
Щиплет легкий мороз поутру;
сыплет золкой древесною дым
и уносится на Ангару
с Колорадо; и я – вслед за ним.
А в Иркутском остроге – апрель;
и сверкает, как из-под резца,
благородной лазурью шпинель
неоглядных чертогов творца.
А на шумном подворье княжна
в епанче из густых соболей;
скинет жаркую шубу она,
станет белого света белей.
Заструятся в ладонях шелка;
позабудутся брашна и мед –
у княжны за спиною река
заходящее солнце несет…
И дробится оно наугад
по волнам, будто сердце мое…
Не к добру я заснул на закат! —
да и чтó мне добро без нее!
21 мая 2012
ЗАМОРОЗКИ
Заморозки. Прядки хризантем
клонят книзу мерзлую осоку…
– Этот сад, родная, не эдем;
мы, похоже, от него к востоку;
остываем у большой воды
на пути к ненайденному саду,
где волной размытые следы
до утра хранят ее прохладу;
где звезда, прорезав синеву,
обрывает речь на полуфразе…
Легкий звук сквозь острую траву
узких лепестков, летящих наземь.
6 января 2013 г.
ПТИЧЬЯ ВИШНЯ
Словно в кинокартине давнишней,
свет был теплым и падал внаклон
от прибрежных кустов птичьей вишни
до парома на остров Ольхон,
озаряя повисший отвесно
между ней на пароме и мной,
между хлябью морской и небесной
неожиданный дождь проливной.
И, глазея на толщу покрова,
что валился сильней и темней,
я внезапно почувствовал: снова
мне уже не увидеться с ней.
Всходит август, и впору заплакать,
забрести с колотушкой в тайгу,
и плодов ее вяжущих мякоть
позабыть на чужом берегу,
где обкатана временем галька,
и следы куликов на песке. . .
«Птичья вишня», английская калька,
шрамик-памятка на языке.
22 февраля 2013 г.
ТРАВЕ В ОТВЕТ
– Что ты делал там? – спросит трава,
поменявшись местами со мной.
– Подбирал в путь-дорогу слова,
чтобы помнить о доле земной;
чтобы к свету от этих корней,
когда тело мое станет тлен,
поднимались напевы о ней
в полный голос
на девять колен.
17 июня 2013 г.
КОРОТКАЯ СУББОТА
Метет низовой, неуемный
с кромешных полярных задворок
вдоль Пушкинской улицы темной
и метит за ворот;
влетают незримые спицы
за шиворот ли, в рукава ли
и гонят – скорее укрыться
в том полуподвале,
где плещется свет на ступени
от лампы над притолкой низкой,
где густо дымятся пельмени
в дюралевых мисках,
и сонно сочится истома,
как белая пена с шумовки;
и мнится: отец уже дома
из «командировки» –
что все здесь по случаю встречи
пируют, не зная заботы,
и что не закончится вечер
короткой субботы.
28 июня 2013 г.
КАВКАЗСКАЯ ОВЧАРКA
Памяти М. Ю.
От завес комарья,
от густого репья,
от бурьяна в Паленом логу
полыхает под струпьями шкура моя,
и хребтину согнуло в дугу.
Чую: невмоготу разгребать духоту
и натужный кузнечиков порск,
от плешин Машука до подножья Бешту,
и обратно в жару в Пятигорск.. .
Он исчез без следа, и валилась вода
улетавшему наперерез –
кабы ты оградила его, Кабарда,
от гонцов ненасытных небес!
1 августа 2013 г.
* * *
Сквозь густеющий сумрак река наполняет покои
перекличкой буксиров, медлительных волн переплеском,
перебежкой огней по затихнувшим заводям, кои
вторят промельку их легким отблеском по занавескам;
и, конечно же, запахами: свежепиленным тесом –
скажем, лиственничным или, может быть, даже кедровым. . . –
в это время легко уходить, по течению, плесом,
оторвавшись от хвори под благоуханным покровом.
Перевозчик наляжет на весла бесшумно и рьяно,
указав безучастным кивком на скамью на корме, и
понесется челнок в темноту, к заполярным полянам,
к енисейским полям унося-увлекая Орфея.
11 ноября 2013 г.
СОНОРА
Сушь от нескончаемого зноя;
жесткий, словно крылышки стрекоз,
кроет воздух яблоко глазное,
едкой солью от горячих слез.
Паволокой цвета киновари
наплывает марево, и в нем
никнут долу дерева и твари
под неутихающим огнем.
Впереди хребтов багровый контур
и провалы меж отрогов гор,
где уже когтил гигантский кондор
этот издыхающий простор.
31 декабря 2013 г.
КАЛУЖСКИЙ, Александр, Сан-Диего. Поэт, переводчик, сценарист. Родился в 1958 году на Чукотке. Окончил Свердловский пединститут. Профессор английского языка и литературы в Университете Калифорнии. Публикуется с начала 80-х. Первая журнальная публикация – в «Урале» (1988). Книги: «Под знойным солнцем бытия» (перевод пятидесяти стихотворений Лермонтова), 2009; «Невозвратные глаголы», лирика (на русском и английском языках), 2012.
|
|
2013- Калужский, Александр
КНЯЖНА
Щиплет легкий мороз поутру;
сыплет золкой древесною дым
и уносится на Ангару
с Колорадо; и я – вслед за ним.
А в Иркутском остроге – апрель;
и сверкает, как из-под резца,
благородной лазурью шпинель
неоглядных чертогов творца.
А на шумном подворье княжна
в епанче из густых соболей;
скинет жаркую шубу она,
станет белого света белей.
Заструятся в ладонях шелка;
позабудутся брашна и мед –
у княжны за спиною река
заходящее солнце несет…
И дробится оно наугад
по волнам, будто сердце мое…
Не к добру я заснул на закат! —
да и чтó мне добро без нее!
21 мая 2012
ЗАМОРОЗКИ
Заморозки. Прядки хризантем
клонят книзу мерзлую осоку…
– Этот сад, родная, не эдем;
мы, похоже, от него к востоку;
остываем у большой воды
на пути к ненайденному саду,
где волной размытые следы
до утра хранят ее прохладу;
где звезда, прорезав синеву,
обрывает речь на полуфразе…
Легкий звук сквозь острую траву
узких лепестков, летящих наземь.
6 января 2013 г.
ПТИЧЬЯ ВИШНЯ
Словно в кинокартине давнишней,
свет был теплым и падал внаклон
от прибрежных кустов птичьей вишни
до парома на остров Ольхон,
озаряя повисший отвесно
между ней на пароме и мной,
между хлябью морской и небесной
неожиданный дождь проливной.
И, глазея на толщу покрова,
что валился сильней и темней,
я внезапно почувствовал: снова
мне уже не увидеться с ней.
Всходит август, и впору заплакать,
забрести с колотушкой в тайгу,
и плодов ее вяжущих мякоть
позабыть на чужом берегу,
где обкатана временем галька,
и следы куликов на песке. . .
«Птичья вишня», английская калька,
шрамик-памятка на языке.
22 февраля 2013 г.
ТРАВЕ В ОТВЕТ
– Что ты делал там? – спросит трава,
поменявшись местами со мной.
– Подбирал в путь-дорогу слова,
чтобы помнить о доле земной;
чтобы к свету от этих корней,
когда тело мое станет тлен,
поднимались напевы о ней
в полный голос
на девять колен.
17 июня 2013 г.
КОРОТКАЯ СУББОТА
Метет низовой, неуемный
с кромешных полярных задворок
вдоль Пушкинской улицы темной
и метит за ворот;
влетают незримые спицы
за шиворот ли, в рукава ли
и гонят – скорее укрыться
в том полуподвале,
где плещется свет на ступени
от лампы над притолкой низкой,
где густо дымятся пельмени
в дюралевых мисках,
и сонно сочится истома,
как белая пена с шумовки;
и мнится: отец уже дома
из «командировки» –
что все здесь по случаю встречи
пируют, не зная заботы,
и что не закончится вечер
короткой субботы.
28 июня 2013 г.
КАВКАЗСКАЯ ОВЧАРКA
Памяти М. Ю.
От завес комарья,
от густого репья,
от бурьяна в Паленом логу
полыхает под струпьями шкура моя,
и хребтину согнуло в дугу.
Чую: невмоготу разгребать духоту
и натужный кузнечиков порск,
от плешин Машука до подножья Бешту,
и обратно в жару в Пятигорск.. .
Он исчез без следа, и валилась вода
улетавшему наперерез –
кабы ты оградила его, Кабарда,
от гонцов ненасытных небес!
1 августа 2013 г.
* * *
Сквозь густеющий сумрак река наполняет покои
перекличкой буксиров, медлительных волн переплеском,
перебежкой огней по затихнувшим заводям, кои
вторят промельку их легким отблеском по занавескам;
и, конечно же, запахами: свежепиленным тесом –
скажем, лиственничным или, может быть, даже кедровым. . . –
в это время легко уходить, по течению, плесом,
оторвавшись от хвори под благоуханным покровом.
Перевозчик наляжет на весла бесшумно и рьяно,
указав безучастным кивком на скамью на корме, и
понесется челнок в темноту, к заполярным полянам,
к енисейским полям унося-увлекая Орфея.
11 ноября 2013 г.
СОНОРА
Сушь от нескончаемого зноя;
жесткий, словно крылышки стрекоз,
кроет воздух яблоко глазное,
едкой солью от горячих слез.
Паволокой цвета киновари
наплывает марево, и в нем
никнут долу дерева и твари
под неутихающим огнем.
Впереди хребтов багровый контур
и провалы меж отрогов гор,
где уже когтил гигантский кондор
этот издыхающий простор.
31 декабря 2013 г.
КАЛУЖСКИЙ, Александр, Сан-Диего. Поэт, переводчик, сценарист. Родился в 1958 году на Чукотке. Окончил Свердловский пединститут. Профессор английского языка и литературы в Университете Калифорнии. Публикуется с начала 80-х. Первая журнальная публикация – в «Урале» (1988). Книги: «Под знойным солнцем бытия» (перевод пятидесяти стихотворений Лермонтова), 2009; «Невозвратные глаголы», лирика (на русском и английском языках), 2012.
|
|
Роман КАМБУРГ, Израиль.
Писатель и поэт. Родился в 1953 г. в Казани. На Западе с 1993 года. Автор сборника стихотворений «Миг» и романа «Восхождение». Публикации в периодической прессе Израиля и США, журнале «Побережье» (Филадельфия), Альманахе Поэзии (Сан-Хосе).
|
|
Роман КАМБУРГ, Израиль.
Писатель и поэт. Родился в 1953 г. в Казани. На Западе с 1993 года. Автор сборника стихотворений «Миг» и романа «Восхождение». Публикации в периодической прессе Израиля и США, журнале «Побережье» (Филадельфия), Альманахе Поэзии (Сан-Хосе).
|
|
Роман КАМБУРГ, Израиль.
Писатель и поэт. Родился в 1953 г. в Казани. На Западе с 1993 года. Автор сборника стихотворений «Миг» и романа «Восхождение». Публикации в периодической прессе Израиля и США, журнале «Побережье» (Филадельфия), Альманахе Поэзии (Сан-Хосе).
|
|
Роман КАМБУРГ, Израиль.
Писатель и поэт. Родился в 1953 г. в Казани. На Западе с 1993 года. Автор сборника стихотворений «Миг» и романа «Восхождение». Публикации в периодической прессе Израиля и США, журнале «Побережье» (Филадельфия), Альманахе Поэзии (Сан-Хосе).
|
|
Роман КАМБУРГ, Израиль.
Писатель и поэт. Родился в 1953 г. в Казани. На Западе с 1993 года. Автор сборника стихотворений «Миг» и романа «Восхождение». Публикации в периодической прессе Израиля и США, журнале «Побережье» (Филадельфия), Альманахе Поэзии (Сан-Хосе).
|
|
Роман КАМБУРГ, Израиль.
Писатель и поэт. Родился в 1953 г. в Казани. На Западе с 1993 года. Автор сборника стихотворений «Миг» и романа «Восхождение». Публикации в периодической прессе Израиля и США, журнале «Побережье» (Филадельфия), Альманахе Поэзии (Сан-Хосе).
|
|
Роман КАМБУРГ, Израиль.
Писатель и поэт. Родился в 1953 г. в Казани. На Западе с 1993 года. Автор сборника стихотворений «Миг» и романа «Восхождение». Публикации в периодической прессе Израиля и США, журнале «Побережье» (Филадельфия), Альманахе Поэзии (Сан-Хосе).
|
|
***
Милленниум ждали, как чудо с неба,
И цифру две тысячи боготворили.
Оставил мир наш соседский ребе,
А я ... я хотел, чтоб меня любили.
В две тысячи первом упали близняшки,
Их уронил баловник Бин-Ладан.
Женя дарил Марине ромашки,
А я... я снова писал балладу.
Второй уже год покатился милленниум,
С нефтью, террором и потеплением.
Моше, как часы, посещал синагогу,
А я... я не очень-то верил Богу.
Две тысячи третий пришёл неладно,
Убили министра, схватили заложников.
Зато уничтожили сына Бин-Ладана,
А я... я беспечно писал про художников.
В четвёртом году к нам пришла эпидемия,
И полнили мир, как всегда, предсказания.
К блаженному Марку явилось видение,
А я... я продолжил свои изыскания.
Две тысячи пятый казался спокойней,
Наш свет обходился без войн. Необычно!
У Хавы с квартала родилась двойня,
А я ... я в тот год был счастливым, частично.
В шестом – челнока запустили к Венере,
С рекламой, с шумихой – в обычной манере.
Лишь Хилари бросила бедного Джима.
А я... я проехал от Берна до Рима.
Семёрка зовёт к чудесам человека,
Сенсация – голову пересадили!
Уборщик Ронен помирает со смеху.
А я... я живу, как в дурном водевиле.
Две тысячи восемь – серьёзная дата,
Политики наши в большом возмущении.
У дяди Серёжи сломалась лопата.
А я... я опять же горю всепрощением.
Девятый проснулся в китайских игрушках,
В иранских ракетах и ядерных пушках.
Девушка Мира в мечтах о замужестве,
А я... я прошу дать мне толику мужества.
|
|
***
Милленниум ждали, как чудо с неба,
И цифру две тысячи боготворили.
Оставил мир наш соседский ребе,
А я ... я хотел, чтоб меня любили.
В две тысячи первом упали близняшки,
Их уронил баловник Бин-Ладан.
Женя дарил Марине ромашки,
А я... я снова писал балладу.
Второй уже год покатился милленниум,
С нефтью, террором и потеплением.
Моше, как часы, посещал синагогу,
А я... я не очень-то верил Богу.
Две тысячи третий пришёл неладно,
Убили министра, схватили заложников.
Зато уничтожили сына Бин-Ладана,
А я... я беспечно писал про художников.
В четвёртом году к нам пришла эпидемия,
И полнили мир, как всегда, предсказания.
К блаженному Марку явилось видение,
А я... я продолжил свои изыскания.
Две тысячи пятый казался спокойней,
Наш свет обходился без войн. Необычно!
У Хавы с квартала родилась двойня,
А я ... я в тот год был счастливым, частично.
В шестом – челнока запустили к Венере,
С рекламой, с шумихой – в обычной манере.
Лишь Хилари бросила бедного Джима.
А я... я проехал от Берна до Рима.
Семёрка зовёт к чудесам человека,
Сенсация – голову пересадили!
Уборщик Ронен помирает со смеху.
А я... я живу, как в дурном водевиле.
Две тысячи восемь – серьёзная дата,
Политики наши в большом возмущении.
У дяди Серёжи сломалась лопата.
А я... я опять же горю всепрощением.
Девятый проснулся в китайских игрушках,
В иранских ракетах и ядерных пушках.
Девушка Мира в мечтах о замужестве,
А я... я прошу дать мне толику мужества.
|
|
***
Милленниум ждали, как чудо с неба,
И цифру две тысячи боготворили.
Оставил мир наш соседский ребе,
А я ... я хотел, чтоб меня любили.
В две тысячи первом упали близняшки,
Их уронил баловник Бин-Ладан.
Женя дарил Марине ромашки,
А я... я снова писал балладу.
Второй уже год покатился милленниум,
С нефтью, террором и потеплением.
Моше, как часы, посещал синагогу,
А я... я не очень-то верил Богу.
Две тысячи третий пришёл неладно,
Убили министра, схватили заложников.
Зато уничтожили сына Бин-Ладана,
А я... я беспечно писал про художников.
В четвёртом году к нам пришла эпидемия,
И полнили мир, как всегда, предсказания.
К блаженному Марку явилось видение,
А я... я продолжил свои изыскания.
Две тысячи пятый казался спокойней,
Наш свет обходился без войн. Необычно!
У Хавы с квартала родилась двойня,
А я ... я в тот год был счастливым, частично.
В шестом – челнока запустили к Венере,
С рекламой, с шумихой – в обычной манере.
Лишь Хилари бросила бедного Джима.
А я... я проехал от Берна до Рима.
Семёрка зовёт к чудесам человека,
Сенсация – голову пересадили!
Уборщик Ронен помирает со смеху.
А я... я живу, как в дурном водевиле.
Две тысячи восемь – серьёзная дата,
Политики наши в большом возмущении.
У дяди Серёжи сломалась лопата.
А я... я опять же горю всепрощением.
Девятый проснулся в китайских игрушках,
В иранских ракетах и ядерных пушках.
Девушка Мира в мечтах о замужестве,
А я... я прошу дать мне толику мужества.
|
|
***
Милленниум ждали, как чудо с неба,
И цифру две тысячи боготворили.
Оставил мир наш соседский ребе,
А я ... я хотел, чтоб меня любили.
В две тысячи первом упали близняшки,
Их уронил баловник Бин-Ладан.
Женя дарил Марине ромашки,
А я... я снова писал балладу.
Второй уже год покатился милленниум,
С нефтью, террором и потеплением.
Моше, как часы, посещал синагогу,
А я... я не очень-то верил Богу.
Две тысячи третий пришёл неладно,
Убили министра, схватили заложников.
Зато уничтожили сына Бин-Ладана,
А я... я беспечно писал про художников.
В четвёртом году к нам пришла эпидемия,
И полнили мир, как всегда, предсказания.
К блаженному Марку явилось видение,
А я... я продолжил свои изыскания.
Две тысячи пятый казался спокойней,
Наш свет обходился без войн. Необычно!
У Хавы с квартала родилась двойня,
А я ... я в тот год был счастливым, частично.
В шестом – челнока запустили к Венере,
С рекламой, с шумихой – в обычной манере.
Лишь Хилари бросила бедного Джима.
А я... я проехал от Берна до Рима.
Семёрка зовёт к чудесам человека,
Сенсация – голову пересадили!
Уборщик Ронен помирает со смеху.
А я... я живу, как в дурном водевиле.
Две тысячи восемь – серьёзная дата,
Политики наши в большом возмущении.
У дяди Серёжи сломалась лопата.
А я... я опять же горю всепрощением.
Девятый проснулся в китайских игрушках,
В иранских ракетах и ядерных пушках.
Девушка Мира в мечтах о замужестве,
А я... я прошу дать мне толику мужества.
|
|
***
Милленниум ждали, как чудо с неба,
И цифру две тысячи боготворили.
Оставил мир наш соседский ребе,
А я ... я хотел, чтоб меня любили.
В две тысячи первом упали близняшки,
Их уронил баловник Бин-Ладан.
Женя дарил Марине ромашки,
А я... я снова писал балладу.
Второй уже год покатился милленниум,
С нефтью, террором и потеплением.
Моше, как часы, посещал синагогу,
А я... я не очень-то верил Богу.
Две тысячи третий пришёл неладно,
Убили министра, схватили заложников.
Зато уничтожили сына Бин-Ладана,
А я... я беспечно писал про художников.
В четвёртом году к нам пришла эпидемия,
И полнили мир, как всегда, предсказания.
К блаженному Марку явилось видение,
А я... я продолжил свои изыскания.
Две тысячи пятый казался спокойней,
Наш свет обходился без войн. Необычно!
У Хавы с квартала родилась двойня,
А я ... я в тот год был счастливым, частично.
В шестом – челнока запустили к Венере,
С рекламой, с шумихой – в обычной манере.
Лишь Хилари бросила бедного Джима.
А я... я проехал от Берна до Рима.
Семёрка зовёт к чудесам человека,
Сенсация – голову пересадили!
Уборщик Ронен помирает со смеху.
А я... я живу, как в дурном водевиле.
Две тысячи восемь – серьёзная дата,
Политики наши в большом возмущении.
У дяди Серёжи сломалась лопата.
А я... я опять же горю всепрощением.
Девятый проснулся в китайских игрушках,
В иранских ракетах и ядерных пушках.
Девушка Мира в мечтах о замужестве,
А я... я прошу дать мне толику мужества.
|
|
***
Милленниум ждали, как чудо с неба,
И цифру две тысячи боготворили.
Оставил мир наш соседский ребе,
А я ... я хотел, чтоб меня любили.
В две тысячи первом упали близняшки,
Их уронил баловник Бин-Ладан.
Женя дарил Марине ромашки,
А я... я снова писал балладу.
Второй уже год покатился милленниум,
С нефтью, террором и потеплением.
Моше, как часы, посещал синагогу,
А я... я не очень-то верил Богу.
Две тысячи третий пришёл неладно,
Убили министра, схватили заложников.
Зато уничтожили сына Бин-Ладана,
А я... я беспечно писал про художников.
В четвёртом году к нам пришла эпидемия,
И полнили мир, как всегда, предсказания.
К блаженному Марку явилось видение,
А я... я продолжил свои изыскания.
Две тысячи пятый казался спокойней,
Наш свет обходился без войн. Необычно!
У Хавы с квартала родилась двойня,
А я ... я в тот год был счастливым, частично.
В шестом – челнока запустили к Венере,
С рекламой, с шумихой – в обычной манере.
Лишь Хилари бросила бедного Джима.
А я... я проехал от Берна до Рима.
Семёрка зовёт к чудесам человека,
Сенсация – голову пересадили!
Уборщик Ронен помирает со смеху.
А я... я живу, как в дурном водевиле.
Две тысячи восемь – серьёзная дата,
Политики наши в большом возмущении.
У дяди Серёжи сломалась лопата.
А я... я опять же горю всепрощением.
Девятый проснулся в китайских игрушках,
В иранских ракетах и ядерных пушках.
Девушка Мира в мечтах о замужестве,
А я... я прошу дать мне толику мужества.
|
|
***
Милленниум ждали, как чудо с неба,
И цифру две тысячи боготворили.
Оставил мир наш соседский ребе,
А я ... я хотел, чтоб меня любили.
В две тысячи первом упали близняшки,
Их уронил баловник Бин-Ладан.
Женя дарил Марине ромашки,
А я... я снова писал балладу.
Второй уже год покатился милленниум,
С нефтью, террором и потеплением.
Моше, как часы, посещал синагогу,
А я... я не очень-то верил Богу.
Две тысячи третий пришёл неладно,
Убили министра, схватили заложников.
Зато уничтожили сына Бин-Ладана,
А я... я беспечно писал про художников.
В четвёртом году к нам пришла эпидемия,
И полнили мир, как всегда, предсказания.
К блаженному Марку явилось видение,
А я... я продолжил свои изыскания.
Две тысячи пятый казался спокойней,
Наш свет обходился без войн. Необычно!
У Хавы с квартала родилась двойня,
А я ... я в тот год был счастливым, частично.
В шестом – челнока запустили к Венере,
С рекламой, с шумихой – в обычной манере.
Лишь Хилари бросила бедного Джима.
А я... я проехал от Берна до Рима.
Семёрка зовёт к чудесам человека,
Сенсация – голову пересадили!
Уборщик Ронен помирает со смеху.
А я... я живу, как в дурном водевиле.
Две тысячи восемь – серьёзная дата,
Политики наши в большом возмущении.
У дяди Серёжи сломалась лопата.
А я... я опять же горю всепрощением.
Девятый проснулся в китайских игрушках,
В иранских ракетах и ядерных пушках.
Девушка Мира в мечтах о замужестве,
А я... я прошу дать мне толику мужества.
|
|
***
Предтеча: пред-течие.
До локтя: пред-плечие.
И точек: пред-точие..
И строчек: пред-строчие…
Любовь: дву-сердечие.
Мерцает двух-свечие..
Оставь без-упречие.
Надежде – пред-встречие...
Подъёма под-ножие.
Луч света под-божие..
И крови под-кожие...
Конца под-итожие...
Урок: между-речие,
А мир: между-сечие,
А жизнь: между-течие
Ведёт в бес-конечие...
|
|
***
Предтеча: пред-течие.
До локтя: пред-плечие.
И точек: пред-точие..
И строчек: пред-строчие…
Любовь: дву-сердечие.
Мерцает двух-свечие..
Оставь без-упречие.
Надежде – пред-встречие...
Подъёма под-ножие.
Луч света под-божие..
И крови под-кожие...
Конца под-итожие...
Урок: между-речие,
А мир: между-сечие,
А жизнь: между-течие
Ведёт в бес-конечие...
|
|
***
Предтеча: пред-течие.
До локтя: пред-плечие.
И точек: пред-точие..
И строчек: пред-строчие…
Любовь: дву-сердечие.
Мерцает двух-свечие..
Оставь без-упречие.
Надежде – пред-встречие...
Подъёма под-ножие.
Луч света под-божие..
И крови под-кожие...
Конца под-итожие...
Урок: между-речие,
А мир: между-сечие,
А жизнь: между-течие
Ведёт в бес-конечие...
|
|
***
Предтеча: пред-течие.
До локтя: пред-плечие.
И точек: пред-точие..
И строчек: пред-строчие…
Любовь: дву-сердечие.
Мерцает двух-свечие..
Оставь без-упречие.
Надежде – пред-встречие...
Подъёма под-ножие.
Луч света под-божие..
И крови под-кожие...
Конца под-итожие...
Урок: между-речие,
А мир: между-сечие,
А жизнь: между-течие
Ведёт в бес-конечие...
|
|
***
Предтеча: пред-течие.
До локтя: пред-плечие.
И точек: пред-точие..
И строчек: пред-строчие…
Любовь: дву-сердечие.
Мерцает двух-свечие..
Оставь без-упречие.
Надежде – пред-встречие...
Подъёма под-ножие.
Луч света под-божие..
И крови под-кожие...
Конца под-итожие...
Урок: между-речие,
А мир: между-сечие,
А жизнь: между-течие
Ведёт в бес-конечие...
|
|
***
Предтеча: пред-течие.
До локтя: пред-плечие.
И точек: пред-точие..
И строчек: пред-строчие…
Любовь: дву-сердечие.
Мерцает двух-свечие..
Оставь без-упречие.
Надежде – пред-встречие...
Подъёма под-ножие.
Луч света под-божие..
И крови под-кожие...
Конца под-итожие...
Урок: между-речие,
А мир: между-сечие,
А жизнь: между-течие
Ведёт в бес-конечие...
|
|
***
Предтеча: пред-течие.
До локтя: пред-плечие.
И точек: пред-точие..
И строчек: пред-строчие…
Любовь: дву-сердечие.
Мерцает двух-свечие..
Оставь без-упречие.
Надежде – пред-встречие...
Подъёма под-ножие.
Луч света под-божие..
И крови под-кожие...
Конца под-итожие...
Урок: между-речие,
А мир: между-сечие,
А жизнь: между-течие
Ведёт в бес-конечие...
|
|
***
И девочка с розовым бантом
И мальчик с зелёным танком
Отправятся в путь далёкий,
Пойдут по траве высокой,
Потом через поле в дорогу,
Ведущую к господу Богу.
И встанут на миг у края,
Ещё ничего не зная,
Возьмутся за руки от страха
Пред вечными силами мрака,
Но это лишь на мгновение.
Преодолят тяготение
И воспарят над миром,
Отметят свой путь пунктиром...
|
|
***
И девочка с розовым бантом
И мальчик с зелёным танком
Отправятся в путь далёкий,
Пойдут по траве высокой,
Потом через поле в дорогу,
Ведущую к господу Богу.
И встанут на миг у края,
Ещё ничего не зная,
Возьмутся за руки от страха
Пред вечными силами мрака,
Но это лишь на мгновение.
Преодолят тяготение
И воспарят над миром,
Отметят свой путь пунктиром...
|
|
***
И девочка с розовым бантом
И мальчик с зелёным танком
Отправятся в путь далёкий,
Пойдут по траве высокой,
Потом через поле в дорогу,
Ведущую к господу Богу.
И встанут на миг у края,
Ещё ничего не зная,
Возьмутся за руки от страха
Пред вечными силами мрака,
Но это лишь на мгновение.
Преодолят тяготение
И воспарят над миром,
Отметят свой путь пунктиром...
|
|
***
И девочка с розовым бантом
И мальчик с зелёным танком
Отправятся в путь далёкий,
Пойдут по траве высокой,
Потом через поле в дорогу,
Ведущую к господу Богу.
И встанут на миг у края,
Ещё ничего не зная,
Возьмутся за руки от страха
Пред вечными силами мрака,
Но это лишь на мгновение.
Преодолят тяготение
И воспарят над миром,
Отметят свой путь пунктиром...
|
|
***
И девочка с розовым бантом
И мальчик с зелёным танком
Отправятся в путь далёкий,
Пойдут по траве высокой,
Потом через поле в дорогу,
Ведущую к господу Богу.
И встанут на миг у края,
Ещё ничего не зная,
Возьмутся за руки от страха
Пред вечными силами мрака,
Но это лишь на мгновение.
Преодолят тяготение
И воспарят над миром,
Отметят свой путь пунктиром...
|
|
***
И девочка с розовым бантом
И мальчик с зелёным танком
Отправятся в путь далёкий,
Пойдут по траве высокой,
Потом через поле в дорогу,
Ведущую к господу Богу.
И встанут на миг у края,
Ещё ничего не зная,
Возьмутся за руки от страха
Пред вечными силами мрака,
Но это лишь на мгновение.
Преодолят тяготение
И воспарят над миром,
Отметят свой путь пунктиром...
|
|
***
И девочка с розовым бантом
И мальчик с зелёным танком
Отправятся в путь далёкий,
Пойдут по траве высокой,
Потом через поле в дорогу,
Ведущую к господу Богу.
И встанут на миг у края,
Ещё ничего не зная,
Возьмутся за руки от страха
Пред вечными силами мрака,
Но это лишь на мгновение.
Преодолят тяготение
И воспарят над миром,
Отметят свой путь пунктиром...
|
|
***
Про нас не напишут слов,
По нам не прольют слёз,
Мы не нарушим снов,
Не возбудим грёз.
Нас вспомнит лишь девочка с бантом,
Да мальчик с игрушечным танком.
И скажут мечтательно-грустно:
«Здесь был он, а нынче пусто».
И сумерки спустятся ночью
Неотвратимой тьмою,
А мы-то хотим... многоточие,
Конечно же, с запятою...
Конечно, и девочку с бантом,
Конечно, и мальчика с танком.
Июль 2009
|
|
***
Про нас не напишут слов,
По нам не прольют слёз,
Мы не нарушим снов,
Не возбудим грёз.
Нас вспомнит лишь девочка с бантом,
Да мальчик с игрушечным танком.
И скажут мечтательно-грустно:
«Здесь был он, а нынче пусто».
И сумерки спустятся ночью
Неотвратимой тьмою,
А мы-то хотим... многоточие,
Конечно же, с запятою...
Конечно, и девочку с бантом,
Конечно, и мальчика с танком.
Июль 2009
|
|
***
Про нас не напишут слов,
По нам не прольют слёз,
Мы не нарушим снов,
Не возбудим грёз.
Нас вспомнит лишь девочка с бантом,
Да мальчик с игрушечным танком.
И скажут мечтательно-грустно:
«Здесь был он, а нынче пусто».
И сумерки спустятся ночью
Неотвратимой тьмою,
А мы-то хотим... многоточие,
Конечно же, с запятою...
Конечно, и девочку с бантом,
Конечно, и мальчика с танком.
Июль 2009
|
|
***
Про нас не напишут слов,
По нам не прольют слёз,
Мы не нарушим снов,
Не возбудим грёз.
Нас вспомнит лишь девочка с бантом,
Да мальчик с игрушечным танком.
И скажут мечтательно-грустно:
«Здесь был он, а нынче пусто».
И сумерки спустятся ночью
Неотвратимой тьмою,
А мы-то хотим... многоточие,
Конечно же, с запятою...
Конечно, и девочку с бантом,
Конечно, и мальчика с танком.
Июль 2009
|
|
***
Про нас не напишут слов,
По нам не прольют слёз,
Мы не нарушим снов,
Не возбудим грёз.
Нас вспомнит лишь девочка с бантом,
Да мальчик с игрушечным танком.
И скажут мечтательно-грустно:
«Здесь был он, а нынче пусто».
И сумерки спустятся ночью
Неотвратимой тьмою,
А мы-то хотим... многоточие,
Конечно же, с запятою...
Конечно, и девочку с бантом,
Конечно, и мальчика с танком.
Июль 2009
|
|
***
Про нас не напишут слов,
По нам не прольют слёз,
Мы не нарушим снов,
Не возбудим грёз.
Нас вспомнит лишь девочка с бантом,
Да мальчик с игрушечным танком.
И скажут мечтательно-грустно:
«Здесь был он, а нынче пусто».
И сумерки спустятся ночью
Неотвратимой тьмою,
А мы-то хотим... многоточие,
Конечно же, с запятою...
Конечно, и девочку с бантом,
Конечно, и мальчика с танком.
Июль 2009
|
|
***
Про нас не напишут слов,
По нам не прольют слёз,
Мы не нарушим снов,
Не возбудим грёз.
Нас вспомнит лишь девочка с бантом,
Да мальчик с игрушечным танком.
И скажут мечтательно-грустно:
«Здесь был он, а нынче пусто».
И сумерки спустятся ночью
Неотвратимой тьмою,
А мы-то хотим... многоточие,
Конечно же, с запятою...
Конечно, и девочку с бантом,
Конечно, и мальчика с танком.
Июль 2009
|
|
2014-Евгений КАМИНСКИЙ
ПОЛЕВЫЕ ЦВЕТЫ
Они не знают, что они цветы.
Раскинув руки, запрокинув лица,
они – без чувств… Лишь чувство высоты
им бьет в виски, по жилам их струится.
И так всю жизнь: то ветер гнет, то вдруг
так хлынет, что ослепнешь поневоле…
Над полем встав, цветы не видят поле,
но только неба яркий полукруг.
Что, легким, им до тяжести земли?!
Им кажется, что кроме них на свете
есть только птицы, бабочки, шмели…
Что жизнь – полет, а мир – простор и ветер.
И вот они отсюда второпях
спешат куда-то с бабочками вместе,
не ведая о глине и корнях,
не зная, что всю жизнь стоят на месте.
Перед грядущим им не ведом страх.
Им капля влаги – зеркало кривое,
в котором солнце, встав над головою,
во имя их сгорает в небесах.
ДИАЛОГ ПАДАЮЩИХ СОСЕН
– Цепляться сучьями за твердь
и вбок валиться…
Но разве это грех, ответь,
быть там, где птицы?
Как это больно: ясным днем,
под небом синим…
Скажи, мы просто упадем
и просто сгинем?
– Мы упадем, а всё ж держись!
Совсем не просто –
по-птичьи рассекая высь
вершиной острой.
Мы сгинем, но осталось нам,
где насмерть бьются,
еще сломаться пополам,
но не согнуться.
– Скажи, но, боль стерпев свою,
над миром светлым
мы станем птицами в раю?
– Мы станем пеплом.
* * *
Слову, как битве, себя без остатка отдав,
выйду в тираж с покаянной улыбкой придурка.
Смотрит квартал, как пускающий кровь волкодав.
Ветер свистит, словно шапку срывающий урка.
Страшно? Нисколько. Привычный почти антураж...
Средь вавилонских повсюду натыканных башен
страшен народ, равнодушно идущий в тираж.
Вот уж воистину взором мутнеющим страшен.
Век этот страшен. Ушанку надвинув до глаз,
так и пойду мимо Пскова, Тамбова, Таити...
Дщи Вавилонская, радуйся! – выйду от вас
и отряхну со ступней своих прах ваш. Возьмите!
Тверже гранита с шершавыми гранями стих.
Тянет к земле неподъемная тяжесть глагола...
Дщи Вавилона, о камень младенцев твоих
я разбивал, словно волны о мужество мола.
* * *
Не ходи на дорогу – там нечего больше смотреть.
Лучше штору закрыть или в прошлом году умереть.
Легче лечь, и пусть в ухо шум улиц вольется, как яд.
Вот и выпито море – пять тысяч столетий подряд.
Я не жалуюсь, нет, и никак не виню соловья
за вино из романа, за сладкую мину вранья,
за глубокий, как обморок, в душное счастье нырок,
за почти невесомый под мышкой хрустальный мирок.
Не ходи на дорогу. Когда будет нужно – придут:
в портупеях и крыльях, и будет лишь сердце – редут.
И стоящий при входе, смиривший смертельную дрожь,
будешь ангелов больше... И всё же не больше, чем ложь.
Ощущенье такое, что ты уже в самом конце:
легкий холод от крыльев – волна за волной – на лице,
и почти невесомый под мышкой хрустальный мирок –
перед тяжестью неба, плывущего страшно у ног.
* * *
Открыта к Богу высь.
Мне б, белого налива
хрустя снежком, пройтись
до Финского залива.
Чтоб в шапке фонаря
охапки пчел мохнатых.
И, честно говоря,
чтоб жить в семидесятых,
где Витя-эмбрион
от счастья рвет тальянку,
где денег миллион
в кармане на гулянку.
Где всё еще – с ноля
и все еще – святые...
И свет – из хрусталя
и души – золотые.
И право – в ересь впасть
и выйти из шинели...
Где мы такую власть
над пропастью имели!
Простая пара крыл –
не бог весть что...
И всё же
я тоже с вами плыл
средь вечности, о Боже!
ПРОРОК
Жизнь обрастала складками барокко,
на площадях бесчинствовал порок…
А лирик в чистом рубище пророка
поплевывал уныло в потолок.
Имело ль смысл витийствовать с балкона,
предсказывая толпам времена,
что истину поставят вне закона
и числами заменят имена?!
Уж он-то знал, в безбожной Ниневии,
хоть внéмли тьме, хоть немоте внемли,
а жизнь давно есть форма анемии,
и вкуса не имеет соль земли.
А во дворе в картузе птицелова
пастух, свистя, пускал под нож овец…
Молчал пророк и все не мог на слово
заветное решиться наконец.
Он думал: ну на что еще годится
пророк, открывший рот, как не на смерть?!
И даже не глядел прохожим в лица,
самим собою быть боясь посметь.
Он был способен только на мычанье,
когда ему от имени толпы
вручали статуэтку за молчанье
порока бесноватые столпы…
Он чувствовал, что скоро быть потопу,
и маялся: не время ли ему
по-тихому отчаливать в Европу,
где выше слова ценят тишину?
Где с совестью не будет той мороки,
не рявкнет чернь, какого, мол, рожна,
где попросту не водятся пророки,
поскольку правда мертвым не нужна.
ОБ АВТОРЕ: Евгений Юрьевич КАМИНСКИЙ родился в 1957 году. Поэт, прозаик, переводчик. Автор восьми книг стихотворений и нескольких книг прозы. Публиковался в журналах “Октябрь”, “Звезда”, “Нева”, “Юность”, “Литературная учеба”, “Волга”, “Урал”, “Аврора“, в альманахах “День поэзии”, “Поэзия”, в “Литературной газете”. Участник поэтических антологий “Поздние петербуржцы”, “Строфы века”, “Лучшие стихи 2010 года”, “Лучшие стихи 2012 года” и многих других. Постоянный автор журналов “Нева”, «Звезда», «Урал», «Юность». Лауреат премии Гоголя за 2007 год. Живет в Санкт-Петербурге.
|
|
Джон ВУДСВОРТ(John Woodsworth), Оттава.
Уроженец города Ванкувер. Поэт, переводчик, преподаватель. Работает сотрудником группы славянских исследований в университете Оттавы (University of Ottawa). Член Ассоциации переводчиков провинции Онтарио (ATIO) и Ассоциации литературных переводчиков Канады (LTAC). Перевёл на английский язык девять книг серии Вл. Мегре «Звенящие кедры России». Занимается поэтическими переводами. Пишет стихи на русском языке. Руководитель поэтического общества "Sasquatch" (Снежный человек).
|
|
Джон ВУДСВОРТ(John Woodsworth), Оттава.
Уроженец города Ванкувер. Поэт, переводчик, преподаватель. Работает сотрудником группы славянских исследований в университете Оттавы (University of Ottawa). Член Ассоциации переводчиков провинции Онтарио (ATIO) и Ассоциации литературных переводчиков Канады (LTAC). Перевёл на английский язык девять книг серии Вл. Мегре «Звенящие кедры России». Занимается поэтическими переводами. Пишет стихи на русском языке. Руководитель поэтического общества "Sasquatch" (Снежный человек).
|
|
Татьяна КАЛАШНИКОВА, Оттава.
Поэт, прозаик, публицист. Родилась в 1965 г. в Полтавской области. Автор двух книг стихов, а также многочисленных публикаций в периодических, литературных и сетевых изданиях России, Украины, русского зарубежья. Стихи вошли во многие антологии. Лауреат премии научно-литературного портала «Русский переплёт», международного поэтического конкурса «Золотая осень», литературного конкурса «Глаголь». Член СП Северной Америки, член СП Москвы.
|
|
Татьяна КАЛАШНИКОВА, Оттава.
Поэт, прозаик, публицист. Родилась в 1965 г. в Полтавской области. Автор двух книг стихов, а также многочисленных публикаций в периодических, литературных и сетевых изданиях России, Украины, русского зарубежья. Стихи вошли во многие антологии. Лауреат премии научно-литературного портала «Русский переплёт», международного поэтического конкурса «Золотая осень», литературного конкурса «Глаголь». Член СП Северной Америки, член СП Москвы.
|
|
Ирина КАНТ, г. Милуоки, штат Висконсин
Род. в 1953 г. в Харькове. На Западе с 1991 г. Автор и соавтор нескольких поэтических сборников, а также первого тома монографии «Эстафета Фениксов», посвящённой вопросу авторства произведений Шекспира. Член Шекспировского Оксфордского Общества. Публикации в изданиях России, Украины и США.
|
|
Ирина КАНТ, г. Милуоки, штат Висконсин
Род. в 1953 г. в Харькове. На Западе с 1991 г. Автор и соавтор нескольких поэтических сборников, а также первого тома монографии «Эстафета Фениксов», посвящённой вопросу авторства произведений Шекспира. Член Шекспировского Оксфордского Общества. Публикации в изданиях России, Украины и США.
|
|
Ирина КАНТ, г. Милуоки, штат Висконсин
Род. в 1953 г. в Харькове. На Западе с 1991 г. Автор и соавтор нескольких поэтических сборников, а также первого тома монографии «Эстафета Фениксов», посвящённой вопросу авторства произведений Шекспира. Член Шекспировского Оксфордского Общества. Публикации в изданиях России, Украины и США.
|
|
Ирина КАНТ, г. Милуоки, штат Висконсин
Род. в 1953 г. в Харькове. На Западе с 1991 г. Автор и соавтор нескольких поэтических сборников, а также первого тома монографии «Эстафета Фениксов», посвящённой вопросу авторства произведений Шекспира. Член Шекспировского Оксфордского Общества. Публикации в изданиях России, Украины и США.
|
|
Ирина КАНТ, г. Милуоки, штат Висконсин
Род. в 1953 г. в Харькове. На Западе с 1991 г. Автор и соавтор нескольких поэтических сборников, а также первого тома монографии «Эстафета Фениксов», посвящённой вопросу авторства произведений Шекспира. Член Шекспировского Оксфордского Общества. Публикации в изданиях России, Украины и США.
|
|
Ирина КАНТ, г. Милуоки, штат Висконсин
Род. в 1953 г. в Харькове. На Западе с 1991 г. Автор и соавтор нескольких поэтических сборников, а также первого тома монографии «Эстафета Фениксов», посвящённой вопросу авторства произведений Шекспира. Член Шекспировского Оксфордского Общества. Публикации в изданиях России, Украины и США.
|
|
Ирина КАНТ, г. Милуоки, штат Висконсин
Род. в 1953 г. в Харькове. На Западе с 1991 г. Автор и соавтор нескольких поэтических сборников, а также первого тома монографии «Эстафета Фениксов», посвящённой вопросу авторства произведений Шекспира. Член Шекспировского Оксфордского Общества. Публикации в изданиях России, Украины и США.
|
|
Ирина КАНТ, г. Милуоки, штат Висконсин
Род. в 1953 г. в Харькове. На Западе с 1991 г. Автор и соавтор нескольких поэтических сборников, а также первого тома монографии «Эстафета Фениксов», посвящённой вопросу авторства произведений Шекспира. Член Шекспировского Оксфордского Общества. Публикации в изданиях России, Украины и США.
|
|
Ирина КАНТ, г. Милуоки, штат Висконсин
Род. в 1953 г. в Харькове. На Западе с 1991 г. Автор и соавтор нескольких поэтических сборников, а также первого тома монографии «Эстафета Фениксов», посвящённой вопросу авторства произведений Шекспира. Член Шекспировского Оксфордского Общества. Публикации в изданиях России, Украины и США.
|
|
Ирина КАНТ, г. Милуоки, штат Висконсин
Род. в 1953 г. в Харькове. На Западе с 1991 г. Автор и соавтор нескольких поэтических сборников, а также первого тома монографии «Эстафета Фениксов», посвящённой вопросу авторства произведений Шекспира. Член Шекспировского Оксфордского Общества. Публикации в изданиях России, Украины и США.
|
|
Ирина КАНТ, г. Милуоки, штат Висконсин
Род. в 1953 г. в Харькове. На Западе с 1991 г. Автор и соавтор нескольких поэтических сборников, а также первого тома монографии «Эстафета Фениксов», посвящённой вопросу авторства произведений Шекспира. Член Шекспировского Оксфордского Общества. Публикации в изданиях России, Украины и США.
|
|
Ирина КАНТ, г. Милуоки, штат Висконсин
Род. в 1953 г. в Харькове. На Западе с 1991 г. Автор и соавтор нескольких поэтических сборников, а также первого тома монографии «Эстафета Фениксов», посвящённой вопросу авторства произведений Шекспира. Член Шекспировского Оксфордского Общества. Публикации в изданиях России, Украины и США.
|
|
Ирина КАНТ, г. Милуоки, штат Висконсин
Род. в 1953 г. в Харькове. На Западе с 1991 г. Автор и соавтор нескольких поэтических сборников, а также первого тома монографии «Эстафета Фениксов», посвящённой вопросу авторства произведений Шекспира. Член Шекспировского Оксфордского Общества. Публикации в изданиях России, Украины и США.
|
|
***
На руинах жизни неудачной,
Cгорбившись старушкою, мечта
Тусклым днём и длинной ночью мрачной
Обживает мёртвые места.
То она красивый камень встретит,
То услышит птичий зов вдали,
То травинку юную заметит
На клочке обветренной земли.
И при каждой этой важной встрече
Cразу возвышаясь над бедой,
Оживает, распрямляет плечи,
Cтановясь, как прежде, молодой.
|
|
***
На руинах жизни неудачной,
Cгорбившись старушкою, мечта
Тусклым днём и длинной ночью мрачной
Обживает мёртвые места.
То она красивый камень встретит,
То услышит птичий зов вдали,
То травинку юную заметит
На клочке обветренной земли.
И при каждой этой важной встрече
Cразу возвышаясь над бедой,
Оживает, распрямляет плечи,
Cтановясь, как прежде, молодой.
|
|
***
На руинах жизни неудачной,
Cгорбившись старушкою, мечта
Тусклым днём и длинной ночью мрачной
Обживает мёртвые места.
То она красивый камень встретит,
То услышит птичий зов вдали,
То травинку юную заметит
На клочке обветренной земли.
И при каждой этой важной встрече
Cразу возвышаясь над бедой,
Оживает, распрямляет плечи,
Cтановясь, как прежде, молодой.
|
|
***
На руинах жизни неудачной,
Cгорбившись старушкою, мечта
Тусклым днём и длинной ночью мрачной
Обживает мёртвые места.
То она красивый камень встретит,
То услышит птичий зов вдали,
То травинку юную заметит
На клочке обветренной земли.
И при каждой этой важной встрече
Cразу возвышаясь над бедой,
Оживает, распрямляет плечи,
Cтановясь, как прежде, молодой.
|
|
***
На руинах жизни неудачной,
Cгорбившись старушкою, мечта
Тусклым днём и длинной ночью мрачной
Обживает мёртвые места.
То она красивый камень встретит,
То услышит птичий зов вдали,
То травинку юную заметит
На клочке обветренной земли.
И при каждой этой важной встрече
Cразу возвышаясь над бедой,
Оживает, распрямляет плечи,
Cтановясь, как прежде, молодой.
|
|
***
На руинах жизни неудачной,
Cгорбившись старушкою, мечта
Тусклым днём и длинной ночью мрачной
Обживает мёртвые места.
То она красивый камень встретит,
То услышит птичий зов вдали,
То травинку юную заметит
На клочке обветренной земли.
И при каждой этой важной встрече
Cразу возвышаясь над бедой,
Оживает, распрямляет плечи,
Cтановясь, как прежде, молодой.
|
|
***
На руинах жизни неудачной,
Cгорбившись старушкою, мечта
Тусклым днём и длинной ночью мрачной
Обживает мёртвые места.
То она красивый камень встретит,
То услышит птичий зов вдали,
То травинку юную заметит
На клочке обветренной земли.
И при каждой этой важной встрече
Cразу возвышаясь над бедой,
Оживает, распрямляет плечи,
Cтановясь, как прежде, молодой.
|
|
***
Любовь – чарующий обман
С тоской похмелья непременной.
Порой плеснёшь вино в стакан,
А на столе – лишь пиво с пеной.
Нальёшь шампанское в бокал,
А поглядишь: в бутылке – водка.
И не запел, а заикал,
И не пленительно, а кротко.
Но нужно падать из саней,
Чтоб укротить свою гордыню,
И приземлённую святыню
Любя, подшучивать над ней.
|
|
***
Любовь – чарующий обман
С тоской похмелья непременной.
Порой плеснёшь вино в стакан,
А на столе – лишь пиво с пеной.
Нальёшь шампанское в бокал,
А поглядишь: в бутылке – водка.
И не запел, а заикал,
И не пленительно, а кротко.
Но нужно падать из саней,
Чтоб укротить свою гордыню,
И приземлённую святыню
Любя, подшучивать над ней.
|
|
***
Любовь – чарующий обман
С тоской похмелья непременной.
Порой плеснёшь вино в стакан,
А на столе – лишь пиво с пеной.
Нальёшь шампанское в бокал,
А поглядишь: в бутылке – водка.
И не запел, а заикал,
И не пленительно, а кротко.
Но нужно падать из саней,
Чтоб укротить свою гордыню,
И приземлённую святыню
Любя, подшучивать над ней.
|
|
***
Любовь – чарующий обман
С тоской похмелья непременной.
Порой плеснёшь вино в стакан,
А на столе – лишь пиво с пеной.
Нальёшь шампанское в бокал,
А поглядишь: в бутылке – водка.
И не запел, а заикал,
И не пленительно, а кротко.
Но нужно падать из саней,
Чтоб укротить свою гордыню,
И приземлённую святыню
Любя, подшучивать над ней.
|
|
***
Любовь – чарующий обман
С тоской похмелья непременной.
Порой плеснёшь вино в стакан,
А на столе – лишь пиво с пеной.
Нальёшь шампанское в бокал,
А поглядишь: в бутылке – водка.
И не запел, а заикал,
И не пленительно, а кротко.
Но нужно падать из саней,
Чтоб укротить свою гордыню,
И приземлённую святыню
Любя, подшучивать над ней.
|
|
***
Любовь – чарующий обман
С тоской похмелья непременной.
Порой плеснёшь вино в стакан,
А на столе – лишь пиво с пеной.
Нальёшь шампанское в бокал,
А поглядишь: в бутылке – водка.
И не запел, а заикал,
И не пленительно, а кротко.
Но нужно падать из саней,
Чтоб укротить свою гордыню,
И приземлённую святыню
Любя, подшучивать над ней.
|
|
***
Любовь – чарующий обман
С тоской похмелья непременной.
Порой плеснёшь вино в стакан,
А на столе – лишь пиво с пеной.
Нальёшь шампанское в бокал,
А поглядишь: в бутылке – водка.
И не запел, а заикал,
И не пленительно, а кротко.
Но нужно падать из саней,
Чтоб укротить свою гордыню,
И приземлённую святыню
Любя, подшучивать над ней.
|
|
***
Что есть Родина? Крепкая клетка?
Мышеловка?
– Улыбка в беде?
Куст малины, ивовая ветка
И круги на бессонной воде?
Обустроенность? Точка опоры?
Не имея, нельзя потерять.
Небеса и скалистые горы,
Серебристо-смолистая прядь?
Уходи, уезжай без возврата,
О порог разбивая хрусталь.
Кочевая судьба у фрегата,
У кибитки, несущейся вдаль.
Не беда, не лишенье свободы
И не рта безнадёжный зажим...
На чужбине потеряны годы,
Если ты остаёшься чужим.
Я опять ухожу, улетаю.
Не уверен, что верен мой путь.
Где ж свои? Где та белая стая,
Та ... воронья, к которой примкнуть?
|
|
***
Что есть Родина? Крепкая клетка?
Мышеловка?
– Улыбка в беде?
Куст малины, ивовая ветка
И круги на бессонной воде?
Обустроенность? Точка опоры?
Не имея, нельзя потерять.
Небеса и скалистые горы,
Серебристо-смолистая прядь?
Уходи, уезжай без возврата,
О порог разбивая хрусталь.
Кочевая судьба у фрегата,
У кибитки, несущейся вдаль.
Не беда, не лишенье свободы
И не рта безнадёжный зажим...
На чужбине потеряны годы,
Если ты остаёшься чужим.
Я опять ухожу, улетаю.
Не уверен, что верен мой путь.
Где ж свои? Где та белая стая,
Та ... воронья, к которой примкнуть?
|
|
***
Что есть Родина? Крепкая клетка?
Мышеловка?
– Улыбка в беде?
Куст малины, ивовая ветка
И круги на бессонной воде?
Обустроенность? Точка опоры?
Не имея, нельзя потерять.
Небеса и скалистые горы,
Серебристо-смолистая прядь?
Уходи, уезжай без возврата,
О порог разбивая хрусталь.
Кочевая судьба у фрегата,
У кибитки, несущейся вдаль.
Не беда, не лишенье свободы
И не рта безнадёжный зажим...
На чужбине потеряны годы,
Если ты остаёшься чужим.
Я опять ухожу, улетаю.
Не уверен, что верен мой путь.
Где ж свои? Где та белая стая,
Та ... воронья, к которой примкнуть?
|
|
***
Что есть Родина? Крепкая клетка?
Мышеловка?
– Улыбка в беде?
Куст малины, ивовая ветка
И круги на бессонной воде?
Обустроенность? Точка опоры?
Не имея, нельзя потерять.
Небеса и скалистые горы,
Серебристо-смолистая прядь?
Уходи, уезжай без возврата,
О порог разбивая хрусталь.
Кочевая судьба у фрегата,
У кибитки, несущейся вдаль.
Не беда, не лишенье свободы
И не рта безнадёжный зажим...
На чужбине потеряны годы,
Если ты остаёшься чужим.
Я опять ухожу, улетаю.
Не уверен, что верен мой путь.
Где ж свои? Где та белая стая,
Та ... воронья, к которой примкнуть?
|
|
***
Что есть Родина? Крепкая клетка?
Мышеловка?
– Улыбка в беде?
Куст малины, ивовая ветка
И круги на бессонной воде?
Обустроенность? Точка опоры?
Не имея, нельзя потерять.
Небеса и скалистые горы,
Серебристо-смолистая прядь?
Уходи, уезжай без возврата,
О порог разбивая хрусталь.
Кочевая судьба у фрегата,
У кибитки, несущейся вдаль.
Не беда, не лишенье свободы
И не рта безнадёжный зажим...
На чужбине потеряны годы,
Если ты остаёшься чужим.
Я опять ухожу, улетаю.
Не уверен, что верен мой путь.
Где ж свои? Где та белая стая,
Та ... воронья, к которой примкнуть?
|
|
***
Что есть Родина? Крепкая клетка?
Мышеловка?
– Улыбка в беде?
Куст малины, ивовая ветка
И круги на бессонной воде?
Обустроенность? Точка опоры?
Не имея, нельзя потерять.
Небеса и скалистые горы,
Серебристо-смолистая прядь?
Уходи, уезжай без возврата,
О порог разбивая хрусталь.
Кочевая судьба у фрегата,
У кибитки, несущейся вдаль.
Не беда, не лишенье свободы
И не рта безнадёжный зажим...
На чужбине потеряны годы,
Если ты остаёшься чужим.
Я опять ухожу, улетаю.
Не уверен, что верен мой путь.
Где ж свои? Где та белая стая,
Та ... воронья, к которой примкнуть?
|
|
***
Что есть Родина? Крепкая клетка?
Мышеловка?
– Улыбка в беде?
Куст малины, ивовая ветка
И круги на бессонной воде?
Обустроенность? Точка опоры?
Не имея, нельзя потерять.
Небеса и скалистые горы,
Серебристо-смолистая прядь?
Уходи, уезжай без возврата,
О порог разбивая хрусталь.
Кочевая судьба у фрегата,
У кибитки, несущейся вдаль.
Не беда, не лишенье свободы
И не рта безнадёжный зажим...
На чужбине потеряны годы,
Если ты остаёшься чужим.
Я опять ухожу, улетаю.
Не уверен, что верен мой путь.
Где ж свои? Где та белая стая,
Та ... воронья, к которой примкнуть?
|
|
***
И вечная жизнь страшна,
И жизни обрыв жесток.
Пугает бездна без дна,
Стесняет дно у ног.
О золото середин,
Слаба защита твоя,
Ведь я один на один
С тайною бытия.
Две трети (кончаю торг!) –
Хорошая часть пути.
Но не примет меня морг,
Мол: «Продолжай идти!
Ещё не окончен путь.
Не падать! Вперёд смотреть!»
А я не могу смекнуть:
Сколько же это – треть?
Время летит быстрей,
Короче ночи и дни.
Три четверти – у дверей,
А пять шестых – в тени.
И боязно – без конца,
И страшен его гонец.
Семь восьмых от венца,
Бокал винца и – конец.
|
|
***
И вечная жизнь страшна,
И жизни обрыв жесток.
Пугает бездна без дна,
Стесняет дно у ног.
О золото середин,
Слаба защита твоя,
Ведь я один на один
С тайною бытия.
Две трети (кончаю торг!) –
Хорошая часть пути.
Но не примет меня морг,
Мол: «Продолжай идти!
Ещё не окончен путь.
Не падать! Вперёд смотреть!»
А я не могу смекнуть:
Сколько же это – треть?
Время летит быстрей,
Короче ночи и дни.
Три четверти – у дверей,
А пять шестых – в тени.
И боязно – без конца,
И страшен его гонец.
Семь восьмых от венца,
Бокал винца и – конец.
|
|
***
И вечная жизнь страшна,
И жизни обрыв жесток.
Пугает бездна без дна,
Стесняет дно у ног.
О золото середин,
Слаба защита твоя,
Ведь я один на один
С тайною бытия.
Две трети (кончаю торг!) –
Хорошая часть пути.
Но не примет меня морг,
Мол: «Продолжай идти!
Ещё не окончен путь.
Не падать! Вперёд смотреть!»
А я не могу смекнуть:
Сколько же это – треть?
Время летит быстрей,
Короче ночи и дни.
Три четверти – у дверей,
А пять шестых – в тени.
И боязно – без конца,
И страшен его гонец.
Семь восьмых от венца,
Бокал винца и – конец.
|
|
***
И вечная жизнь страшна,
И жизни обрыв жесток.
Пугает бездна без дна,
Стесняет дно у ног.
О золото середин,
Слаба защита твоя,
Ведь я один на один
С тайною бытия.
Две трети (кончаю торг!) –
Хорошая часть пути.
Но не примет меня морг,
Мол: «Продолжай идти!
Ещё не окончен путь.
Не падать! Вперёд смотреть!»
А я не могу смекнуть:
Сколько же это – треть?
Время летит быстрей,
Короче ночи и дни.
Три четверти – у дверей,
А пять шестых – в тени.
И боязно – без конца,
И страшен его гонец.
Семь восьмых от венца,
Бокал винца и – конец.
|
|
***
И вечная жизнь страшна,
И жизни обрыв жесток.
Пугает бездна без дна,
Стесняет дно у ног.
О золото середин,
Слаба защита твоя,
Ведь я один на один
С тайною бытия.
Две трети (кончаю торг!) –
Хорошая часть пути.
Но не примет меня морг,
Мол: «Продолжай идти!
Ещё не окончен путь.
Не падать! Вперёд смотреть!»
А я не могу смекнуть:
Сколько же это – треть?
Время летит быстрей,
Короче ночи и дни.
Три четверти – у дверей,
А пять шестых – в тени.
И боязно – без конца,
И страшен его гонец.
Семь восьмых от венца,
Бокал винца и – конец.
|
|
***
И вечная жизнь страшна,
И жизни обрыв жесток.
Пугает бездна без дна,
Стесняет дно у ног.
О золото середин,
Слаба защита твоя,
Ведь я один на один
С тайною бытия.
Две трети (кончаю торг!) –
Хорошая часть пути.
Но не примет меня морг,
Мол: «Продолжай идти!
Ещё не окончен путь.
Не падать! Вперёд смотреть!»
А я не могу смекнуть:
Сколько же это – треть?
Время летит быстрей,
Короче ночи и дни.
Три четверти – у дверей,
А пять шестых – в тени.
И боязно – без конца,
И страшен его гонец.
Семь восьмых от венца,
Бокал винца и – конец.
|
|
***
И вечная жизнь страшна,
И жизни обрыв жесток.
Пугает бездна без дна,
Стесняет дно у ног.
О золото середин,
Слаба защита твоя,
Ведь я один на один
С тайною бытия.
Две трети (кончаю торг!) –
Хорошая часть пути.
Но не примет меня морг,
Мол: «Продолжай идти!
Ещё не окончен путь.
Не падать! Вперёд смотреть!»
А я не могу смекнуть:
Сколько же это – треть?
Время летит быстрей,
Короче ночи и дни.
Три четверти – у дверей,
А пять шестых – в тени.
И боязно – без конца,
И страшен его гонец.
Семь восьмых от венца,
Бокал винца и – конец.
|
|
***
Выворачивают мои карманы,
Прослеживают мои романы,
На мою территорию ступают своей ногой,
Со спутников видят меня нагой.
Спасенье одно от лупы прогресса –
Быть никем и не вызывать интереса.
|
|
***
Выворачивают мои карманы,
Прослеживают мои романы,
На мою территорию ступают своей ногой,
Со спутников видят меня нагой.
Спасенье одно от лупы прогресса –
Быть никем и не вызывать интереса.
|
|
***
Выворачивают мои карманы,
Прослеживают мои романы,
На мою территорию ступают своей ногой,
Со спутников видят меня нагой.
Спасенье одно от лупы прогресса –
Быть никем и не вызывать интереса.
|
|
***
Выворачивают мои карманы,
Прослеживают мои романы,
На мою территорию ступают своей ногой,
Со спутников видят меня нагой.
Спасенье одно от лупы прогресса –
Быть никем и не вызывать интереса.
|
|
***
Выворачивают мои карманы,
Прослеживают мои романы,
На мою территорию ступают своей ногой,
Со спутников видят меня нагой.
Спасенье одно от лупы прогресса –
Быть никем и не вызывать интереса.
|
|
***
Шестые сутки астры
Всё так же хороши.
“Per aspera ad astra”, -
Шуршат они в тиши.
Наполнив ароматом
На кухне уголок,
Застыли, как солдаты,
Cтоят к цветку цветок.
От их благоуханья
Волнение в крови.
Ещё одно дыханье
Открылось у любви.
Нас астры озарили
Лучами всех цветов.
Давно мне не дарили
Признаний и цветов.
|
|
***
Шестые сутки астры
Всё так же хороши.
“Per aspera ad astra”, -
Шуршат они в тиши.
Наполнив ароматом
На кухне уголок,
Застыли, как солдаты,
Cтоят к цветку цветок.
От их благоуханья
Волнение в крови.
Ещё одно дыханье
Открылось у любви.
Нас астры озарили
Лучами всех цветов.
Давно мне не дарили
Признаний и цветов.
|
|
***
Шестые сутки астры
Всё так же хороши.
“Per aspera ad astra”, -
Шуршат они в тиши.
Наполнив ароматом
На кухне уголок,
Застыли, как солдаты,
Cтоят к цветку цветок.
От их благоуханья
Волнение в крови.
Ещё одно дыханье
Открылось у любви.
Нас астры озарили
Лучами всех цветов.
Давно мне не дарили
Признаний и цветов.
|
|
***
Шестые сутки астры
Всё так же хороши.
“Per aspera ad astra”, -
Шуршат они в тиши.
Наполнив ароматом
На кухне уголок,
Застыли, как солдаты,
Cтоят к цветку цветок.
От их благоуханья
Волнение в крови.
Ещё одно дыханье
Открылось у любви.
Нас астры озарили
Лучами всех цветов.
Давно мне не дарили
Признаний и цветов.
|
|
***
Шестые сутки астры
Всё так же хороши.
“Per aspera ad astra”, -
Шуршат они в тиши.
Наполнив ароматом
На кухне уголок,
Застыли, как солдаты,
Cтоят к цветку цветок.
От их благоуханья
Волнение в крови.
Ещё одно дыханье
Открылось у любви.
Нас астры озарили
Лучами всех цветов.
Давно мне не дарили
Признаний и цветов.
|
|
***
Шестые сутки астры
Всё так же хороши.
“Per aspera ad astra”, -
Шуршат они в тиши.
Наполнив ароматом
На кухне уголок,
Застыли, как солдаты,
Cтоят к цветку цветок.
От их благоуханья
Волнение в крови.
Ещё одно дыханье
Открылось у любви.
Нас астры озарили
Лучами всех цветов.
Давно мне не дарили
Признаний и цветов.
|
|
***
Шестые сутки астры
Всё так же хороши.
“Per aspera ad astra”, -
Шуршат они в тиши.
Наполнив ароматом
На кухне уголок,
Застыли, как солдаты,
Cтоят к цветку цветок.
От их благоуханья
Волнение в крови.
Ещё одно дыханье
Открылось у любви.
Нас астры озарили
Лучами всех цветов.
Давно мне не дарили
Признаний и цветов.
|
|
В ГАЛЕРЕЕ УФФИЦИ
Венок сонетов
МАГИСТРАЛ
Из зала в зал плыла она,
Всегда своя в чужом сиянье.
С очередного полотна
Сходила в новом одеянье.
Вперёд, иную жизнь вкусив!..
С её бесценными дарами,
Оставив подписей курсив –
Невидимый – на каждой раме.
Вселив в картины странный дух
Присутствия того, что было,
Распостранялась, как недуг,
И неожиданно знобило.
Лишь тихий шёпот ей вослед:
«Вы уронили амулет».
МАДОННА ЛИППИ
Из зала в зал плыла она,
Легка, прелестна и строга.
Едва заметная волна
Волос качала жемчуга.
Скандал забыт. И вихри гнева
Утихли. Дух ханжи убог.
Позируй же, святая дева,
Художнику – он тоже Бог!
Лукреция, бессмертье – в дар.
Твой лик сияет чистотой.
Не бойся слов, не бойся кар.
Художник – тоже брат святой.
Тебе за смелость – воздаянье:
Всегда своя в чужом сиянье.
«ЮДИФЬ» БОТТИЧЕЛЛИ
Всегда своя в чужом сиянье.
Во вражеском шатре – своя.
Молитва тайная твоя
Вливает силы. Покаянье
Пред Богом, но собой горда…
Цель стоит риска и труда.
Стальная, отдели, дуга,
От тела голову врага.
Ещё вчера призыв злодейский
Пророчил смерти торжество:
«Затопчем город Иудейский
Ногами войска моего».
И вдруг в шатёр сошла она –
С очередного полотна.
«СИЛА» БОТТИЧЕЛЛИ
С очередного полотна
Глаза печальные скосила
Сидящая на троне Сила,
В пурпурный плащ облачена.
Не принимаемы всерьёз,
Возникли слабости движенья –
Так зарождается броженье
Под кожей виноградных лоз.
Но вскоре… сок лозы – вино.
И, что есть слабость, что есть сила,
Уже понять нам не дано,
Поскольку всё – хмельно и мило.
И с трона Сила обаянья
Сходила в новом одеянье.
«КЛЕВЕТА» БОТТИЧЕЛЛИ
Сходила в новом одеянье
Заманчивая Клевета
С боттичеллийского холста,
Своё одобрив злодеянье.
Нагая Истина в отчаянье
Просила небо ей помочь,
И запоздалое Раскаянье
Чернело рясой, словно ночь.
Невежество и Подозренье
Шептали дружно: «Виноват».
Молил художник о прозреньи
Судьи, но царь был глуповат:
«Плати за то, что ты – спесив.
Вперёд, иную жизнь вкусив».
«ВЕСНА» БОТТИЧЕЛЛИ
Вперёд, иную жизнь вкусив.
Зовёт источник наслажденья,
Весенний сад, – он так красив! –
В нём символом высвобожденья
Три грации. И так легка
Походка босоногой Флоры.
На платье – дивные узоры,
И прелесть каждого цветка
Неповторима. У подола
Венков тосканских вьётся вязь.
И ускользает от Эола
Хлорида, Флорой становясь.
Весна – в цветочной панараме –
С её бесценными дарами.
«ЛУКРЕЦИЯ ПАНЧАТИКИ» БРОНЗИНО
С её бесценными дарами,
С неугомонными ветрами
Душевных бурь и гроз сердечных,
Любовь не может длиться вечно.
И лишь коварный медальон
Смущает надписью беспечно:
«Любовь продлится бесконечно» –
И не прервётся сладкий сон.
В её лице такая стужа!
Боится общества она,
И Божьей Матери, и мужа...
Придут иные времена!
Сотрут опасных тайн массив,
Оставив подписей курсив.
«ЭЛЕОНОРА ТОЛЕДСКАЯ» БРОНЗИНО
Оставив подписей курсив
(Соизволенья не спросив)
В волнáх парчи, в изгибах платья,
Певец любви, певец зачатья
И плодовитости, творец
Создáл не платье, а дворец,
Расписанный капеллы свод –
Такое платье не умрёт!
Глядят соседние картины
На блеск испанской паутины
И усмехаются в ответ.
Бесчисленных улыбок свет
В пленительном музее-храме
Невидимый – на каждой раме.
МАДОННА ДЕЛЬ САРТО
Невидимый на каждой раме
Таинственной надежды знак.
Судьба незримыми ветрами
Удачи развевает флаг.
И холст бросает в грязь и в тину,
К ногам красавицы своей,
Художник. Пропадай, картина!
Любовь внезапная сильней.
Друзья уверены: «Пасует!
Он у жены под каблуком».
Но кисть художника рисует
И улыбается тайком
Тому, о чём не скажешь вслух,
Вселив в картины странный дух.
«ФЛОРА» ТИЦИАНА
Вселив в картины странный дух
Цветенья, продолженья рода,
Весна господствует вокруг,
И оживляется природа.
И прядь распущенных волос
К груди стремится обнажённой,
А соблазнитель, плут прожжённый,
Не отвечает на вопрос:
«Когда же?» Но звено цепú –
Кольцо на пальчике у Флоры –
Ей тихо шепчет: «Потерпи
Чуть-чуть... недолго... очень скоро».
А если нет? Пугает сила
Присутствия того, что было.
«ВЕНЕРА УРБИНСКАЯ» ТИЦИАНА
Присутствия того, что было,
Не избежать. И не остыла
Горячка страстного огня –
Недаром смята простыня.
Призывны губы, плечи, ножки,
Косичек шёлковых венок,
Росинка жемчуга в серёжке
И ласковый щенок у ног.
Глаза и зори незабвенны.
Они бесстыдно откровенны.
Покуда томно гасли зори,
Манила чувственность во взоре;
Из-под бровей – тончайших дуг –
Распостранялась, как недуг.
«АЛЛЕГОРИЯ ГЕРАКЛА» ДОССО ДОССИ
Распостранялась, как недуг,
Насмешка слуг. Шуты-паяцы.
Униженным, им выпал вдруг
Счастливый повод посмеяться
Над тем, кто был силён и храбр.
Теперь – беспомощный и старый
Геракл – мишень абракадабр
Шутов властителей Феррары.
И та, чьи яблоки на блюде –
Сочны и полновесны груди,
Хотя ей было не смешно,
Была со всеми заодно.
Холодным взглядом оскорбила,
И неожиданно знобило.
«СВЯТАЯ ЮСТИНА» ВЕРОНЕЗЕ
И неожиданно знобило
Людей и ближние картины.
Кинжал дрожал. Груди Юстины
Коснулся и... её убила
Рукою мавра беса злоба.
У доброты есть два врага –
Заказчик и его слуга.
Сломить её пытались оба.
Но не смогли поставить точку,
Бессмертия души лишить.
Душа на небе будет жить.
Летит, покинув оболочку,
Былого плена тленный плед.
Лишь тихий шёпот ей вослед.
«МАРИЯ ТЕРЕЗА, ГРАФИНЯ ДЕ ШЕНШОН» ГОЙИ
Лишь тихий шёпот ей вослед,
Сопутствует печали вечной.
Идёт фортуны бессердечной
Заложница. Идёт предмет
Острот и сплетен беспощадных,
Бесцеремонных взоров жадных.
Очаровательна, прекрасна.
Плывёт легко, живёт напрасно.
Песнь лебединая пропета
Давно, в лучистый час рассвета.
Что за беда – бегут года?
Не жизнь – пустая череда.
В ней нет любви – в ней счастья нет.
«Вы уронили амулет».
АВТОПОРТРЕТ ЭЛИЗАБЕТ ВИЖЕ-ЛЕБРЁН
Вы уронили амулет,
Но чести Вы не уронили.
Виже-Лебрён, Элизабет!
В те времена, когда в горниле
Безумия народных масс
Пылал огонь (а свет погас!),
Вы кочевали, рисовали.
Вы на привале создавали.
«Картины – в печь, – решил народ, –
А королей – на эшафот».
Но всё равно, не унывая,
Неистребимая, живая,
Очарования полна,
Из зала в зал плыла она.
***
|
|
В ГАЛЕРЕЕ УФФИЦИ
Венок сонетов
МАГИСТРАЛ
Из зала в зал плыла она,
Всегда своя в чужом сиянье.
С очередного полотна
Сходила в новом одеянье.
Вперёд, иную жизнь вкусив!..
С её бесценными дарами,
Оставив подписей курсив –
Невидимый – на каждой раме.
Вселив в картины странный дух
Присутствия того, что было,
Распостранялась, как недуг,
И неожиданно знобило.
Лишь тихий шёпот ей вослед:
«Вы уронили амулет».
МАДОННА ЛИППИ
Из зала в зал плыла она,
Легка, прелестна и строга.
Едва заметная волна
Волос качала жемчуга.
Скандал забыт. И вихри гнева
Утихли. Дух ханжи убог.
Позируй же, святая дева,
Художнику – он тоже Бог!
Лукреция, бессмертье – в дар.
Твой лик сияет чистотой.
Не бойся слов, не бойся кар.
Художник – тоже брат святой.
Тебе за смелость – воздаянье:
Всегда своя в чужом сиянье.
«ЮДИФЬ» БОТТИЧЕЛЛИ
Всегда своя в чужом сиянье.
Во вражеском шатре – своя.
Молитва тайная твоя
Вливает силы. Покаянье
Пред Богом, но собой горда…
Цель стоит риска и труда.
Стальная, отдели, дуга,
От тела голову врага.
Ещё вчера призыв злодейский
Пророчил смерти торжество:
«Затопчем город Иудейский
Ногами войска моего».
И вдруг в шатёр сошла она –
С очередного полотна.
«СИЛА» БОТТИЧЕЛЛИ
С очередного полотна
Глаза печальные скосила
Сидящая на троне Сила,
В пурпурный плащ облачена.
Не принимаемы всерьёз,
Возникли слабости движенья –
Так зарождается броженье
Под кожей виноградных лоз.
Но вскоре… сок лозы – вино.
И, что есть слабость, что есть сила,
Уже понять нам не дано,
Поскольку всё – хмельно и мило.
И с трона Сила обаянья
Сходила в новом одеянье.
«КЛЕВЕТА» БОТТИЧЕЛЛИ
Сходила в новом одеянье
Заманчивая Клевета
С боттичеллийского холста,
Своё одобрив злодеянье.
Нагая Истина в отчаянье
Просила небо ей помочь,
И запоздалое Раскаянье
Чернело рясой, словно ночь.
Невежество и Подозренье
Шептали дружно: «Виноват».
Молил художник о прозреньи
Судьи, но царь был глуповат:
«Плати за то, что ты – спесив.
Вперёд, иную жизнь вкусив».
«ВЕСНА» БОТТИЧЕЛЛИ
Вперёд, иную жизнь вкусив.
Зовёт источник наслажденья,
Весенний сад, – он так красив! –
В нём символом высвобожденья
Три грации. И так легка
Походка босоногой Флоры.
На платье – дивные узоры,
И прелесть каждого цветка
Неповторима. У подола
Венков тосканских вьётся вязь.
И ускользает от Эола
Хлорида, Флорой становясь.
Весна – в цветочной панараме –
С её бесценными дарами.
«ЛУКРЕЦИЯ ПАНЧАТИКИ» БРОНЗИНО
С её бесценными дарами,
С неугомонными ветрами
Душевных бурь и гроз сердечных,
Любовь не может длиться вечно.
И лишь коварный медальон
Смущает надписью беспечно:
«Любовь продлится бесконечно» –
И не прервётся сладкий сон.
В её лице такая стужа!
Боится общества она,
И Божьей Матери, и мужа...
Придут иные времена!
Сотрут опасных тайн массив,
Оставив подписей курсив.
«ЭЛЕОНОРА ТОЛЕДСКАЯ» БРОНЗИНО
Оставив подписей курсив
(Соизволенья не спросив)
В волнáх парчи, в изгибах платья,
Певец любви, певец зачатья
И плодовитости, творец
Создáл не платье, а дворец,
Расписанный капеллы свод –
Такое платье не умрёт!
Глядят соседние картины
На блеск испанской паутины
И усмехаются в ответ.
Бесчисленных улыбок свет
В пленительном музее-храме
Невидимый – на каждой раме.
МАДОННА ДЕЛЬ САРТО
Невидимый на каждой раме
Таинственной надежды знак.
Судьба незримыми ветрами
Удачи развевает флаг.
И холст бросает в грязь и в тину,
К ногам красавицы своей,
Художник. Пропадай, картина!
Любовь внезапная сильней.
Друзья уверены: «Пасует!
Он у жены под каблуком».
Но кисть художника рисует
И улыбается тайком
Тому, о чём не скажешь вслух,
Вселив в картины странный дух.
«ФЛОРА» ТИЦИАНА
Вселив в картины странный дух
Цветенья, продолженья рода,
Весна господствует вокруг,
И оживляется природа.
И прядь распущенных волос
К груди стремится обнажённой,
А соблазнитель, плут прожжённый,
Не отвечает на вопрос:
«Когда же?» Но звено цепú –
Кольцо на пальчике у Флоры –
Ей тихо шепчет: «Потерпи
Чуть-чуть... недолго... очень скоро».
А если нет? Пугает сила
Присутствия того, что было.
«ВЕНЕРА УРБИНСКАЯ» ТИЦИАНА
Присутствия того, что было,
Не избежать. И не остыла
Горячка страстного огня –
Недаром смята простыня.
Призывны губы, плечи, ножки,
Косичек шёлковых венок,
Росинка жемчуга в серёжке
И ласковый щенок у ног.
Глаза и зори незабвенны.
Они бесстыдно откровенны.
Покуда томно гасли зори,
Манила чувственность во взоре;
Из-под бровей – тончайших дуг –
Распостранялась, как недуг.
«АЛЛЕГОРИЯ ГЕРАКЛА» ДОССО ДОССИ
Распостранялась, как недуг,
Насмешка слуг. Шуты-паяцы.
Униженным, им выпал вдруг
Счастливый повод посмеяться
Над тем, кто был силён и храбр.
Теперь – беспомощный и старый
Геракл – мишень абракадабр
Шутов властителей Феррары.
И та, чьи яблоки на блюде –
Сочны и полновесны груди,
Хотя ей было не смешно,
Была со всеми заодно.
Холодным взглядом оскорбила,
И неожиданно знобило.
«СВЯТАЯ ЮСТИНА» ВЕРОНЕЗЕ
И неожиданно знобило
Людей и ближние картины.
Кинжал дрожал. Груди Юстины
Коснулся и... её убила
Рукою мавра беса злоба.
У доброты есть два врага –
Заказчик и его слуга.
Сломить её пытались оба.
Но не смогли поставить точку,
Бессмертия души лишить.
Душа на небе будет жить.
Летит, покинув оболочку,
Былого плена тленный плед.
Лишь тихий шёпот ей вослед.
«МАРИЯ ТЕРЕЗА, ГРАФИНЯ ДЕ ШЕНШОН» ГОЙИ
Лишь тихий шёпот ей вослед,
Сопутствует печали вечной.
Идёт фортуны бессердечной
Заложница. Идёт предмет
Острот и сплетен беспощадных,
Бесцеремонных взоров жадных.
Очаровательна, прекрасна.
Плывёт легко, живёт напрасно.
Песнь лебединая пропета
Давно, в лучистый час рассвета.
Что за беда – бегут года?
Не жизнь – пустая череда.
В ней нет любви – в ней счастья нет.
«Вы уронили амулет».
АВТОПОРТРЕТ ЭЛИЗАБЕТ ВИЖЕ-ЛЕБРЁН
Вы уронили амулет,
Но чести Вы не уронили.
Виже-Лебрён, Элизабет!
В те времена, когда в горниле
Безумия народных масс
Пылал огонь (а свет погас!),
Вы кочевали, рисовали.
Вы на привале создавали.
«Картины – в печь, – решил народ, –
А королей – на эшафот».
Но всё равно, не унывая,
Неистребимая, живая,
Очарования полна,
Из зала в зал плыла она.
***
|
|
В ГАЛЕРЕЕ УФФИЦИ
Венок сонетов
МАГИСТРАЛ
Из зала в зал плыла она,
Всегда своя в чужом сиянье.
С очередного полотна
Сходила в новом одеянье.
Вперёд, иную жизнь вкусив!..
С её бесценными дарами,
Оставив подписей курсив –
Невидимый – на каждой раме.
Вселив в картины странный дух
Присутствия того, что было,
Распостранялась, как недуг,
И неожиданно знобило.
Лишь тихий шёпот ей вослед:
«Вы уронили амулет».
МАДОННА ЛИППИ
Из зала в зал плыла она,
Легка, прелестна и строга.
Едва заметная волна
Волос качала жемчуга.
Скандал забыт. И вихри гнева
Утихли. Дух ханжи убог.
Позируй же, святая дева,
Художнику – он тоже Бог!
Лукреция, бессмертье – в дар.
Твой лик сияет чистотой.
Не бойся слов, не бойся кар.
Художник – тоже брат святой.
Тебе за смелость – воздаянье:
Всегда своя в чужом сиянье.
«ЮДИФЬ» БОТТИЧЕЛЛИ
Всегда своя в чужом сиянье.
Во вражеском шатре – своя.
Молитва тайная твоя
Вливает силы. Покаянье
Пред Богом, но собой горда…
Цель стоит риска и труда.
Стальная, отдели, дуга,
От тела голову врага.
Ещё вчера призыв злодейский
Пророчил смерти торжество:
«Затопчем город Иудейский
Ногами войска моего».
И вдруг в шатёр сошла она –
С очередного полотна.
«СИЛА» БОТТИЧЕЛЛИ
С очередного полотна
Глаза печальные скосила
Сидящая на троне Сила,
В пурпурный плащ облачена.
Не принимаемы всерьёз,
Возникли слабости движенья –
Так зарождается броженье
Под кожей виноградных лоз.
Но вскоре… сок лозы – вино.
И, что есть слабость, что есть сила,
Уже понять нам не дано,
Поскольку всё – хмельно и мило.
И с трона Сила обаянья
Сходила в новом одеянье.
«КЛЕВЕТА» БОТТИЧЕЛЛИ
Сходила в новом одеянье
Заманчивая Клевета
С боттичеллийского холста,
Своё одобрив злодеянье.
Нагая Истина в отчаянье
Просила небо ей помочь,
И запоздалое Раскаянье
Чернело рясой, словно ночь.
Невежество и Подозренье
Шептали дружно: «Виноват».
Молил художник о прозреньи
Судьи, но царь был глуповат:
«Плати за то, что ты – спесив.
Вперёд, иную жизнь вкусив».
«ВЕСНА» БОТТИЧЕЛЛИ
Вперёд, иную жизнь вкусив.
Зовёт источник наслажденья,
Весенний сад, – он так красив! –
В нём символом высвобожденья
Три грации. И так легка
Походка босоногой Флоры.
На платье – дивные узоры,
И прелесть каждого цветка
Неповторима. У подола
Венков тосканских вьётся вязь.
И ускользает от Эола
Хлорида, Флорой становясь.
Весна – в цветочной панараме –
С её бесценными дарами.
«ЛУКРЕЦИЯ ПАНЧАТИКИ» БРОНЗИНО
С её бесценными дарами,
С неугомонными ветрами
Душевных бурь и гроз сердечных,
Любовь не может длиться вечно.
И лишь коварный медальон
Смущает надписью беспечно:
«Любовь продлится бесконечно» –
И не прервётся сладкий сон.
В её лице такая стужа!
Боится общества она,
И Божьей Матери, и мужа...
Придут иные времена!
Сотрут опасных тайн массив,
Оставив подписей курсив.
«ЭЛЕОНОРА ТОЛЕДСКАЯ» БРОНЗИНО
Оставив подписей курсив
(Соизволенья не спросив)
В волнáх парчи, в изгибах платья,
Певец любви, певец зачатья
И плодовитости, творец
Создáл не платье, а дворец,
Расписанный капеллы свод –
Такое платье не умрёт!
Глядят соседние картины
На блеск испанской паутины
И усмехаются в ответ.
Бесчисленных улыбок свет
В пленительном музее-храме
Невидимый – на каждой раме.
МАДОННА ДЕЛЬ САРТО
Невидимый на каждой раме
Таинственной надежды знак.
Судьба незримыми ветрами
Удачи развевает флаг.
И холст бросает в грязь и в тину,
К ногам красавицы своей,
Художник. Пропадай, картина!
Любовь внезапная сильней.
Друзья уверены: «Пасует!
Он у жены под каблуком».
Но кисть художника рисует
И улыбается тайком
Тому, о чём не скажешь вслух,
Вселив в картины странный дух.
«ФЛОРА» ТИЦИАНА
Вселив в картины странный дух
Цветенья, продолженья рода,
Весна господствует вокруг,
И оживляется природа.
И прядь распущенных волос
К груди стремится обнажённой,
А соблазнитель, плут прожжённый,
Не отвечает на вопрос:
«Когда же?» Но звено цепú –
Кольцо на пальчике у Флоры –
Ей тихо шепчет: «Потерпи
Чуть-чуть... недолго... очень скоро».
А если нет? Пугает сила
Присутствия того, что было.
«ВЕНЕРА УРБИНСКАЯ» ТИЦИАНА
Присутствия того, что было,
Не избежать. И не остыла
Горячка страстного огня –
Недаром смята простыня.
Призывны губы, плечи, ножки,
Косичек шёлковых венок,
Росинка жемчуга в серёжке
И ласковый щенок у ног.
Глаза и зори незабвенны.
Они бесстыдно откровенны.
Покуда томно гасли зори,
Манила чувственность во взоре;
Из-под бровей – тончайших дуг –
Распостранялась, как недуг.
«АЛЛЕГОРИЯ ГЕРАКЛА» ДОССО ДОССИ
Распостранялась, как недуг,
Насмешка слуг. Шуты-паяцы.
Униженным, им выпал вдруг
Счастливый повод посмеяться
Над тем, кто был силён и храбр.
Теперь – беспомощный и старый
Геракл – мишень абракадабр
Шутов властителей Феррары.
И та, чьи яблоки на блюде –
Сочны и полновесны груди,
Хотя ей было не смешно,
Была со всеми заодно.
Холодным взглядом оскорбила,
И неожиданно знобило.
«СВЯТАЯ ЮСТИНА» ВЕРОНЕЗЕ
И неожиданно знобило
Людей и ближние картины.
Кинжал дрожал. Груди Юстины
Коснулся и... её убила
Рукою мавра беса злоба.
У доброты есть два врага –
Заказчик и его слуга.
Сломить её пытались оба.
Но не смогли поставить точку,
Бессмертия души лишить.
Душа на небе будет жить.
Летит, покинув оболочку,
Былого плена тленный плед.
Лишь тихий шёпот ей вослед.
«МАРИЯ ТЕРЕЗА, ГРАФИНЯ ДЕ ШЕНШОН» ГОЙИ
Лишь тихий шёпот ей вослед,
Сопутствует печали вечной.
Идёт фортуны бессердечной
Заложница. Идёт предмет
Острот и сплетен беспощадных,
Бесцеремонных взоров жадных.
Очаровательна, прекрасна.
Плывёт легко, живёт напрасно.
Песнь лебединая пропета
Давно, в лучистый час рассвета.
Что за беда – бегут года?
Не жизнь – пустая череда.
В ней нет любви – в ней счастья нет.
«Вы уронили амулет».
АВТОПОРТРЕТ ЭЛИЗАБЕТ ВИЖЕ-ЛЕБРЁН
Вы уронили амулет,
Но чести Вы не уронили.
Виже-Лебрён, Элизабет!
В те времена, когда в горниле
Безумия народных масс
Пылал огонь (а свет погас!),
Вы кочевали, рисовали.
Вы на привале создавали.
«Картины – в печь, – решил народ, –
А королей – на эшафот».
Но всё равно, не унывая,
Неистребимая, живая,
Очарования полна,
Из зала в зал плыла она.
***
|
|
В ГАЛЕРЕЕ УФФИЦИ
Венок сонетов
МАГИСТРАЛ
Из зала в зал плыла она,
Всегда своя в чужом сиянье.
С очередного полотна
Сходила в новом одеянье.
Вперёд, иную жизнь вкусив!..
С её бесценными дарами,
Оставив подписей курсив –
Невидимый – на каждой раме.
Вселив в картины странный дух
Присутствия того, что было,
Распостранялась, как недуг,
И неожиданно знобило.
Лишь тихий шёпот ей вослед:
«Вы уронили амулет».
МАДОННА ЛИППИ
Из зала в зал плыла она,
Легка, прелестна и строга.
Едва заметная волна
Волос качала жемчуга.
Скандал забыт. И вихри гнева
Утихли. Дух ханжи убог.
Позируй же, святая дева,
Художнику – он тоже Бог!
Лукреция, бессмертье – в дар.
Твой лик сияет чистотой.
Не бойся слов, не бойся кар.
Художник – тоже брат святой.
Тебе за смелость – воздаянье:
Всегда своя в чужом сиянье.
«ЮДИФЬ» БОТТИЧЕЛЛИ
Всегда своя в чужом сиянье.
Во вражеском шатре – своя.
Молитва тайная твоя
Вливает силы. Покаянье
Пред Богом, но собой горда…
Цель стоит риска и труда.
Стальная, отдели, дуга,
От тела голову врага.
Ещё вчера призыв злодейский
Пророчил смерти торжество:
«Затопчем город Иудейский
Ногами войска моего».
И вдруг в шатёр сошла она –
С очередного полотна.
«СИЛА» БОТТИЧЕЛЛИ
С очередного полотна
Глаза печальные скосила
Сидящая на троне Сила,
В пурпурный плащ облачена.
Не принимаемы всерьёз,
Возникли слабости движенья –
Так зарождается броженье
Под кожей виноградных лоз.
Но вскоре… сок лозы – вино.
И, что есть слабость, что есть сила,
Уже понять нам не дано,
Поскольку всё – хмельно и мило.
И с трона Сила обаянья
Сходила в новом одеянье.
«КЛЕВЕТА» БОТТИЧЕЛЛИ
Сходила в новом одеянье
Заманчивая Клевета
С боттичеллийского холста,
Своё одобрив злодеянье.
Нагая Истина в отчаянье
Просила небо ей помочь,
И запоздалое Раскаянье
Чернело рясой, словно ночь.
Невежество и Подозренье
Шептали дружно: «Виноват».
Молил художник о прозреньи
Судьи, но царь был глуповат:
«Плати за то, что ты – спесив.
Вперёд, иную жизнь вкусив».
«ВЕСНА» БОТТИЧЕЛЛИ
Вперёд, иную жизнь вкусив.
Зовёт источник наслажденья,
Весенний сад, – он так красив! –
В нём символом высвобожденья
Три грации. И так легка
Походка босоногой Флоры.
На платье – дивные узоры,
И прелесть каждого цветка
Неповторима. У подола
Венков тосканских вьётся вязь.
И ускользает от Эола
Хлорида, Флорой становясь.
Весна – в цветочной панараме –
С её бесценными дарами.
«ЛУКРЕЦИЯ ПАНЧАТИКИ» БРОНЗИНО
С её бесценными дарами,
С неугомонными ветрами
Душевных бурь и гроз сердечных,
Любовь не может длиться вечно.
И лишь коварный медальон
Смущает надписью беспечно:
«Любовь продлится бесконечно» –
И не прервётся сладкий сон.
В её лице такая стужа!
Боится общества она,
И Божьей Матери, и мужа...
Придут иные времена!
Сотрут опасных тайн массив,
Оставив подписей курсив.
«ЭЛЕОНОРА ТОЛЕДСКАЯ» БРОНЗИНО
Оставив подписей курсив
(Соизволенья не спросив)
В волнáх парчи, в изгибах платья,
Певец любви, певец зачатья
И плодовитости, творец
Создáл не платье, а дворец,
Расписанный капеллы свод –
Такое платье не умрёт!
Глядят соседние картины
На блеск испанской паутины
И усмехаются в ответ.
Бесчисленных улыбок свет
В пленительном музее-храме
Невидимый – на каждой раме.
МАДОННА ДЕЛЬ САРТО
Невидимый на каждой раме
Таинственной надежды знак.
Судьба незримыми ветрами
Удачи развевает флаг.
И холст бросает в грязь и в тину,
К ногам красавицы своей,
Художник. Пропадай, картина!
Любовь внезапная сильней.
Друзья уверены: «Пасует!
Он у жены под каблуком».
Но кисть художника рисует
И улыбается тайком
Тому, о чём не скажешь вслух,
Вселив в картины странный дух.
«ФЛОРА» ТИЦИАНА
Вселив в картины странный дух
Цветенья, продолженья рода,
Весна господствует вокруг,
И оживляется природа.
И прядь распущенных волос
К груди стремится обнажённой,
А соблазнитель, плут прожжённый,
Не отвечает на вопрос:
«Когда же?» Но звено цепú –
Кольцо на пальчике у Флоры –
Ей тихо шепчет: «Потерпи
Чуть-чуть... недолго... очень скоро».
А если нет? Пугает сила
Присутствия того, что было.
«ВЕНЕРА УРБИНСКАЯ» ТИЦИАНА
Присутствия того, что было,
Не избежать. И не остыла
Горячка страстного огня –
Недаром смята простыня.
Призывны губы, плечи, ножки,
Косичек шёлковых венок,
Росинка жемчуга в серёжке
И ласковый щенок у ног.
Глаза и зори незабвенны.
Они бесстыдно откровенны.
Покуда томно гасли зори,
Манила чувственность во взоре;
Из-под бровей – тончайших дуг –
Распостранялась, как недуг.
«АЛЛЕГОРИЯ ГЕРАКЛА» ДОССО ДОССИ
Распостранялась, как недуг,
Насмешка слуг. Шуты-паяцы.
Униженным, им выпал вдруг
Счастливый повод посмеяться
Над тем, кто был силён и храбр.
Теперь – беспомощный и старый
Геракл – мишень абракадабр
Шутов властителей Феррары.
И та, чьи яблоки на блюде –
Сочны и полновесны груди,
Хотя ей было не смешно,
Была со всеми заодно.
Холодным взглядом оскорбила,
И неожиданно знобило.
«СВЯТАЯ ЮСТИНА» ВЕРОНЕЗЕ
И неожиданно знобило
Людей и ближние картины.
Кинжал дрожал. Груди Юстины
Коснулся и... её убила
Рукою мавра беса злоба.
У доброты есть два врага –
Заказчик и его слуга.
Сломить её пытались оба.
Но не смогли поставить точку,
Бессмертия души лишить.
Душа на небе будет жить.
Летит, покинув оболочку,
Былого плена тленный плед.
Лишь тихий шёпот ей вослед.
«МАРИЯ ТЕРЕЗА, ГРАФИНЯ ДЕ ШЕНШОН» ГОЙИ
Лишь тихий шёпот ей вослед,
Сопутствует печали вечной.
Идёт фортуны бессердечной
Заложница. Идёт предмет
Острот и сплетен беспощадных,
Бесцеремонных взоров жадных.
Очаровательна, прекрасна.
Плывёт легко, живёт напрасно.
Песнь лебединая пропета
Давно, в лучистый час рассвета.
Что за беда – бегут года?
Не жизнь – пустая череда.
В ней нет любви – в ней счастья нет.
«Вы уронили амулет».
АВТОПОРТРЕТ ЭЛИЗАБЕТ ВИЖЕ-ЛЕБРЁН
Вы уронили амулет,
Но чести Вы не уронили.
Виже-Лебрён, Элизабет!
В те времена, когда в горниле
Безумия народных масс
Пылал огонь (а свет погас!),
Вы кочевали, рисовали.
Вы на привале создавали.
«Картины – в печь, – решил народ, –
А королей – на эшафот».
Но всё равно, не унывая,
Неистребимая, живая,
Очарования полна,
Из зала в зал плыла она.
***
|
|
