Связь времён

Гимнастика

Сценка в Нью-Йорке

* * *

Мастерская, мольберт, кровать,

за окном – глубокая ночь.

Мне мысли мешают спать,

хоть я и гоню их прочь.

В мысли всё об одном:

за что мне держать ответ?

За то, что мало со злом

боролся в расцвете лет?

За то, что мало любил

и не был способен дерзать?

За то, что всю жизнь творил,

чтоб что-то себе доказать?

Мастерская, мольберт, кровать,

а в окне уже стало светлее...

Вот теперь я могу поспать –

утро вчера мудренее.

* * *

(Вокруг Пулково осенью 2002 года горел торф)

Ты встретил меня горьким запахом гари,

о, Ленинград-Петербург,

ранней осенью этого странного года.

Ты – старый супруг, стара и супруга твоя,

имя которой – Нева...

Триста лет вы прожили вместе –

от блеска имперской столицы

до коммунальных квартир,

от пышных балов – до блокады, голода, смерти –

всё вы прошли вдвоем, всё стерпели, всё победили.

Но грусти налет лежит на тебе,

о, Ленинград-Петербург.

В печальной красе встретишь ты

свой юбилей...

Слава тебе, город роскоши и нищеты,

город побед и страданий,

город белых ночей и любви!

* * *

Петербургу

Ты встретил меня холодным дождем,

но ты прошептал: давай подождем.

К утру, наконец, моросить перестало,

сквозь тучи солнце вдруг засияло

и город печальный ему улыбнулся,

как будто от тяжкой дремоты очнулся.

Город прекрасный с тяжелой судьбою,

где бы я ни жил – ты рядом со мною.

ІІ

Ты посетил многие страны,

ты видел моря, пляжи и пальмы,

горы, озера и океаны,

но все они для тебя театральны.

Петербургский же холод и слякоть,

они – твоей русской души кусочек,

они – как черного хлеба мякоть

как крепкого русского чая глоточек.

* * *

Москва в начале ноября –

уж выпал снег и он не тает,

одеждой чистой покрывает

он город, как бы говоря:

времен лихих бесчеловечность

я скрою, восхвалив красу,

в объятьях снежных я несу

и день сегодняшний. И вечность.

* * *

Когда выпадает снег

на земле наступает покой,

будто жизни стремительный бег

остановлен снежной рукой.

Снег и собачий лай

тишину нарушают порой,

и с улыбкой святой Николай

любуется русской зимой.

* * *

И беден тот, кто сам полуживой

У тени милостыни просит.

О. Мандельштам

Я под ноги себе смотрю

и вижу свою тень,

мы с ней вдвоем, как парочка гуляем.

Куда бы я ни шел, она всегда со мною.

Я руку подниму – она мне вторит.

Иногда

я с ней играю: вдруг

я круто провернусь и двигаюсь назад.

Ее как будто нет, но я-то знаю:

она идет за мной и надо мной смеется.

Мы входим в дом, на лестнице темно,

ее опять не видно.

Я захожу в квартиру, зажигаю свет –

и вдруг она со мною!

Долго сидим мы молча.

Час уж поздний, пора ложиться спать.

Я лампу потушил, мы в полной темноте.

Но, лежа на боку, я знаю:

она, лицом ко мне, лежит со мною рядом.

Как это хорошо: я не один.

Она – вот чудеса – меня немножко греет!

* * *

Жаль будет Багдада – красивый город.

Князь Алексей Павлович Щербатов в беседе, 2002 год

Багдад – этот город

судьбе не рад.

Багдад, где бомбы и взрывы

покрыли его, как нарывы,

где с кровью смешан песок,

где пуля ищет висок,

где в развалинах воют старухи

и над трупами кружатся

И горько рыдает пустыня:

«О, люди, и их гордыня!»

2004

* * *

Я ухожу их мира четких форм

в мир смутных очертаний,

где нет ни ясных норм,

ни творческих дерзаний.

Но я безмерно рад,

что был когда-то зрячим,

что видел и творил

по мере моих малых сил,

пока Господь меня не попросил

уйти в мир смутных очертаний,

где всё двоится и плывет,

но, как и раньше, манит и зовет.

* * *

Мы – "вторая волна",

мы испытали сполна

все тяжести нашей эпохи,

мы слышали стоны и вздохи,

мы знали геройства, падения,

страх гибели, жажду спасения.

А теперь кистью и словом

мы пишем о вечном и новом,

о будущем и о далеком,

глядя прозревшим оком.

Но это не наша заслуга,

это судьбы услуга,

ведь мы ее дети,

в ее попавшие сети.

2012

* * *

Мастерская, мольберт, кровать,

за окном – глубокая ночь.

Мне мысли мешают спать,

хоть я и гоню их прочь.

В мысли всё об одном:

за что мне держать ответ?

За то, что мало со злом

боролся в расцвете лет?

За то, что мало любил

и не был способен дерзать?

За то, что всю жизнь творил,

чтоб что-то себе доказать?

Мастерская, мольберт, кровать,

а в окне уже стало светлее...

Вот теперь я могу поспать –

утро вчера мудренее.

* * *

(Вокруг Пулково осенью 2002 года горел торф)

Ты встретил меня горьким запахом гари,

о, Ленинград-Петербург,

ранней осенью этого странного года.

Ты – старый супруг, стара и супруга твоя,

имя которой – Нева...

Триста лет вы прожили вместе –

от блеска имперской столицы

до коммунальных квартир,

от пышных балов – до блокады, голода, смерти –

всё вы прошли вдвоем, всё стерпели, всё победили.

Но грусти налет лежит на тебе,

о, Ленинград-Петербург.

В печальной красе встретишь ты

свой юбилей...

Слава тебе, город роскоши и нищеты,

город побед и страданий,

город белых ночей и любви!

* * *

Петербургу

Ты встретил меня холодным дождем,

но ты прошептал: давай подождем.

К утру, наконец, моросить перестало,

сквозь тучи солнце вдруг засияло

и город печальный ему улыбнулся,

как будто от тяжкой дремоты очнулся.

Город прекрасный с тяжелой судьбою,

где бы я ни жил – ты рядом со мною.

ІІ

Ты посетил многие страны,

ты видел моря, пляжи и пальмы,

горы, озера и океаны,

но все они для тебя театральны.

Петербургский же холод и слякоть,

они – твоей русской души кусочек,

они – как черного хлеба мякоть

как крепкого русского чая глоточек.

* * *

Москва в начале ноября –

уж выпал снег и он не тает,

одеждой чистой покрывает

он город, как бы говоря:

времен лихих бесчеловечность

я скрою, восхвалив красу,

в объятьях снежных я несу

и день сегодняшний. И вечность.

* * *

Когда выпадает снег

на земле наступает покой,

будто жизни стремительный бег

остановлен снежной рукой.

Снег и собачий лай

тишину нарушают порой,

и с улыбкой святой Николай

любуется русской зимой.

* * *

И беден тот, кто сам полуживой

У тени милостыни просит.

О. Мандельштам

Я под ноги себе смотрю

и вижу свою тень,

мы с ней вдвоем, как парочка гуляем.

Куда бы я ни шел, она всегда со мною.

Я руку подниму – она мне вторит.

Иногда

я с ней играю: вдруг

я круто провернусь и двигаюсь назад.

Ее как будто нет, но я-то знаю:

она идет за мной и надо мной смеется.

Мы входим в дом, на лестнице темно,

ее опять не видно.

Я захожу в квартиру, зажигаю свет –

и вдруг она со мною!

Долго сидим мы молча.

Час уж поздний, пора ложиться спать.

Я лампу потушил, мы в полной темноте.

Но, лежа на боку, я знаю:

она, лицом ко мне, лежит со мною рядом.

Как это хорошо: я не один.

Она – вот чудеса – меня немножко греет!

* * *

Жаль будет Багдада – красивый город.

Князь Алексей Павлович Щербатов в беседе, 2002 год

Багдад – этот город

судьбе не рад.

Багдад, где бомбы и взрывы

покрыли его, как нарывы,

где с кровью смешан песок,

где пуля ищет висок,

где в развалинах воют старухи

и над трупами кружатся

И горько рыдает пустыня:

«О, люди, и их гордыня!»

2004

* * *

Я ухожу их мира четких форм

в мир смутных очертаний,

где нет ни ясных норм,

ни творческих дерзаний.

Но я безмерно рад,

что был когда-то зрячим,

что видел и творил

по мере моих малых сил,

пока Господь меня не попросил

уйти в мир смутных очертаний,

где всё двоится и плывет,

но, как и раньше, манит и зовет.

* * *

Мы – "вторая волна",

мы испытали сполна

все тяжести нашей эпохи,

мы слышали стоны и вздохи,

мы знали геройства, падения,

страх гибели, жажду спасения.

А теперь кистью и словом

мы пишем о вечном и новом,

о будущем и о далеком,

глядя прозревшим оком.

Но это не наша заслуга,

это судьбы услуга,

ведь мы ее дети,

в ее попавшие сети.

2012

* * *

Мастерская, мольберт, кровать,

за окном – глубокая ночь.

Мне мысли мешают спать,

хоть я и гоню их прочь.

В мысли всё об одном:

за что мне держать ответ?

За то, что мало со злом

боролся в расцвете лет?

За то, что мало любил

и не был способен дерзать?

За то, что всю жизнь творил,

чтоб что-то себе доказать?

Мастерская, мольберт, кровать,

а в окне уже стало светлее...

Вот теперь я могу поспать –

утро вчера мудренее.

* * *

(Вокруг Пулково осенью 2002 года горел торф)

Ты встретил меня горьким запахом гари,

о, Ленинград-Петербург,

ранней осенью этого странного года.

Ты – старый супруг, стара и супруга твоя,

имя которой – Нева...

Триста лет вы прожили вместе –

от блеска имперской столицы

до коммунальных квартир,

от пышных балов – до блокады, голода, смерти –

всё вы прошли вдвоем, всё стерпели, всё победили.

Но грусти налет лежит на тебе,

о, Ленинград-Петербург.

В печальной красе встретишь ты

свой юбилей...

Слава тебе, город роскоши и нищеты,

город побед и страданий,

город белых ночей и любви!

* * *

Петербургу

Ты встретил меня холодным дождем,

но ты прошептал: давай подождем.

К утру, наконец, моросить перестало,

сквозь тучи солнце вдруг засияло

и город печальный ему улыбнулся,

как будто от тяжкой дремоты очнулся.

Город прекрасный с тяжелой судьбою,

где бы я ни жил – ты рядом со мною.

ІІ

Ты посетил многие страны,

ты видел моря, пляжи и пальмы,

горы, озера и океаны,

но все они для тебя театральны.

Петербургский же холод и слякоть,

они – твоей русской души кусочек,

они – как черного хлеба мякоть

как крепкого русского чая глоточек.

* * *

Москва в начале ноября –

уж выпал снег и он не тает,

одеждой чистой покрывает

он город, как бы говоря:

времен лихих бесчеловечность

я скрою, восхвалив красу,

в объятьях снежных я несу

и день сегодняшний. И вечность.

* * *

Когда выпадает снег

на земле наступает покой,

будто жизни стремительный бег

остановлен снежной рукой.

Снег и собачий лай

тишину нарушают порой,

и с улыбкой святой Николай

любуется русской зимой.

* * *

И беден тот, кто сам полуживой

У тени милостыни просит.

О. Мандельштам

Я под ноги себе смотрю

и вижу свою тень,

мы с ней вдвоем, как парочка гуляем.

Куда бы я ни шел, она всегда со мною.

Я руку подниму – она мне вторит.

Иногда

я с ней играю: вдруг

я круто провернусь и двигаюсь назад.

Ее как будто нет, но я-то знаю:

она идет за мной и надо мной смеется.

Мы входим в дом, на лестнице темно,

ее опять не видно.

Я захожу в квартиру, зажигаю свет –

и вдруг она со мною!

Долго сидим мы молча.

Час уж поздний, пора ложиться спать.

Я лампу потушил, мы в полной темноте.

Но, лежа на боку, я знаю:

она, лицом ко мне, лежит со мною рядом.

Как это хорошо: я не один.

Она – вот чудеса – меня немножко греет!

* * *

Жаль будет Багдада – красивый город.

Князь Алексей Павлович Щербатов в беседе, 2002 год

Багдад – этот город

судьбе не рад.

Багдад, где бомбы и взрывы

покрыли его, как нарывы,

где с кровью смешан песок,

где пуля ищет висок,

где в развалинах воют старухи

и над трупами кружатся

И горько рыдает пустыня:

«О, люди, и их гордыня!»

2004

* * *

Я ухожу их мира четких форм

в мир смутных очертаний,

где нет ни ясных норм,

ни творческих дерзаний.

Но я безмерно рад,

что был когда-то зрячим,

что видел и творил

по мере моих малых сил,

пока Господь меня не попросил

уйти в мир смутных очертаний,

где всё двоится и плывет,

но, как и раньше, манит и зовет.

* * *

Мы – "вторая волна",

мы испытали сполна

все тяжести нашей эпохи,

мы слышали стоны и вздохи,

мы знали геройства, падения,

страх гибели, жажду спасения.

А теперь кистью и словом

мы пишем о вечном и новом,

о будущем и о далеком,

глядя прозревшим оком.

Но это не наша заслуга,

это судьбы услуга,

ведь мы ее дети,

в ее попавшие сети.

2012

2013-Голлербах, Сергей

И ЕЩЕ СТИХИ,

НАВЕЯННЫЕ ВСТРЕЧЕЙ с МОСКВОЙ в 2013 году

* * *

Москва, Таганка, вечер. Посмотрев в окно,

я вижу, как прохожие бредут куда-то. Всё равно,

спешить ведь некуда… Не лучше ль Божьей воле

отдаться в руки, только Он тебя избавит от мирской юдоли.

Поэтому, на всякий случай сумку прихватив,

бредет раб Божий и Всевышнего благодарит за то, что жив.

* * *

Я помню вас, косые переулки,

домишки в два окна и ветхие заборы,

поросшие травой глухие закоулки,

всё, что теперь так оскорбляет взоры,

но вы – свидетели той правды бытия,

в которой тяги нет к поверхностным красотам,

ведь должен был бы быть и я

там, среди вас, за первым поворотом.

Счастливый случай мне, однако, предложил

иную жизнь, от вас далече,

я взял ее, но вас не позабыл,

как не забыл и прелесть русской речи.

С тех пор прошли десятки лет,

Но вы становитесь мне ближе и дороже,

так прошлого вас озаряет мягкий свет,

а в нем и я, на время, становлюсь моложе.

ГОЛЛЕРБАХ, Сергей Львович, Нью-Йорк. Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 году в Детском Селе. На Западе с 1942 года. Автор нескольких книг, включая: «Свет прямой и отраженный», 2003; «Нью-Йоркский блокнот», 2013. Член Американской Национальной Академии Художеств, Американского Общества Акварелистов и др. Представлен во многих музеях и галереях США и Европы.

2013-Голлербах, Сергей

И ЕЩЕ СТИХИ,

НАВЕЯННЫЕ ВСТРЕЧЕЙ с МОСКВОЙ в 2013 году

* * *

Москва, Таганка, вечер. Посмотрев в окно,

я вижу, как прохожие бредут куда-то. Всё равно,

спешить ведь некуда… Не лучше ль Божьей воле

отдаться в руки, только Он тебя избавит от мирской юдоли.

Поэтому, на всякий случай сумку прихватив,

бредет раб Божий и Всевышнего благодарит за то, что жив.

* * *

Я помню вас, косые переулки,

домишки в два окна и ветхие заборы,

поросшие травой глухие закоулки,

всё, что теперь так оскорбляет взоры,

но вы – свидетели той правды бытия,

в которой тяги нет к поверхностным красотам,

ведь должен был бы быть и я

там, среди вас, за первым поворотом.

Счастливый случай мне, однако, предложил

иную жизнь, от вас далече,

я взял ее, но вас не позабыл,

как не забыл и прелесть русской речи.

С тех пор прошли десятки лет,

Но вы становитесь мне ближе и дороже,

так прошлого вас озаряет мягкий свет,

а в нем и я, на время, становлюсь моложе.

2013-Голлербах, Сергей

И ЕЩЕ СТИХИ,

НАВЕЯННЫЕ ВСТРЕЧЕЙ с МОСКВОЙ в 2013 году

* * *

Москва, Таганка, вечер. Посмотрев в окно,

я вижу, как прохожие бредут куда-то. Всё равно,

спешить ведь некуда… Не лучше ль Божьей воле

отдаться в руки, только Он тебя избавит от мирской юдоли.

Поэтому, на всякий случай сумку прихватив,

бредет раб Божий и Всевышнего благодарит за то, что жив.

* * *

Я помню вас, косые переулки,

домишки в два окна и ветхие заборы,

поросшие травой глухие закоулки,

всё, что теперь так оскорбляет взоры,

но вы – свидетели той правды бытия,

в которой тяги нет к поверхностным красотам,

ведь должен был бы быть и я

там, среди вас, за первым поворотом.

Счастливый случай мне, однако, предложил

иную жизнь, от вас далече,

я взял ее, но вас не позабыл,

как не забыл и прелесть русской речи.

С тех пор прошли десятки лет,

Но вы становитесь мне ближе и дороже,

так прошлого вас озаряет мягкий свет,

а в нем и я, на время, становлюсь моложе.

2013-Голлербах, Сергей

Автопортрет

Художник

Двое

Бомж

Женщина с ребенком

2013-Голлербах, Сергей

Автопортрет

Художник

Двое

Бомж

Женщина с ребенком

2013-Голлербах, Сергей

Автопортрет

Художник

Двое

Бомж

Женщина с ребенком

2014-Сергрй ГОЛЛЕРБАХ

ТАНЕЦ ШАМИЛЯ

Мне было тогда лет семь, а ей, пожалуй, около девяти.

Звали ее Галочка, со своими родителями она приехала в Детское Село, где мы жили, из Пятигорска. Я уже знал тогда, что Пятигорск находится на Кавказе, где высокие горы и где живет особенные люди. И, действительно, Галочка отличалась от нас, белобрысой, светлоглазой детворы Северо-Западной части России. Смугленькая, с карими глазами и темными волосами, она слегка прихрамывала на левую ножку, но была всегда весела, предприимчива и сразу же стала вожаком нашей маленькой группы мальчиков и девочек. «Ребята, я вам сейчас станцую танец Шамиля». Взяв цветной платочек, Галочка махнула им и стала медленно приседать. Сев на землю и плавно раскачиваясь в ту и другую сторону, она поводила платочком над головой. Такой девочки и такого танца я никогда еще не видел и сразу же влюбился в Галочку из Пятигорска. Моя влюбленность заключалась в том, что я ходил насупившись, очень робел и конфузился в ее присутствии, а она, уже маленькая женщина, знала это и со мной по-детски кокетничала. Перед нашим домом был большой сад с клумбой и деревянными скамейками. Там мы играли в жмурки или просто дурачились. Но Галочка принесла нам что-то новое: «Ребята, я сейчас зажмурюсь и отвернусь, а вы станьте в самые красивые позы, и я потом скажу, какая лучше всех». Мы взбирались на скамейки и изображали самые красивые позы. Галочка открывала глаза, смеялась и выбирала самую лучшую. «А теперь я снова зажмурюсь, а вы станьте в самые некрасивые позы». Мы снова взбирались на скамейки, корчили страшные рожи, выворачивали руки и поднимали ноги, и Галочка, со смехом, выбирала победителя. Всем было весело, и мы всегда ждали Галочку в нашем саду. Но вот уже несколько дней подряд Галочка не появлялась, и мы узнали, что она заболела и лежит в больнице. А потом, несколько дней спустя, нам сказали, что Галочка умерла. До сих пор помню название ее болезни – скарлатинозная ангина. Моя мать взяла меня на ее похороны.

И вот тут в моей памяти какой-то пробел. Помню, как мы зашли в больничный двор, где поодаль стояло небольшое каменное здание,

из которого шел очень дурной запах. «Это мертвецкая», – объяснила мать. А дальше всё смутно. Теплое северное лето было

уже на исходе, я стоял, рассматривая носки своих ботинок, видел траву, но ничего не чувствовал, находясь в каком-то отупении. Не горевал, не плакал. Осенью я поступил в школу и сразу во второй класс, так как бабушка научила меня читать, писать и четырем действиям арифметики. Началась новая жизнь, появились новые друзья, и я позабыл Галочку из Пятигорска. И вот только сейчас, на склоне лет, как это всегда бывает у стариков, детство и молодость снова всплывают в памяти, причем так ясно, так четко. Задаю себе вопрос: как повлияла на меня смерть моей первой любви? На первый взгляд – никак. Но вот странно, что после ее смерти я очень долгое время ни в кого не влюблялся, хотя хорошеньких девочек вокруг было много. По-настоящему я снова влюбился уже в девятнадцать лет, и это было уже что-то совсем другое, зов пола, начало взрослой жизни. Понимаю сейчас, что танец Шамиля и наши игры в красивые и некрасивые позы было мое первое знакомство с эстетикой, с живой красотой. Конечно, у нас были книги с картинками, я видел, в иллюстрациях, красивых царевен и принцесс, в журнале «Нива» воспроизведены были картинки французских художников, изображавших обнаженных нимф и богинь, наконец, подростком я ходил в Русский музей, видел «Последний день Помпеи» Брюллова и «Фрину» Семирадского, но всё это было чем-то «потусторонним». Прошло много лет, я стал художником, и теперь понимаю, как много дали мне эти детские впечатления и игры. Человеческая фигура, жесты, манера двигаться точнее определяют человека, чем лицо. Говорят, что глаза – зеркало души. Неправда. Недаром в стихотворении Заболоцкого сказано, что глаза – «два обмана». Глаза лгут, а тело – никогда. Вспоминая Галочку, скажу, что я тогда не знал, кто такой Шамиль. Но разве это важно? Незнание дает свободу воображению, а знание его убивает. И вот на старости лет я понимаю, насколько детство предопределяет дальнейшую жизнь человека, и я благодарен Галочке из Пятигорска за всё ею мне данное.

НЕВЕРОЯТНАЯ ИСТОРИЯ

Перебирая в памяти слышанное мной в юности, я вдруг вспомнил одну невероятную историю. Конечно, то были слухи, ходившие по городу Детское Село в конце двадцатых годов прошлого века. Однако многие люди утверждали, что такая история действительно произошла в нашем городе. За давностью лет я не могу вспомнить все ее детали, но все же постараюсь передать ее, придав моему рассказу некоторый художественный оттенок.

Начну с того, что в нашем городе жил тогда один молодой еще человек, назовем его Иваном Ивановичем. Наружности он был самой обыкновенной, невысокого роста, слегка скуластый, черты лица маловыразительные. По профессии счетовод, он работал в каком-то кооперативе. Жена его, назовем ее Машей, тоже простая русская женщина, служила в каком-то предприятии в качестве помощницы заведующего. Бездетная еще пара, они жили в маленькой комнатке большой коммунальной квартиры и вели спокойный, скромный образ жизни законопослушных советских граждан малого достатка.

И вот вдруг, как гром с чистого неба, пришла Ивану Ивановичу повестка явиться в местное отделение НКВД в такой-то день и час. Супруги, естественно, не на шутку перепугались. С чего бы это? В назначенный день Маша даже на работу не пошла, сказала, что больна. Мужа перед его уходом перекрестила, а сама уже думала – не вернется он домой, и что вообще с ними будет.

Целый день сидела дома, дрожа от страха. Но вот, часа в три по полудни, муж вернулся, но какой-то сам не свой. Взгляд блуждающий, на губах странная улыбка.

– Ванечка, что с тобой?

Но Ванечка молчит и только странно улыбается, будто немного помешался. В комнате Маша снова спрашивает, что с ним, а он молчит. Но потом заговорил, от волнения немного заикаясь.

– Маша, я – яп-понский принц…

– Что? Ванечка, родненький, успокойся, приляг, а я врача вызову.

– Да нет, Маша, я – японский принц!

Маша в слезах, не знает, что делать.

Иван Иванович в конце концов рассказал жене, что произошло. Пришел в отделение, приняли вежливо. Вопросы. Имя, отчество,

фамилия, год рождения, профессия. Кто родители? – Отца не помню. Мать – домохозяйка, умерла во время Гражданской войны. Воспитан был бабушкой, тоже ныне покойной. И вот тут следователь спросил: – А до того, как Ваша мать стала домохозяйкой, какая у нее была профессия?

Иван Иванович замялся и ответил, что не знает.

– А мы знаем, – сказал следователь, - танцовщицей она была.

А дальше вопрос: – В заграничные турне ездила?

– Не знаю.

– А мы знаем, что она в Японии была!

Иван Иванович окончательно пал духом, решил, что японским шпионом объявят.

Однако получилось совсем по-другому. Следователь сказал ему, что его мать гастролировала в Японии с группой танцоров еще до русско-японской войны и выступала перед японским кронпринцем, молодым тогда человеком. Кронпринц любил блондинок, позвал к себе молодую русскую танцовщицу, и произошел грех. Труппа вернулась в Россию, танцовщица оказалась беременной и родила мальчика, вот этого Ивана Ивановича.

Прошли годы, и японский кронпринц готовился стать императором. Ему нужно было поэтому разыскать своих незаконных детей, коих было много, но только мальчиков.

Каким-то образом кронпринц узнал о существовании своего отпрыска в Советском Союзе (японская разведка!) и предложил ему, как и всем другим его незаконным детям мужского пола, следующее: во-первых, отказаться от каких-либо претензий на трон японского императора, а во-вторых, поскольку в их жилах все же течет кровь японского кронпринца, им будет предоставлена небольшая пожизненная пенсия и право переселиться на жительство в Японию.

На этом история с Японским принцем заканчивается.

Что стало с Иваном Ивановичем и Машей, никто сказать не мог. Известно стало, что они оставили свою комнатку в коммунальной квартире, но куда они переехали, – неизвестно. Может быть, в Японию, а может быть, на Колыму.

Всё же эта невероятная история заслуживает быть упомянутой, ведь она – одна из легенд Детского Села, и жаль было бы, если бы она совсем пропала.

Нью-Йорк

2014-Сергей ГОЛЛЕРБАХ

* * *

Ты в старом живешь ателье,

среди пожелтевших стен,

но в этом скромном жилье

не надо тебе перемен.

Здесь прожито много лет,

написано много картин,

из окна на них падает свет

и ты среди них не один.

Потом в ночной тишине

они твой охраняют покой

и шепчут тебе во сне:

«Ты зрячий, а не слепой».

Август 2015

2014-Сергей ГОЛЛЕРБАХ

РИСУНКИ ИЗ АЛЬБОМА
ХУДОЖНИКА

2015-Сергей ГОЛЛЕРБАХ

* * *

Согласно одной из антропологических теорий

душа человеческая, которая, несмотря на множество перевоплощений, не может очиститься, становится обезьяной. Обезьяны – наши трагические братья.

Мой мохнатый трагический брат,

не видать тебе райских врат,

твоя душа несчастливая

была в сое время игривая,

любила жить, веселиться,

а не Господу Богу молиться.

И теперь ты – обезьяна,

недоступна тебе Нирвана.

Но, лохматый, не падай духом,

не чеши у себя за ухом,

и тебе будет спасенье,

но в каком-то другом измереньи.

* * *

Жизнь наша так сильна и так слаба,

так уязвима, так бесстрашна,

умна, запутана, наивна и глупа,

порой безнравственна и часто бесшабашна.

Но мы ее приемлем целиком,

не думая о том, что дальше станет с нами

и лишь на склоне лет пытаемся с трудом

себе оценку дать прозревшими глазами.

* * *

О, Париж, о, Париж,

ты сегодня от боли не спишь,

на твоих улицах вновь

невинная пролита кровь,

ты множество бед пережил,

оставаясь таким же, как был,

и в тебе, о, город любви,

никогда не угаснут огни,

твоих песен веселые звуки

сильней человеческой муки,

о, прекрасный город Париж!

ПАМЯТИ МАТЕРИ

В эту январскую ночь

моя умирала мать,

она, генеральская дочь,

хотела еще воевать,

но сил ц нее не хватило,

и, когда наступил рассвет,

тело душу ее от пустило

туда, где времени нет.

Нам очень хочется верить,

что Добро побеждает Зло,

кто может удостоверить,

тому, говорим, повезло.

* * *

Ложусь со стоном,

встаю со вздохом,

набатным звоном

гудит эпоха,

огни пожарищ,

угроза смерти,

смотри, товарищ,

как пляшут черти!

Для всех настали

лихие годы,

пока не стали

умнеть народы,

огонь потух,

сбежали черти,

поет петух,

без страха смерти.

2015-Сергей ГОЛЛЕРБАХ

ИЗ АЛЬБОМА ХУДОЖНИКА

ГОЛЛЕРБАХ, Сергей Львович, Нью-Йорк. Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 году в Детском Селе. На Западе с 1942 года. Автор нескольких книг, включая: «Свет прямой и отраженный», 2003; «Нью-Йоркский блокнот», 2013. Член Американской Национальной Академии Художеств, Американского Общества Акварелистов и др. Представлен во многих музеях и галереях США и Европы.

Павел Голушко

ГОЛУШКО, Павел, Стокгольм. Белорусский и шведский литератор. Родился в Минске в 1967 году. В Швеции с 2009 года. Автор книг поэзии и прозы: "Одиночество", 2008; "Когда я вернусь...", 2009; "Уходя за горизонт", 2009; "Шведский Дневник, или Записки путешествующего поэта", 2001; "Квартет", 2008 (соавтор). Член Союза писателей Швеции.

Павел Голушко

ШВЕЦИЯ

Вьется над домами желтый крест на синем фоне,

его чуть задевает крылом пролетающая чайка.

Строй корабельных сосен гордо смотрит вдаль,

на вечную гладь моря, которую бороздят корабли.

След от корабля, привлекателен, но живет недолго,

как пушистая полоска в небе оставленная самолетом,

поэтому редко пишут о нем романтики…

Открыточный пейзаж северной страны,

радующий глаз рядового туриста.

Остальные сюжеты – это жемчужины,

рассыпанные по земле,

из порвавшихся бус Снежной Королевы.

ЛЕТО В ГЁТЕБОРГЕ

Жизнь черпает сюжеты из липкого воздуха дня.

Жара. На улице играют музыканты

«симфонию уходящего лета».

Потный художник, сидя на земле,

рисует картины баллончиками с краской.

Тают время и деньги, и кони полицейских

медленно перебирают копытами жар

плавящегося асфальта, с тоской взирающего

на фонтаны, медленно льющие

испаряющуюся воду в дрожащее марево,

перемешанное с волнами косметики

улыбающихся шведских дам.

Крики чаек превратились в стоны,

и пена каналов пытается изобразить

облака на отраженном небе.

ТВОИ ЛЮБИМЫЕ КАНАЛЫ ЗАМЕРЗЛИ...

Сохрани мою тень. Не могу объяснить. Извини.

Это нужно теперь. Сохрани мою тень, сохрани.

За твоею спиной умолкает в кустах беготня.

Мне пора уходить. Ты останешься после меня...

Иосиф Бродский

Твои любимые каналы замерзли, цветы на могиле покрылись

инеем… ответь, почему это происходит и печаль в стихах называет

себя твоим именем?.. К тебе пришла русская зима, ты ведь так

и не вернулся к ней. Бездомные псы удивленные сходят с ума

в круговерти невостребованных дней. К тебе пришли бы даже горы,

услышав слова, звучащие в музыке, сквозь туманные просторы

капризного моря и с едва ощутимым привкусом дыма на языке…

туманы запомнили тебя, сохранив силуэт, мосты и улочки берегут

звук твоих шагов… Ветер уносит перины облаков, Поэт,

твоих задумчивых пепельно-серых тонов…

а девчонка поет под гитару –

как легко ей теперь, и звук ритмично мелькающих ладоней сквозь

суету ночных потерь, сквозь толщу всех захлопнутых дверей

в том городе, где снегопад скрывает всю влюбленность площадей,

в городе, хранящем свой секрет в златой короне.

ШВЕЦИЯ

Вьется над домами желтый крест на синем фоне,

его чуть задевает крылом пролетающая чайка.

Строй корабельных сосен гордо смотрит вдаль,

на вечную гладь моря, которую бороздят корабли.

След от корабля, привлекателен, но живет недолго,

как пушистая полоска в небе оставленная самолетом,

поэтому редко пишут о нем романтики…

Открыточный пейзаж северной страны,

радующий глаз рядового туриста.

Остальные сюжеты – это жемчужины,

рассыпанные по земле,

из порвавшихся бус Снежной Королевы.

ЛЕТО В ГЁТЕБОРГЕ

Жизнь черпает сюжеты из липкого воздуха дня.

Жара. На улице играют музыканты

«симфонию уходящего лета».

Потный художник, сидя на земле,

рисует картины баллончиками с краской.

Тают время и деньги, и кони полицейских

медленно перебирают копытами жар

плавящегося асфальта, с тоской взирающего

на фонтаны, медленно льющие

испаряющуюся воду в дрожащее марево,

перемешанное с волнами косметики

улыбающихся шведских дам.

Крики чаек превратились в стоны,

и пена каналов пытается изобразить

облака на отраженном небе.

ТВОИ ЛЮБИМЫЕ КАНАЛЫ ЗАМЕРЗЛИ...

Сохрани мою тень. Не могу объяснить. Извини.

Это нужно теперь. Сохрани мою тень, сохрани.

За твоею спиной умолкает в кустах беготня.

Мне пора уходить. Ты останешься после меня...

Иосиф Бродский

Твои любимые каналы замерзли, цветы на могиле покрылись

инеем… ответь, почему это происходит и печаль в стихах называет

себя твоим именем?.. К тебе пришла русская зима, ты ведь так

и не вернулся к ней. Бездомные псы удивленные сходят с ума

в круговерти невостребованных дней. К тебе пришли бы даже горы,

услышав слова, звучащие в музыке, сквозь туманные просторы

капризного моря и с едва ощутимым привкусом дыма на языке…

туманы запомнили тебя, сохранив силуэт, мосты и улочки берегут

звук твоих шагов… Ветер уносит перины облаков, Поэт,

твоих задумчивых пепельно-серых тонов…

а девчонка поет под гитару –

как легко ей теперь, и звук ритмично мелькающих ладоней сквозь

суету ночных потерь, сквозь толщу всех захлопнутых дверей

в том городе, где снегопад скрывает всю влюбленность площадей,

в городе, хранящем свой секрет в златой короне.

ШВЕЦИЯ

Вьется над домами желтый крест на синем фоне,

его чуть задевает крылом пролетающая чайка.

Строй корабельных сосен гордо смотрит вдаль,

на вечную гладь моря, которую бороздят корабли.

След от корабля, привлекателен, но живет недолго,

как пушистая полоска в небе оставленная самолетом,

поэтому редко пишут о нем романтики…

Открыточный пейзаж северной страны,

радующий глаз рядового туриста.

Остальные сюжеты – это жемчужины,

рассыпанные по земле,

из порвавшихся бус Снежной Королевы.

ЛЕТО В ГЁТЕБОРГЕ

Жизнь черпает сюжеты из липкого воздуха дня.

Жара. На улице играют музыканты

«симфонию уходящего лета».

Потный художник, сидя на земле,

рисует картины баллончиками с краской.

Тают время и деньги, и кони полицейских

медленно перебирают копытами жар

плавящегося асфальта, с тоской взирающего

на фонтаны, медленно льющие

испаряющуюся воду в дрожащее марево,

перемешанное с волнами косметики

улыбающихся шведских дам.

Крики чаек превратились в стоны,

и пена каналов пытается изобразить

облака на отраженном небе.

ТВОИ ЛЮБИМЫЕ КАНАЛЫ ЗАМЕРЗЛИ...

Сохрани мою тень. Не могу объяснить. Извини.

Это нужно теперь. Сохрани мою тень, сохрани.

За твоею спиной умолкает в кустах беготня.

Мне пора уходить. Ты останешься после меня...

Иосиф Бродский

Твои любимые каналы замерзли, цветы на могиле покрылись

инеем… ответь, почему это происходит и печаль в стихах называет

себя твоим именем?.. К тебе пришла русская зима, ты ведь так

и не вернулся к ней. Бездомные псы удивленные сходят с ума

в круговерти невостребованных дней. К тебе пришли бы даже горы,

услышав слова, звучащие в музыке, сквозь туманные просторы

капризного моря и с едва ощутимым привкусом дыма на языке…

туманы запомнили тебя, сохранив силуэт, мосты и улочки берегут

звук твоих шагов… Ветер уносит перины облаков, Поэт,

твоих задумчивых пепельно-серых тонов…

а девчонка поет под гитару –

как легко ей теперь, и звук ритмично мелькающих ладоней сквозь

суету ночных потерь, сквозь толщу всех захлопнутых дверей

в том городе, где снегопад скрывает всю влюбленность площадей,

в городе, хранящем свой секрет в златой короне.

Николай ГОЛЬ, Санкт-Петербург

Поэт, переводчик, драматург, детский писатель. Родился в 1952 году в Ленинграде. Окончил Ленинградский Институт культуры. Автор множества книг для детей, переводов стихов и прозы (от Эдгара По до Филипа Рота). Лауреат премии журнала «Нева» (2003 г.). Член Союза Санкт-Петербургских писателей, член Союза театральных деятелей.

Николай ГОЛЬ, Санкт-Петербург

***

Было время чудное,
Устремлялся в высь я,
Были изумрудные
Капли глаз, как листья.
Быстро всё меняется,
Даже цвет и форма –
То ли уменьшается
Норма хлороформа,
Или, с точки зрения
Цикла годового,
И листочки зрения
Облететь готовы.

***

Интеллигент не должен быть брюзглив.
Интеллигент обязан быть брезглив,
И именно поэтому, по-моему,
Не должен лопать из ведра с помоями,
А лопая, не должен, тем не менее,
Слюною исходить от умиления.

***

РОШ ГАШАНА

Ах, такого ль я ждал новогоднего светлого дня –
с валидолом, сустаком, нитроглицерином и
но-шпой?
Новый год наступил.
Новый год наступил на меня.
На меня наступил неумытой шершавой подошвой.
Ах, чудесная дата, осенний ты наш Новый год,
праздник Рош-Гашана под сплошной самогон без закуски!
Говоришь ей: “Мон анж!” –
а она отвечает: “Майн Гот!
Не могли бы Вы шпрехать по-нашему,
то есть по-русски?”
Я раздавлен и смят, потому что раздавлен и смят.
Здесь афинские ночи
звучат в переводе как “замуж”.
“Свят-свят-свят” говорят не о том,
кто действительно свят,
а когда бесовщина, какой-нибудь Броккен и шабаш...
Старый год был таким, что запомнится нам на года:
скольких он оболгал, оплевал, обесчестил и выпер!
Едем, что ли, в Израиль?
А впрочем, на кой мне туда?
Здесь ещё предстоят
симхат-тора,
пурим,
йом-кипур!

РОШ ГАШАНА

ОСЛЫШКА

Однажды доктор Фрейд читал доклад.
Профессор Павлов слушал, сидя в зале.
Слова о бессознательном звучали,
про эго, супер-эго, пубертат.
Иван Петрович крякнул: «Вот так вот!
Ну, либидо, Эдип, Танатос, Эрос…
На первый взгляд – нелепица, химера-с,
а как подумать – за душу берёт».
И, разлохматив бороду свою,
он лектора одобрил: «Ишь де, венец!»
А Фрейд как вспыхнет: «Я не иждивенец!
Я труженик! Я содержу семью!»
«Я так и думал, – Павлов произнёс, –
но передумал. Ранее ослышкам
я придавал значение не слишком,
теперь же интерес весьма возрос.
Я понял, одолев за шагом шаг
путь вашего мыслительного рейда:
ослышка – не какой-нибудь пустяк,
и уж во всяком случае – у Фрейда».

ОСЛЫШКА

ПИСЬМО

Здравствуй, детка! Скажу, не тая,
Что соскучился шибко.
Ты мой светик, мой чижик, моя
Молчаливая рыбка.
Хоть бы звук, хоть бы вздох, хоть бы знак,
Хоть бы крикнула: «Папа!»
Ты безмолвна, как Арктика, как
Валя Котик в гестапо.
А ведь так хорошо иногда
Обменяться словами!
Как у вас? А у нас ерунда –
Холодрыга с дождями.
Да ещё отключили вчера
Вдруг горячую воду…
А у вас? Полагаю, жара
И пора на работу.
А ещё, вероятно, цветы
Всех цветов и размеров…
А у нас, понимаешь, желты
Ветви парков и скверов.
Луч осенний ещё не угас,
Но угаснет, наверно.
Ведь не зря говорят, что у нас
Город парковый, скверный.
Написать я задумал рассказ,
Только как-то заело…
А у вас?… А у нас… А у вас?
В том-то, в общем, и дело.
Стала ночь продолжительней дня,
Впрочем, это детали.
Вот и всё, дорогая моя.
Хорошо поболтали.

ПИСЬМО

РЕДЬЯРД ДЖОЗЕФ КИПЛИНГ в переводе Николая Голя

РЕДЬЯРД ДЖОЗЕФ КИПЛИНГ
(англ. Rudyard Joseph Kipling) (30 декабря 1865, Бомбей – 18 января 1936, Лондон), английский писатель, поэт, и новеллист. Автор произведений «Книга джунглей», «Ким», «Последнее песнопение» и др. Первый англичанин, получивший Нобелевскую премию по литературе.

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА: Сызмальства нам внушали, что Киплинг – певец империализма, а мы и не особенно спорили: пусть так; в любом случае, что нам до Редьярда? Где он и где мы? Пафос покрылся патиной и стал несколько даже смехотворен… Ан нет! Время идёт, и Киплинг вновь становится актуален, потому что тоска по извечным человеческим ценностям остаётся прежней, а жестокий мир меняется мало – и поди отличи давние месопотамские или южно-африканские трагедии от куда более близких по времени афганских, чеченских, иракских…

Николай Голь
Язык оригинала: английский

ПИТ (Piet)

Любить врагов своей страны,
А сиречь и своих –
Нельзя, но разве мы должны
Держать за падаль их?
Мы кровь им пустим всё равно,
И что тут горевать?
Но убивать врага – одно,
Иное – презирать. Ах, этот Пит!
Его штаны проношены до дыр,
Но флагом вьётся на ветру ворованный мундир,
Ружье в руках, огонь в глазах, неустрашимый вид…
Я многих знавал, кто поводья держал, чёрт возьми,
похуже, чем Пит!

Его сразил я наповал
(О, Каин, где твой брат?)
И подошёл, и рядом встал,
И он был встрече рад.
Чем я помог? (А чем бы мог?)
Но из последних сил
Он, багрецом кропя песок,
Меня благодарил.
Ах, этот Пит! Ему пора настала умереть.
Уже не мог он говорить, но мог ещё смотреть.
Прибрал Господь земную плоть – а он благодарит!
Я многих знавал, кто удар держал, чёрт возьми,
похуже, чем Пит!

Бывало, метров с восьмисот
Мы с ним дуэль вели.
Среди травы пасётся скот –
А нам не встать с земли.
Немало долгих вечеров
Мы отдали пальбе,
Свистели пули меж холмов,
Как косы на косьбе.
Ах, этот Пит – за той грядой, а я лежу за той,
И утоляем жажду мы похожею бурдой.
Отраву пью, во тьму палю, и он в ответ палит.
Я многих знавал, кто прицел держал, чёрт возьми,
похуже чем Пит!

Однажды, оттрубив денёк,
Я спал, не чуя ног, –
Подкрался Пит и уволок
Мой вещевой мешок.
Мешок с одеждой выходной!
Не важно – обойдусь.
Дождёшься, Пит: ночной порой
Я так же подкрадусь!
Ах, этот Пит! Меня не раз он ловко обставлял.
«Сдавайся!» – я ему кричал; он тем же отвечал.
Он голодал, и я бывал не каждый вечер сыт;
Я многих знавал, кто фасон держал, чёрт возьми,
похуже, чем Пит!

По карте шли мы вниз и вверх
Через полдневный жар:
Он в Падерберг – я в Падерберг,
И в Окип, и в Де-Ар,
То город я ему сдаю,
То он сдаёт мне форт…
Я горд собой, не утаю,
Но я и Питом горд.
Ах, этот Пит! Вперёд, ура! – и снова, и опять,
И не понять, как он сумел так долго выживать:
Патронов нет, разут, раздет, и в животе бурчит…
Я многих знавал, кто фронт держал,
чёрт возьми, похуже, чем Пит!

Теперь, повержен и разбит,
Суровый хмуря взгляд,
Не о пощаде молит Пит –
Он требует наград:
Мол, если честно подсчитать
Вклад, отданный войне,
Полмира Питу надо дать,
А что осталось – мне.
Ах, этот Пит! Он нам велит – и мы ему даём
Бесплатный плуг и новый дом, и выгодный заём:
Раз виноват – плати стократ, и будет счёт покрыт…
Я многих знавал, кто за глотку держал нас слабей,
чёрт возьми, чем Пит!

ЯЗЫЧЕСКАЯ ПЕСНЬ (Chant-Pagan)

Мне, бывшему там, где я был,
И ставшему тем, кем стал,
Теперь достанет ли сил
Вновь жить меж отчих могил, –
В краю, где я вырастал,
Где старый английский дом,
Где добрый английский сквер,
Где пастор твердит псалом,
Где чуть ли не за квартал
Встречный кивает: «Сэр!» –
Мне.

Мне, ставшему тем, кем я стал,
Мне, истоптавшему мир
Подошвами жёстких сапог,
Шагавшему в дождь и зной
На юг и юго-восток
И мывшемуся росой?
Слепило солнце меня,
Подмигивая с небес,
Внимал я грому огня
И в самое пекло лез…
Как жить средь мирного дня
Мне?

Мне, знавшему даль и ширь
Предгорий в полночный час,
Когда лишь тьма – поводырь
И только звёзды – указ,
И путь, ушедший во мрак,
Неразличим для глаз,
И где-то таится враг,
Но ты исполнишь приказ,
И ты вернёшься иным,
(Если вернешься живым) –
Или останешься там…
Кому так сказали – вам?
Мне!

Мне, бравшему Барбертон,
(Мы разбили их в пух и прах),
Мне, сдерживавшему стон
В долинах и на холмах,
Считавшему раны за честь
(За то и нашивки есть), –
Забыть ли с прошедшим связь,
В воскресной школе учась,
В обед под рукой держа
Пять вилок и три ножа
(А не один тесак), –
И жить, ублажая плоть?
О Господи, Ты всеблаг!
Такого не мог никак
Судить премудрый Господь
Мне!

Мне крышей был небосвод
Три года; за годом год
Я долг выплачивал свой,
И слаще всех одеял
Дождь меня укрывал
Под солнцем и под луной.
Я скакал в грозовую даль,
Я не досыта ел и пил,
Мне чашкой была Вааль,
А Бушвелд тарелкой был...
Чтоб новую дверь открыть,
Всё это надо забыть
Мне.

Зачем? Я трублю отбой!
В Англии не такой
Ветер, не тот восход,
И вообще маловат
Наш остров для тех ребят,
Кто был с тем солнцем знаком
И впитывал ветер тот…
Я ухожу назад,
Я отыщу свой дом
Там, где бился с врагом,
Где нет ни мощёных дорог,
Ни близкой души кругом.
Нас двое: вот я, вот Бог;
Так, пребывая вдвоём,
Выживем или умрём –
И то, и это вполне
По мне!

МЕСОПОТАМИЯ
Их не вернуть, не возвратить, как громко ни зови –
Весёлых, смелых, молодых, ушедших в смерть без нас.
Их, захлебнувшихся в дерьме, растоптанных в крови,
Не возродить – но как нам быть с отдавшими приказ?

Они послали в дальний край – нет, не своих! – детей,
В нелёгкий путь, в недобрый час, ать-два – и с плеч
долой,
Они сказали: умирай, но только веселей, –
а сами будут жить, учить, владычить над страной?!

Погибших нам не возродить… Но правый Божий Суд…
Неужто будем мы смотреть до Божьего суда,
Как прохиндей и блудодей, как шут и словоблуд
Дорогой прежнею идут – по трупам, как всегда?

Неужто гневу своему мы зря дадим пропасть?
Неужто будем мы терпеть, что, расточая ложь,
Они тишком, молчком, бочком, гуськом ползут во власть,
Так крепко за руки держась, что цепь не разорвёшь?

Неужто мы поверим им – в их лицемерный стон,
Подачкам их, потачкам их, посылам их пустым,
Чтобы они под шум друзей – хапуг или пройдох –
Опять расселись по местам насиженным своим?
Их смертью смерть не искупить, их кровью кровь не смыть,
А нам вовеки не избыть позора и вины.
Не в них беда, а в нас беда – и как нам дальше жить,
Когда властители страны – растлители страны?

ТРЕХПАЛУБНЫЙ ПАРУСНИК

(The Three-Decker)

Трёхтомный роман умирает…

Поставить его на суше – он будет повыше крыш,
Не обойдёшь и за день, за неделю не оснастишь,
Поскрипывает и стонет, хоть сейчас
пускай на дрова, –
Но только он и доставит на Райские Острова.
Не ветер – вздохи влюблённых колышут цветастый флаг,
В трюме балластом – память (а без балласта – как?)
Команда пропавших без вести, спасшаяся едва,
Ведёт трёхпалубник курсом на Райские Острова!

Лоцман – папаша Вымысел, ему не нужен секстант,
Пастырь – докучный пастор, а не болтун-сектант.
Прекрасные дамы шепчут нам сладостные слова
О счастье, ждущем прибывших на Райские Острова.

О том, что творится в мире, мы судим
на свой манер –
Когда рождается новое, ни к чему акушер.
Изыски модных теорий у нас не в большом ходу:
Господь – мы верим – на небе,
а Дьявол – знаем – в Аду.
Не нужно лишних сомнений, истина лишь одна:
Виновных – пороть линьками, невинным – налить вина,
Играть весёлые скрипки будут, с душой в ладу,
И все закончится свадьбой, и я на берег сойду.

Три палубы – и на каждой круженье счастливых пар.
И будут поданы сходни (а вам подавайте пар!),
будут полны восторга и сердце, и голова,
Когда, наконец, мы ступим на Райские Острова!

А вам не доплыть дотуда, сколько угля ни жги,
Следов на багряных дюнах не оставят ваши шаги.
Глядите хоть в сто биноклей,
хоть в тысячу – чёрта с два! –
Вне вашего горизонта Райские острова!

Не высветит ваш прожектор громады замшелых стен,
Останутся глухи уши к пенью морских сирен.
Лейте на воду масло, чтобы унять волну –
Вам не дойти вовеки, скорей пойдёте ко дну.

На якорь бездушной догмы встав посреди штормов –
(И он убежать не даст вам от грозных морских валов!),
Вы встретите судно-призрак: тайфун ему – трын-трава:
Это идёт трёхпалубник на Райские Острова!

Бьётся упругий ветер в серебряных парусах,
Вверх-вниз качается корпус, как груз на Божьих
весах,
И вот вдали исчезает прощальный свет фонаря,
Горящего непрестанно, как свечка у алтаря.
Смотрите: вас покидает, уходит за окоём
Наш трёхпалубный парусник, и мы уходим на нём.
Глядите: сыплются розы с высоких палуб его!
Что вам ещё остаётся? Более – ничего.
От паровой машины велик ли, по сути, прок?
Большие объёмы пара, но всё уходит в свисток.
А наш трёхпалубный парусник без шума и хвастовства
Как прежде, везёт уставших на Райские Острова!

Перевёл с английского Николай ГОЛЬ

РЕДЬЯРД ДЖОЗЕФ КИПЛИНГ в переводе Николая Голя

Николай Голь
Язык оригинала: английский

ПИТ (Piet)

ЯЗЫЧЕСКАЯ ПЕСНЬ (Chant-Pagan)

ТРЕХПАЛУБНЫЙ ПАРУСНИК

(The Three-Decker)

Трёхтомный роман умирает…

Перевёл с английского Николай ГОЛЬ

РЕДЬЯРД ДЖОЗЕФ КИПЛИНГ в переводе Николая Голя

Николай Голь
Язык оригинала: английский

ПИТ (Piet)

ЯЗЫЧЕСКАЯ ПЕСНЬ (Chant-Pagan)

ТРЕХПАЛУБНЫЙ ПАРУСНИК

(The Three-Decker)

Трёхтомный роман умирает…

Перевёл с английского Николай ГОЛЬ

РЕДЬЯРД ДЖОЗЕФ КИПЛИНГ в переводе Николая Голя

Николай Голь
Язык оригинала: английский

ПИТ (Piet)

ЯЗЫЧЕСКАЯ ПЕСНЬ (Chant-Pagan)

ТРЕХПАЛУБНЫЙ ПАРУСНИК

(The Three-Decker)

Трёхтомный роман умирает…

Перевёл с английского Николай ГОЛЬ

РЕДЬЯРД ДЖОЗЕФ КИПЛИНГ в переводе Николая Голя

Николай Голь
Язык оригинала: английский

ПИТ (Piet)

ЯЗЫЧЕСКАЯ ПЕСНЬ (Chant-Pagan)

ТРЕХПАЛУБНЫЙ ПАРУСНИК

(The Three-Decker)

Трёхтомный роман умирает…

Перевёл с английского Николай ГОЛЬ

РЕДЬЯРД ДЖОЗЕФ КИПЛИНГ в переводе Николая Голя

Николай Голь
Язык оригинала: английский

ПИТ (Piet)

ЯЗЫЧЕСКАЯ ПЕСНЬ (Chant-Pagan)

ТРЕХПАЛУБНЫЙ ПАРУСНИК

(The Three-Decker)

Трёхтомный роман умирает…

Перевёл с английского Николай ГОЛЬ

РЕДЬЯРД ДЖОЗЕФ КИПЛИНГ в переводе Николая Голя

Николай Голь
Язык оригинала: английский

ПИТ (Piet)

ЯЗЫЧЕСКАЯ ПЕСНЬ (Chant-Pagan)

ТРЕХПАЛУБНЫЙ ПАРУСНИК

(The Three-Decker)

Трёхтомный роман умирает…

Перевёл с английского Николай ГОЛЬ

ТРАДИЦИЯ

Есть у нас кроме свежих новаций
Ритуал, перешедший в канон:
Выть на Волгу и вслух удивляться:
Чей же это мучительный стон?

ТРАДИЦИЯ

ВЕРОИСПОВЕДАНИЕ

Верую, Господи, верую –
но, интроверт по судьбе,
с этой навязчивой верою
в душу не лезу к тебе;
тихо, приватно, по-скромному,
не отверзая уста,
не избегая скоромного
даже во время поста,
пьянство с гордыней суммируя,
всуе шумя и галдя,
разве что только с кумирами
букву Закона блюдя,
гневаясь полною мерою,
всехних желая невест, –
верую, Господи, верую,
вот тебе истинный крест.

ВЕРОИСПОВЕДАНИЕ

Навигация

Выпуск 12-13, 2022-2023

Выпуск 11-й, 2021

Выпуск 10-й

Выпуск 2017-го года

Выпуск 2016-го года

Специальный выпуск - к 90-летию Валентины Синкевич

Выпуск 2015-го года

Выпуск 2014-го года

Выпуск 2013-го года

Выпуск 2012-го года

Выпуск 2011-го года

Выпуск 2010-го года

Выпуск 2009-го года