Тёмная комната, смятое платье –
                  объятье.
 Но расплетаются руки и ноги
                  в итоге.

Может быть, мысль зарождается тоже
                  похоже
 из двух начал в их едином желанье –
                  слиянье.

   Новорождённую мысль от себя
                  отторгаю.
    Месиво слов я выталкиваю,
                  а не слагаю.

   И, как за близостью следом идёт
                  отчужденье,
мысль мне враждебна, прошедшая через
                   рожденье.
                 

Тёмная комната, смятое платье –
                  объятье.
 Но расплетаются руки и ноги
                  в итоге.

Может быть, мысль зарождается тоже
                  похоже
 из двух начал в их едином желанье –
                  слиянье.

   Новорождённую мысль от себя
                  отторгаю.
    Месиво слов я выталкиваю,
                  а не слагаю.

   И, как за близостью следом идёт
                  отчужденье,
мысль мне враждебна, прошедшая через
                   рожденье.
                 

Тёмная комната, смятое платье –
                  объятье.
 Но расплетаются руки и ноги
                  в итоге.

Может быть, мысль зарождается тоже
                  похоже
 из двух начал в их едином желанье –
                  слиянье.

   Новорождённую мысль от себя
                  отторгаю.
    Месиво слов я выталкиваю,
                  а не слагаю.

   И, как за близостью следом идёт
                  отчужденье,
мысль мне враждебна, прошедшая через
                   рожденье.
                 

Тёмная комната, смятое платье –
                  объятье.
 Но расплетаются руки и ноги
                  в итоге.

Может быть, мысль зарождается тоже
                  похоже
 из двух начал в их едином желанье –
                  слиянье.

   Новорождённую мысль от себя
                  отторгаю.
    Месиво слов я выталкиваю,
                  а не слагаю.

   И, как за близостью следом идёт
                  отчужденье,
мысль мне враждебна, прошедшая через
                   рожденье.
                 

Тёмная комната, смятое платье –
                  объятье.
 Но расплетаются руки и ноги
                  в итоге.

Может быть, мысль зарождается тоже
                  похоже
 из двух начал в их едином желанье –
                  слиянье.

   Новорождённую мысль от себя
                  отторгаю.
    Месиво слов я выталкиваю,
                  а не слагаю.

   И, как за близостью следом идёт
                  отчужденье,
мысль мне враждебна, прошедшая через
                   рожденье.
                 

Хочу я быть травой зелёной,
   Растущей из самой земли.
  Упрямо, слепо, исступлённо,
  Хоть тысячи по мне прошли.

Ни вечных тем, ни острых граней,
   Ни истин, отроду пустых.
   Хочу я не иметь желаний,
 А быть простым среди простых.

  Пусть человек свою кривую
   Дорогу назовёт судьбой.
  Я полновесно существую,
 Не видя бездны под собой.

Хочу я быть травой зелёной,
   Растущей из самой земли.
  Упрямо, слепо, исступлённо,
  Хоть тысячи по мне прошли.

Ни вечных тем, ни острых граней,
   Ни истин, отроду пустых.
   Хочу я не иметь желаний,
 А быть простым среди простых.

  Пусть человек свою кривую
   Дорогу назовёт судьбой.
  Я полновесно существую,
 Не видя бездны под собой.

Хочу я быть травой зелёной,
   Растущей из самой земли.
  Упрямо, слепо, исступлённо,
  Хоть тысячи по мне прошли.

Ни вечных тем, ни острых граней,
   Ни истин, отроду пустых.
   Хочу я не иметь желаний,
 А быть простым среди простых.

  Пусть человек свою кривую
   Дорогу назовёт судьбой.
  Я полновесно существую,
 Не видя бездны под собой.

Хочу я быть травой зелёной,
   Растущей из самой земли.
  Упрямо, слепо, исступлённо,
  Хоть тысячи по мне прошли.

Ни вечных тем, ни острых граней,
   Ни истин, отроду пустых.
   Хочу я не иметь желаний,
 А быть простым среди простых.

  Пусть человек свою кривую
   Дорогу назовёт судьбой.
  Я полновесно существую,
 Не видя бездны под собой.

Хочу я быть травой зелёной,
   Растущей из самой земли.
  Упрямо, слепо, исступлённо,
  Хоть тысячи по мне прошли.

Ни вечных тем, ни острых граней,
   Ни истин, отроду пустых.
   Хочу я не иметь желаний,
 А быть простым среди простых.

  Пусть человек свою кривую
   Дорогу назовёт судьбой.
  Я полновесно существую,
 Не видя бездны под собой.

Хочу я быть травой зелёной,
   Растущей из самой земли.
  Упрямо, слепо, исступлённо,
  Хоть тысячи по мне прошли.

Ни вечных тем, ни острых граней,
   Ни истин, отроду пустых.
   Хочу я не иметь желаний,
 А быть простым среди простых.

  Пусть человек свою кривую
   Дорогу назовёт судьбой.
  Я полновесно существую,
 Не видя бездны под собой.

Хочу я быть травой зелёной,
   Растущей из самой земли.
  Упрямо, слепо, исступлённо,
  Хоть тысячи по мне прошли.

Ни вечных тем, ни острых граней,
   Ни истин, отроду пустых.
   Хочу я не иметь желаний,
 А быть простым среди простых.

  Пусть человек свою кривую
   Дорогу назовёт судьбой.
  Я полновесно существую,
 Не видя бездны под собой.

 Сто тысяч лет за годом год
  в стремленье неуклонном
 в нас клетка каждая живёт
   единственным законом.

  И длится танец хромосом,
 чей смысл для сердца тёмен,
 и клетки маленькой фантом
    в самом себе огромен.

 Но миллиардов жизней сплав,
     цепочка, вереница,
  сам человек, себя познав,
    своих глубин боится.

  Чтобы живое вещество –
 любовь, надежда, жалость,
под взглядом пристальным его
    на части не распалось.

 Сто тысяч лет за годом год
  в стремленье неуклонном
 в нас клетка каждая живёт
   единственным законом.

  И длится танец хромосом,
 чей смысл для сердца тёмен,
 и клетки маленькой фантом
    в самом себе огромен.

 Но миллиардов жизней сплав,
     цепочка, вереница,
  сам человек, себя познав,
    своих глубин боится.

  Чтобы живое вещество –
 любовь, надежда, жалость,
под взглядом пристальным его
    на части не распалось.

 Сто тысяч лет за годом год
  в стремленье неуклонном
 в нас клетка каждая живёт
   единственным законом.

  И длится танец хромосом,
 чей смысл для сердца тёмен,
 и клетки маленькой фантом
    в самом себе огромен.

 Но миллиардов жизней сплав,
     цепочка, вереница,
  сам человек, себя познав,
    своих глубин боится.

  Чтобы живое вещество –
 любовь, надежда, жалость,
под взглядом пристальным его
    на части не распалось.

 Сто тысяч лет за годом год
  в стремленье неуклонном
 в нас клетка каждая живёт
   единственным законом.

  И длится танец хромосом,
 чей смысл для сердца тёмен,
 и клетки маленькой фантом
    в самом себе огромен.

 Но миллиардов жизней сплав,
     цепочка, вереница,
  сам человек, себя познав,
    своих глубин боится.

  Чтобы живое вещество –
 любовь, надежда, жалость,
под взглядом пристальным его
    на части не распалось.

 Сто тысяч лет за годом год
  в стремленье неуклонном
 в нас клетка каждая живёт
   единственным законом.

  И длится танец хромосом,
 чей смысл для сердца тёмен,
 и клетки маленькой фантом
    в самом себе огромен.

 Но миллиардов жизней сплав,
     цепочка, вереница,
  сам человек, себя познав,
    своих глубин боится.

  Чтобы живое вещество –
 любовь, надежда, жалость,
под взглядом пристальным его
    на части не распалось.

 Сто тысяч лет за годом год
  в стремленье неуклонном
 в нас клетка каждая живёт
   единственным законом.

  И длится танец хромосом,
 чей смысл для сердца тёмен,
 и клетки маленькой фантом
    в самом себе огромен.

 Но миллиардов жизней сплав,
     цепочка, вереница,
  сам человек, себя познав,
    своих глубин боится.

  Чтобы живое вещество –
 любовь, надежда, жалость,
под взглядом пристальным его
    на части не распалось.

 Сто тысяч лет за годом год
  в стремленье неуклонном
 в нас клетка каждая живёт
   единственным законом.

  И длится танец хромосом,
 чей смысл для сердца тёмен,
 и клетки маленькой фантом
    в самом себе огромен.

 Но миллиардов жизней сплав,
     цепочка, вереница,
  сам человек, себя познав,
    своих глубин боится.

  Чтобы живое вещество –
 любовь, надежда, жалость,
под взглядом пристальным его
    на части не распалось.

Шорох Родины влажный
и акации в ряд.
Город пятиэтажный,
где огни не горят.

Только лица другие
и повадка не та.
И дымок ностальгии
проплывает у рта.

Я сюда приезжаю
по причине одной,
чтоб судьба мне чужая
прикоснулась к родной.

Шорох Родины влажный
и акации в ряд.
Город пятиэтажный,
где огни не горят.

Только лица другие
и повадка не та.
И дымок ностальгии
проплывает у рта.

Я сюда приезжаю
по причине одной,
чтоб судьба мне чужая
прикоснулась к родной.

Шорох Родины влажный
и акации в ряд.
Город пятиэтажный,
где огни не горят.

Только лица другие
и повадка не та.
И дымок ностальгии
проплывает у рта.

Я сюда приезжаю
по причине одной,
чтоб судьба мне чужая
прикоснулась к родной.

Шорох Родины влажный
и акации в ряд.
Город пятиэтажный,
где огни не горят.

Только лица другие
и повадка не та.
И дымок ностальгии
проплывает у рта.

Я сюда приезжаю
по причине одной,
чтоб судьба мне чужая
прикоснулась к родной.

Шорох Родины влажный
и акации в ряд.
Город пятиэтажный,
где огни не горят.

Только лица другие
и повадка не та.
И дымок ностальгии
проплывает у рта.

Я сюда приезжаю
по причине одной,
чтоб судьба мне чужая
прикоснулась к родной.

Шорох Родины влажный
и акации в ряд.
Город пятиэтажный,
где огни не горят.

Только лица другие
и повадка не та.
И дымок ностальгии
проплывает у рта.

Я сюда приезжаю
по причине одной,
чтоб судьба мне чужая
прикоснулась к родной.

Шорох Родины влажный
и акации в ряд.
Город пятиэтажный,
где огни не горят.

Только лица другие
и повадка не та.
И дымок ностальгии
проплывает у рта.

Я сюда приезжаю
по причине одной,
чтоб судьба мне чужая
прикоснулась к родной.

Я на старости лет перестал говорить,
мной забыто великое слово «творить».
И смотрю я в оконную щёлку,
на земле существуя без толку.

Это дело нелёгкое – жить налегке,
без стихов сокровенных в твоём узелке,
и смотреть безучастно наружу –
мир без творчества, стал ли он хуже?

Но по узкой тропинке в ничто уходя,
от природы, от пекла её и дождя,
вспоминать о себе перестану,
потому что в бессмертие кану.

Я на старости лет перестал говорить,
мной забыто великое слово «творить».
И смотрю я в оконную щёлку,
на земле существуя без толку.

Это дело нелёгкое – жить налегке,
без стихов сокровенных в твоём узелке,
и смотреть безучастно наружу –
мир без творчества, стал ли он хуже?

Но по узкой тропинке в ничто уходя,
от природы, от пекла её и дождя,
вспоминать о себе перестану,
потому что в бессмертие кану.

Я на старости лет перестал говорить,
мной забыто великое слово «творить».
И смотрю я в оконную щёлку,
на земле существуя без толку.

Это дело нелёгкое – жить налегке,
без стихов сокровенных в твоём узелке,
и смотреть безучастно наружу –
мир без творчества, стал ли он хуже?

Но по узкой тропинке в ничто уходя,
от природы, от пекла её и дождя,
вспоминать о себе перестану,
потому что в бессмертие кану.

Я на старости лет перестал говорить,
мной забыто великое слово «творить».
И смотрю я в оконную щёлку,
на земле существуя без толку.

Это дело нелёгкое – жить налегке,
без стихов сокровенных в твоём узелке,
и смотреть безучастно наружу –
мир без творчества, стал ли он хуже?

Но по узкой тропинке в ничто уходя,
от природы, от пекла её и дождя,
вспоминать о себе перестану,
потому что в бессмертие кану.

Я на старости лет перестал говорить,
мной забыто великое слово «творить».
И смотрю я в оконную щёлку,
на земле существуя без толку.

Это дело нелёгкое – жить налегке,
без стихов сокровенных в твоём узелке,
и смотреть безучастно наружу –
мир без творчества, стал ли он хуже?

Но по узкой тропинке в ничто уходя,
от природы, от пекла её и дождя,
вспоминать о себе перестану,
потому что в бессмертие кану.

Я на старости лет перестал говорить,
мной забыто великое слово «творить».
И смотрю я в оконную щёлку,
на земле существуя без толку.

Это дело нелёгкое – жить налегке,
без стихов сокровенных в твоём узелке,
и смотреть безучастно наружу –
мир без творчества, стал ли он хуже?

Но по узкой тропинке в ничто уходя,
от природы, от пекла её и дождя,
вспоминать о себе перестану,
потому что в бессмертие кану.

Я на старости лет перестал говорить,
мной забыто великое слово «творить».
И смотрю я в оконную щёлку,
на земле существуя без толку.

Это дело нелёгкое – жить налегке,
без стихов сокровенных в твоём узелке,
и смотреть безучастно наружу –
мир без творчества, стал ли он хуже?

Но по узкой тропинке в ничто уходя,
от природы, от пекла её и дождя,
вспоминать о себе перестану,
потому что в бессмертие кану.

Станешь тонким, мёртвым, белым
как окончится твой труд.
Жизнь, написанную мелом,
с гладкой досточки сотрут.

Ты искал в правописанье
смысл, связующий слова.
Смерти тонкое касанье
лишь предчувствовал едва.
 
Но познание наощупь,
откровение вчерне,
удивительней и проще,
чем лежащее вовне.

Жизнь – конспект времён грядущих,
новой эры перегной.
А душа витает в кущах
над бессмыслицей земной.

Станешь тонким, мёртвым, белым
как окончится твой труд.
Жизнь, написанную мелом,
с гладкой досточки сотрут.

Ты искал в правописанье
смысл, связующий слова.
Смерти тонкое касанье
лишь предчувствовал едва.
 
Но познание наощупь,
откровение вчерне,
удивительней и проще,
чем лежащее вовне.

Жизнь – конспект времён грядущих,
новой эры перегной.
А душа витает в кущах
над бессмыслицей земной.

Станешь тонким, мёртвым, белым
как окончится твой труд.
Жизнь, написанную мелом,
с гладкой досточки сотрут.

Ты искал в правописанье
смысл, связующий слова.
Смерти тонкое касанье
лишь предчувствовал едва.
 
Но познание наощупь,
откровение вчерне,
удивительней и проще,
чем лежащее вовне.

Жизнь – конспект времён грядущих,
новой эры перегной.
А душа витает в кущах
над бессмыслицей земной.

Станешь тонким, мёртвым, белым
как окончится твой труд.
Жизнь, написанную мелом,
с гладкой досточки сотрут.

Ты искал в правописанье
смысл, связующий слова.
Смерти тонкое касанье
лишь предчувствовал едва.
 
Но познание наощупь,
откровение вчерне,
удивительней и проще,
чем лежащее вовне.

Жизнь – конспект времён грядущих,
новой эры перегной.
А душа витает в кущах
над бессмыслицей земной.

Станешь тонким, мёртвым, белым
как окончится твой труд.
Жизнь, написанную мелом,
с гладкой досточки сотрут.

Ты искал в правописанье
смысл, связующий слова.
Смерти тонкое касанье
лишь предчувствовал едва.
 
Но познание наощупь,
откровение вчерне,
удивительней и проще,
чем лежащее вовне.

Жизнь – конспект времён грядущих,
новой эры перегной.
А душа витает в кущах
над бессмыслицей земной.

Станешь тонким, мёртвым, белым
как окончится твой труд.
Жизнь, написанную мелом,
с гладкой досточки сотрут.

Ты искал в правописанье
смысл, связующий слова.
Смерти тонкое касанье
лишь предчувствовал едва.
 
Но познание наощупь,
откровение вчерне,
удивительней и проще,
чем лежащее вовне.

Жизнь – конспект времён грядущих,
новой эры перегной.
А душа витает в кущах
над бессмыслицей земной.

Станешь тонким, мёртвым, белым
как окончится твой труд.
Жизнь, написанную мелом,
с гладкой досточки сотрут.

Ты искал в правописанье
смысл, связующий слова.
Смерти тонкое касанье
лишь предчувствовал едва.
 
Но познание наощупь,
откровение вчерне,
удивительней и проще,
чем лежащее вовне.

Жизнь – конспект времён грядущих,
новой эры перегной.
А душа витает в кущах
над бессмыслицей земной.

Если ты есть, отец,
где-то среди сердец,
живших когда-то здесь.
Словом, если ты есть,

сквозь эти мрак и тишь
– сможешь? – меня услышь.
Я расскажу тебе
всё о своей судьбе.

Я посылаю весть,
что мне – пятьдесят шесть.
Вот я, почти старик,
молча шепчу свой крик.

Я с тобой встречу жду
где-то в раю, в аду,
где обитаешь ты
в городе пустоты.

Значит, и мать жива,
слышит мои слова.
В царстве сплошного сна,
где круглый год – весна.

Если ты есть, отец,
где-то среди сердец,
живших когда-то здесь.
Словом, если ты есть,

сквозь эти мрак и тишь
– сможешь? – меня услышь.
Я расскажу тебе
всё о своей судьбе.

Я посылаю весть,
что мне – пятьдесят шесть.
Вот я, почти старик,
молча шепчу свой крик.

Я с тобой встречу жду
где-то в раю, в аду,
где обитаешь ты
в городе пустоты.

Значит, и мать жива,
слышит мои слова.
В царстве сплошного сна,
где круглый год – весна.

Если ты есть, отец,
где-то среди сердец,
живших когда-то здесь.
Словом, если ты есть,

сквозь эти мрак и тишь
– сможешь? – меня услышь.
Я расскажу тебе
всё о своей судьбе.

Я посылаю весть,
что мне – пятьдесят шесть.
Вот я, почти старик,
молча шепчу свой крик.

Я с тобой встречу жду
где-то в раю, в аду,
где обитаешь ты
в городе пустоты.

Значит, и мать жива,
слышит мои слова.
В царстве сплошного сна,
где круглый год – весна.

Если ты есть, отец,
где-то среди сердец,
живших когда-то здесь.
Словом, если ты есть,

сквозь эти мрак и тишь
– сможешь? – меня услышь.
Я расскажу тебе
всё о своей судьбе.

Я посылаю весть,
что мне – пятьдесят шесть.
Вот я, почти старик,
молча шепчу свой крик.

Я с тобой встречу жду
где-то в раю, в аду,
где обитаешь ты
в городе пустоты.

Значит, и мать жива,
слышит мои слова.
В царстве сплошного сна,
где круглый год – весна.

Если ты есть, отец,
где-то среди сердец,
живших когда-то здесь.
Словом, если ты есть,

сквозь эти мрак и тишь
– сможешь? – меня услышь.
Я расскажу тебе
всё о своей судьбе.

Я посылаю весть,
что мне – пятьдесят шесть.
Вот я, почти старик,
молча шепчу свой крик.

Я с тобой встречу жду
где-то в раю, в аду,
где обитаешь ты
в городе пустоты.

Значит, и мать жива,
слышит мои слова.
В царстве сплошного сна,
где круглый год – весна.

Если ты есть, отец,
где-то среди сердец,
живших когда-то здесь.
Словом, если ты есть,

сквозь эти мрак и тишь
– сможешь? – меня услышь.
Я расскажу тебе
всё о своей судьбе.

Я посылаю весть,
что мне – пятьдесят шесть.
Вот я, почти старик,
молча шепчу свой крик.

Я с тобой встречу жду
где-то в раю, в аду,
где обитаешь ты
в городе пустоты.

Значит, и мать жива,
слышит мои слова.
В царстве сплошного сна,
где круглый год – весна.

Если ты есть, отец,
где-то среди сердец,
живших когда-то здесь.
Словом, если ты есть,

сквозь эти мрак и тишь
– сможешь? – меня услышь.
Я расскажу тебе
всё о своей судьбе.

Я посылаю весть,
что мне – пятьдесят шесть.
Вот я, почти старик,
молча шепчу свой крик.

Я с тобой встречу жду
где-то в раю, в аду,
где обитаешь ты
в городе пустоты.

Значит, и мать жива,
слышит мои слова.
В царстве сплошного сна,
где круглый год – весна.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

О Сергее Голлербахе

За более чем полувековой период своей активной деятельности, как художник и писатель, Сергей Львович создал большое количество работ, отражающих неповторимый взгляд автора на окружающий мир: отличающийся оригинальностью тем, своеобразным подходом к ним и их раскрытием.
Яркий представитель русской творческой интеллигенции второй, послевоенной волны эмиграции, Сергей Голлербах по своей сути является американским художником. Не потому, что он сумел адаптироваться на новом месте, а потому что высокого мастерства достиг именно в Америке. Начальное художественное образование, полученное в ленинградской школе в довоенные годы, получило своё развитие в Мюнхенской Академии изящных искусств и завершилось в 50-х годах в Соединенных Штатах, где Голлербах окончательно сформировался как художник.
    Годы спустя, в январе 1981, Теодор Вольфф, давая характеристику творчеству Голлербаха на страницах солидной газеты “The Christian Science Monitor”, справедливо заметил, что если ранний Арчил Горький и Виллем де Кунинг своими работами стремительно развивали абстрактный экспрессионизм, то творчество Сергея Голлербаха возникло из этого течения. Это было закономерным. Ошибочно было бы считать, что абстракционизм и экспрессионизм, а впоследствии абстрактный экспрессионизм, зародились в стенах Мюнхенской Академии изящных искусств, в этой колыбели европейского авангарда. Можно с полной уверенностью утвеждать, что в появлении и развитии этих течений решающую роль сыграли воспитанники академии, среди которых были: Василий Кандинский, Франц Марк, Давид Бурлюк, Пол Кли, Эдуард Мунк и другие одарённые художники. Экспортированные в Америку, абстракционизм и экспрессионизм нашли своих последователей и продолжателей, таких как вышеупомянутые Арчил Горький и Виллем де Кунинг. Вышедшее из абстрактного экспрессионизма искусство Сергея Голлербаха, «населённое» массой людей, представляет собой, по большому счёту, композиции из линий, объёмов, цветовых пятен, во многом воспринимающихся как абстрактные формы. Но за всем этим, едва уловимо ощущается влияние русских передвижников, которое проявляется в неподдельной искренности и тематике картин Голлербаха.
    Человек – основная тема художника, главный герой его работ. В центре внимания Сергея Львовича простые люди всех цветов кожи, частью которых являемся и мы с вами. Мы, с кем Голлербах делит одно жизненное пространство, кто ежедневно сотни раз встречается друг с другом на улицах, в транспорте, кафе, и переставшие нередко обращать внимание друг на друга, замечать радости и печали живущих рядом людей. Художник с любовью относится к каждому персонажу, образ которого он запечатлевает на бумаге. Удивляет профессиональная наблюдательность Сергея Голлербаха, умение уловить главное, выделить его и зафиксировать быстрыми и точными штрихами. Картины художника лаконичны по форме и цвету, при этом полны доброты, тепла и мягкого юмора.
    Парадоксально, но как много говорят молчаливые образы Голлербаха. В несколько линий художник укладывает изображение человека, и всей его жизни. Работы Сергея Львовича невольно сравниваешь с рассказами Чехова, вспоминаешь некрасовское «словам тесно, мыслям – просторно». Лёгкая, непосредственная, летящая линия Голлербаха вязью описывает фигуру, одежду, состояние души, настроение, чувства. Великий человеколюб, Сергей Голлербах не может оставить без внимания людей, находящихся на нижней грани существования, именно поэтому тема бедности занимает в творчестве мастера одно из ведущих мест. Его работы, отражающие бедность, не являются манифестом, призывающим к беспощадной борьбе с нищетой, не указывают радикальных путей решения проблемы. Они, скорее – художественная констатация факта, стремление автора облечь этот факт в эстетичную форму, и подать его на рассмотрение публике, с целью пробудить в сердцах у зрителей сострадание. Внимание художника постоянно концентрируется на людях, человеческая фигура – предмет его изучения. Сергей Голлербах достиг совершенства, изображая человека в привычном для всех виде, но, не удовлетворяясь достигнутым, начинает экспериментировать. Художник изображает фигурки людей, выполненных из различных материалов, например из жести, и добивается поразительных результатов. Голлербаховские «люди из жести» оживают. Художник наделяет их качествами, присущими живым людям. Жестяные человечки в порыве страсти признаются друг другу в любви, возносят молитвы, общаются между собой, выполняют гимнастические упражнения, созерцают окружающий мир, читают, загорают на пляже. У каждой фигурки отдельная жизнь, свой неповторимый характер, подчёркнутый позой или жестом.
    Параллельно с занятиями рисунком и живописью, педагогической деятельностью Сергей Львович много внимания уделяет литературной работе. Статьи, эссе, воспоминания, размышления складываются в увлекательные книги, отмеченные присущими автору теплотой и любовью. Литературное творчество Сергея Львовича Голлербаха нельзя рассматривать в отрыве от художественного. Их тесно объединяет подход к рассматриваемой теме, основанный на детальном наблюдении и философском осмыслении. Поразительная наблюдательность позволяет ему погружаться в натуру или в исследуемое явление на небывалую глубину, извлекая оттуда нечто новое, доселе неведомое. Исследуя, Сергей Голлербах делает интереснейшие открытия, а его рассуждения выливаются в увлекательные философские трактаты. Художественные и литературные работы Голлербаха, при всей своей самостоятельности, уживаются вместе на страницах его книг, органично дополняя друг друга. Книги Сергея Львовича, как блюда искусного кулинара, с умело подобранными ингредиентами и в меру приправленные, имеют свой особый, неповторимый вкус.
    Многогранность личности Голлербаха бесконечна, и проявляется в самых различных областях творческой деятельности. Сергей Львович преисполнен неподдельного интереса к окружающему миру. Обладая глубиной знаний и широтой кругозора, он полон энергии, стремления к интелектуальному труду. Удивляет сила этой личности, её духовная составляющая, та, что наполняет жизнь смыслом, помогает пройти серьёзные испытания. Неокрепший росток, сорванный смерчем войны, пронесённый над миром, сумел не просто выжить, сохранить и многократно преумножить то, что было в нём заложено, но и дать обильные плоды на земле, принявшей его.

                                                                                            Юрий КРУПА, Филадельфия

О Сергее Голлербахе

За более чем полувековой период своей активной деятельности, как художник и писатель, Сергей Львович создал большое количество работ, отражающих неповторимый взгляд автора на окружающий мир: отличающийся оригинальностью тем, своеобразным подходом к ним и их раскрытием.
Яркий представитель русской творческой интеллигенции второй, послевоенной волны эмиграции, Сергей Голлербах по своей сути является американским художником. Не потому, что он сумел адаптироваться на новом месте, а потому что высокого мастерства достиг именно в Америке. Начальное художественное образование, полученное в ленинградской школе в довоенные годы, получило своё развитие в Мюнхенской Академии изящных искусств и завершилось в 50-х годах в Соединенных Штатах, где Голлербах окончательно сформировался как художник.
    Годы спустя, в январе 1981, Теодор Вольфф, давая характеристику творчеству Голлербаха на страницах солидной газеты “The Christian Science Monitor”, справедливо заметил, что если ранний Арчил Горький и Виллем де Кунинг своими работами стремительно развивали абстрактный экспрессионизм, то творчество Сергея Голлербаха возникло из этого течения. Это было закономерным. Ошибочно было бы считать, что абстракционизм и экспрессионизм, а впоследствии абстрактный экспрессионизм, зародились в стенах Мюнхенской Академии изящных искусств, в этой колыбели европейского авангарда. Можно с полной уверенностью утвеждать, что в появлении и развитии этих течений решающую роль сыграли воспитанники академии, среди которых были: Василий Кандинский, Франц Марк, Давид Бурлюк, Пол Кли, Эдуард Мунк и другие одарённые художники. Экспортированные в Америку, абстракционизм и экспрессионизм нашли своих последователей и продолжателей, таких как вышеупомянутые Арчил Горький и Виллем де Кунинг. Вышедшее из абстрактного экспрессионизма искусство Сергея Голлербаха, «населённое» массой людей, представляет собой, по большому счёту, композиции из линий, объёмов, цветовых пятен, во многом воспринимающихся как абстрактные формы. Но за всем этим, едва уловимо ощущается влияние русских передвижников, которое проявляется в неподдельной искренности и тематике картин Голлербаха.
    Человек – основная тема художника, главный герой его работ. В центре внимания Сергея Львовича простые люди всех цветов кожи, частью которых являемся и мы с вами. Мы, с кем Голлербах делит одно жизненное пространство, кто ежедневно сотни раз встречается друг с другом на улицах, в транспорте, кафе, и переставшие нередко обращать внимание друг на друга, замечать радости и печали живущих рядом людей. Художник с любовью относится к каждому персонажу, образ которого он запечатлевает на бумаге. Удивляет профессиональная наблюдательность Сергея Голлербаха, умение уловить главное, выделить его и зафиксировать быстрыми и точными штрихами. Картины художника лаконичны по форме и цвету, при этом полны доброты, тепла и мягкого юмора.
    Парадоксально, но как много говорят молчаливые образы Голлербаха. В несколько линий художник укладывает изображение человека, и всей его жизни. Работы Сергея Львовича невольно сравниваешь с рассказами Чехова, вспоминаешь некрасовское «словам тесно, мыслям – просторно». Лёгкая, непосредственная, летящая линия Голлербаха вязью описывает фигуру, одежду, состояние души, настроение, чувства. Великий человеколюб, Сергей Голлербах не может оставить без внимания людей, находящихся на нижней грани существования, именно поэтому тема бедности занимает в творчестве мастера одно из ведущих мест. Его работы, отражающие бедность, не являются манифестом, призывающим к беспощадной борьбе с нищетой, не указывают радикальных путей решения проблемы. Они, скорее – художественная констатация факта, стремление автора облечь этот факт в эстетичную форму, и подать его на рассмотрение публике, с целью пробудить в сердцах у зрителей сострадание. Внимание художника постоянно концентрируется на людях, человеческая фигура – предмет его изучения. Сергей Голлербах достиг совершенства, изображая человека в привычном для всех виде, но, не удовлетворяясь достигнутым, начинает экспериментировать. Художник изображает фигурки людей, выполненных из различных материалов, например из жести, и добивается поразительных результатов. Голлербаховские «люди из жести» оживают. Художник наделяет их качествами, присущими живым людям. Жестяные человечки в порыве страсти признаются друг другу в любви, возносят молитвы, общаются между собой, выполняют гимнастические упражнения, созерцают окружающий мир, читают, загорают на пляже. У каждой фигурки отдельная жизнь, свой неповторимый характер, подчёркнутый позой или жестом.
    Параллельно с занятиями рисунком и живописью, педагогической деятельностью Сергей Львович много внимания уделяет литературной работе. Статьи, эссе, воспоминания, размышления складываются в увлекательные книги, отмеченные присущими автору теплотой и любовью. Литературное творчество Сергея Львовича Голлербаха нельзя рассматривать в отрыве от художественного. Их тесно объединяет подход к рассматриваемой теме, основанный на детальном наблюдении и философском осмыслении. Поразительная наблюдательность позволяет ему погружаться в натуру или в исследуемое явление на небывалую глубину, извлекая оттуда нечто новое, доселе неведомое. Исследуя, Сергей Голлербах делает интереснейшие открытия, а его рассуждения выливаются в увлекательные философские трактаты. Художественные и литературные работы Голлербаха, при всей своей самостоятельности, уживаются вместе на страницах его книг, органично дополняя друг друга. Книги Сергея Львовича, как блюда искусного кулинара, с умело подобранными ингредиентами и в меру приправленные, имеют свой особый, неповторимый вкус.
    Многогранность личности Голлербаха бесконечна, и проявляется в самых различных областях творческой деятельности. Сергей Львович преисполнен неподдельного интереса к окружающему миру. Обладая глубиной знаний и широтой кругозора, он полон энергии, стремления к интелектуальному труду. Удивляет сила этой личности, её духовная составляющая, та, что наполняет жизнь смыслом, помогает пройти серьёзные испытания. Неокрепший росток, сорванный смерчем войны, пронесённый над миром, сумел не просто выжить, сохранить и многократно преумножить то, что было в нём заложено, но и дать обильные плоды на земле, принявшей его.

                                                                                            Юрий КРУПА, Филадельфия

В настоящем выпуске альманаха “Связь времён” (№ 2) использованы рисунки Сергея Львовича Голлербаха, взятые из его рабочего альбома, датированного: “Winter 1997”.





Бездомная

В настоящем выпуске альманаха “Связь времён” (№ 2) использованы рисунки Сергея Львовича Голлербаха, взятые из его рабочего альбома, датированного: “Winter 1997”.





Бездомная

В настоящем выпуске альманаха “Связь времён” (№ 2) использованы рисунки Сергея Львовича Голлербаха, взятые из его рабочего альбома, датированного: “Winter 1997”.





Бездомная

В настоящем выпуске альманаха “Связь времён” (№ 2) использованы рисунки Сергея Львовича Голлербаха, взятые из его рабочего альбома, датированного: “Winter 1997”.





Бездомная

В настоящем выпуске альманаха “Связь времён” (№ 2) использованы рисунки Сергея Львовича Голлербаха, взятые из его рабочего альбома, датированного: “Winter 1997”.





Бездомная

В настоящем выпуске альманаха “Связь времён” (№ 2) использованы рисунки Сергея Львовича Голлербаха, взятые из его рабочего альбома, датированного: “Winter 1997”.





Бездомная

В настоящем выпуске альманаха “Связь времён” (№ 2) использованы рисунки Сергея Львовича Голлербаха, взятые из его рабочего альбома, датированного: “Winter 1997”.





Бездомная

Двое

Двое

Двое

Двое

Двое

Двое

Двое

Композиция

Композиция

Композиция

Композиция

Композиция

Композиция

Композиция

Гимнастика

Гимнастика

Гимнастика