Что нового? У нас идут дожди.
Берёт тоска. Я рад любым известьям.
Дурят мелкопоместные вожди
И тешатся своим мелкопоместьем.

Окрикивать их больше не хочу
И, самое печальное, не стану.
Злодейство таковым не по плечу,
Но чижиков глотают, как сметану.

Хоть ты скажи – какого им рожна?
На кой так выставлять своё бесплодье?
Скучна и одновременно смешна
Подводная игра на мелководье.

Я с ними много лет как не в ладах.
Мне надоела эта ахинея.
Пора подумать о своих годах
И отыскать занятье поважнее.

Не хочется ни видеть их, ни мстить,
Но буду рад со зваными гостями
Собраться за столом и прокутить
Империю со всеми областями.

Пожалуй, так развею я тоску.
Невыносима жизнь без передышек.
А этим – подарю по островку.
И пусть вербуют челядь из мартышек...

Осень – светлые печали –
Распустила кружева,
Где-то птицы прокричали,
Что душа ещё жива.
Облака метались нервно,
Ветер саван мой качал,
Ненадёжный и неверный 
Трап спустили на причал.
Пароходик неказистый,
Не спеши бросать концы,
Я у осени  мониста
Заберу и бубенцы.
И тогда помчимся в море,
Ленты в рыжих волосах
В дикой пляске – смех и горе –
Вьются блики в небесах.

Простить и проститься
У края заветного круга.
И в тихой молитве
Губами коснуться друг друга.
Простить наперёд
Вопреки суесловию злому,
И в глаз окунуться 
Твоих обжигающий омут.
Простить и проститься 
И тысячу раз повиниться –
Как чистой росою
Омыть утомлённые лица.
Простить навсегда,
И проститься до тайного вздоха,
И вымолвить: «Да,
В этой жизни всё было неплохо».

Послушай, мой ангел, простые слова
О жизни и смерти (отчасти).
Уже поседела твоя голова
В безумной погоне за счастьем.
Мы мчимся по морю на разных плотах
И бурю встречаем отважно,
И каждый поёт о своих деревах,
И всё остальное – не важно.
Пусть ветер утихнет со стоном волны,
И парус не рвётся на части.
На мокром песке проступают следы,
Разлука и жизнь в одночасье.
Но если увидеться нам суждено
На крохотной этой планете,
Зажги огонёк и поставь на окно
Вселенной. И пусть себе светит!

Пока я на земле, ловлю губами снег,
Ладошек лепестки дыханьем согреваю,
Давай поговорим, мой главный человек,
О светлости зимы и снов причудах тайных.
Легки твои шаги по белому ковру,
Укрывшему дерев и мыслей наготу.
Смотри, озябший лист на веточке дрожит,
Синица на ветру от холода бежит.
Листок, синица, снег. Мы здесь или уж нет –
Сиятельной зимы блистательный сонет.
Приметами судьбы в забавах февраля 
когда-нибудь, сынок, ты вспомнишь (о-ля-ля!),
Как шли мы по земле, и тихо падал снег.
Ладошки-лепестки, дыханье, телеграмма…
И будет твой малыш, благословен вовек,
И ты сожмёшь виски и улыбнёшься: «Мама».

Провода протянулись над улочкой,
И кроссовки висят на шнурках,
Словно кто-то забросил их удочкой.
Благо, силы хватило в руках.
 
Вот стоит он и шепчет, как молится,
А в глазах неприкрытая грусть:
– Я бродил по тебе, Санта Моника,
В этих тапочках. Жди, я вернусь!
 
Я его понимаю моления,
Мимо пляжей гуляя с утра,
Хоть я прибыл из города Ленина
Или, правильней, града Петра.
 
В твоего превратившись поклонника,
Океанской любуясь волной,
Одного я прошу, Санта Моника:
Никогда не прощайся со мной!
 
Мы забудем на время о старости,
Ни к чему нам загадывать срок.
Пусть в твоём океане останусь я,
Чтоб он пепел мой лёгкий сберёг.
 
Пусть висят мои тапочки скромненько,
Лёгкий бриз покачает их пусть
В знак того, что к тебе, Санта Моника,
Я когда-нибудь всё же вернусь.

На летних опушках Америки
Рассыпано жёлтое с алым…
Шепчу в осторожной истерике:
– И этого тоже навалом?
 
Мы верили свято, как в заповедь,
И доли иной не просили:
Да, стэйки и пицца – на Западе.
Грибы – это только в России!
 
Полянки заветные помнили,
Где в травах не гаснут лисички,
С корзинками, доверху полными,
Карабкались на электрички.
 
Безменом и вёдрами мерили
Болотные и боровые…
И вдруг открываем в Америке
Грибные её кладовые!
 
Мы шляпок мясистей не видели,
Мы толще не резали ножек!..
Но здешней природы любители
В багажник не ставят лукошек.
 
Растения эти красивые
Для них – никакая не пища…
Так что ж ты стоишь, подосиновик?! –
Тебя же под Питером ищут!

                                 Памяти Ирины Михайловны
 
Nursing Home – прибежище убогих,
Филиал чистилища земной.
И ведут отсюда две дороги –
В рай и в ад, в двухцветный мир иной.
 
Кто с ногами ватными не сдюжит,
Кто не помнит ни имён, ни дат, –
Им не тело лечат, лечат души,
Чтоб в Эдем вписались в аккурат.
 
Одеяла облакам подобны,
Ангелу подобна медсестра,
А с ключом от рая – доктор добрый,
Здесь он за апостола Петра.
 
На каталках, на кроватях сборных
Капельницы, шланги, провода,
Головы, упавшие покорно,
Взгляды ни о чём и в никуда.
 
Я готов незримо и неслышно
Жить в молитвах в уголке глухом,
Чтобы в час, назначенный Всевышним,
Взмыть к нему, минуя Nursing Home.


_{NURSING HOME - учреждение (в США, как правило, частное), в котором медицинский персонал заботится о старых и больных людях (прим. автора)}

Спешат, толкаются зонты.
Одни зонты, и нет людей.
На всех хватает мокроты.
Сезон дождей, сезон дождей...

Дождю и дела нет до тех,
Кто без зонта  –  таких, как я.
Я отгорожена от всех,
И все закрыты от меня.

Сезон промозглых площадей,
Продрогших кошек и котов...
Я прижилась среди людей
И приживусь среди зонтов.  

В каждой женщине есть Ассоль,
Ожиданье – в её крови.
Может, в этом и есть вся соль,
Вся волшебная суть любви.

В каждой женщине есть Лилит,
Необузданный, дикий нрав,
Потому что душа болит,
Потому что – попранье прав.

Не обидно ли слыть ребром
И хозяину век служить?
В каждой женщине зло с добром
Друг без друга не могут жить.

В каждой женщине – тяжкий вздох.
В каждой женщине – гордость-щит.
В каждой женщине всё же Бог.
Он всё видит. Но вот... Молчит.

Здесь каждый что-то тянет в нору.
Маршрут: работа – сумки – дом.
Грехов? Полно! Но не Гоморра!
И не Содом!

Здесь чересчур ругают лето.
Все от жары с ума сошли!
Но не стереть же их за это
С лица земли!

Здесь, как везде, живут безбожно,
Но всё ж в субботу свечи жгут.
Здесь точно знают: всё  возможно!
Но счастья ждут.

Здесь грех не может столько весить,
Чтоб эту землю не спасти.
Найдётся праведников  десять!
Сверх десяти!

Солдаты-солдатики... Жить бы да жить им.
Девчонок своих целовать на рассвете.
Какие же это солдаты, скажите?
Ведь это же мальчики, чьи-нибудь дети.

У смерти есть право – она выбирает.
Одну за другой задувает лампады.
А дети воюют, как будто играют,
И падают, падают...    

Времени нынче приходится туго.
Выйти нельзя, охраняется строго.
Время – в тюрьме циферблатного круга.
Стрелки часов невозможно растрогать.

Время под стёклышком – маленьким сводом
Кто-то безжалостно делит на доли.
Я б отпустила его на свободу,
Я бы дала ему Землю и волю. 

Всё тот же круг. И душ родство.
С годами жить ничуть не легче.
Но время лечит, точно, лечит,
Хотя не ясно, от чего.
    
Любовь всё так же высока,
И мне опять не дотянуться,
И дважды в реку не вернуться,
И утекла моя река.

Зато остались берега.
Им было некуда деваться...
Должно же что-то оставаться,
О чём нам память дорога!  

Ромашки, клевер, васильки...
И их никто, никто не скосит,
И у меня никто не спросит,
Зачем мне берег без реки. 

Плывут в небесах просветлённые тучи,
             их ветер гоняет вершинами елей.
Минуты взбираются выше и круче,
            а с ними сомнения – дни и недели.

Мне сны раскрывают дневные тревоги.
             Глаза из далёких страниц умоляют,
забудь недостатки, ошибки, итоги:
             мой ангел крыло для меня подставляет.

Ему не поднять эту тяжесть земную.
          Слова мои чудо в полёте догнали.
Перо из крыла – его лёгкость возьму я,
           раскрасить словами всю пропасть печали,

в реке засыпающий день до рассвета,
            надеждой гружённые баржи с причала,
в росе поглощающий правду ответа –

мой ангел.
           Каким бы тебя рисовала!

Детство больше не страна –
            островок, глава из книги.
Свежий воздух из окна
            не разбавит мир интриги.

Детства свет тревожит душу,
               озаряя тени, звуки. 
Вырывается наружу
            в будни поседевшей скуки,

где часы давно без стрелок,
тексты голые, без слов,
потолок всё тот же белый
        глухо давит стенки снов.

Детство больше не страна –
            пожелтевшая страница.
Земляничную поляну
            не находят даже птицы.

Земляничная поляна –
откровенья, озаренья,
потревоженная рана.
Снам приходят объясненья.

Язык убийц – родной язык.
Но это всё, что мне осталось,
как скрежет дней, как шрам, как стык,
в которых я себя не знала.

Деревьев шелест, радость птиц,
восход, шмыгнувший в переулок.
И запах новеньких страниц,
весенний запах дня и булок.

Язык убийц – моя судьба.
Смириться – рану обескровить.
Слова надежды. И мольба.
Не заучить – их сердце молвит.

По десять лет шесть раз всего лишь,
в секундах измеряя вечность,
родиться, осознать, что можешь,
в песок прольётся бесконечность.

За окнами и март, и вьюга,
следы едва ли различимы.
В пути весна и слово друга.
Шесть раз по десять – ощутимы.

Трудилась охрана, и заперты были врата
такого родного, такого кромешного рая,
чтоб дерзким сомненьям увлечь себя не позволяя,
без мыслей лукавых святая жила простота.

И, чтобы на адовы муки её не обречь
ненужных терзаний, вопросов и памяти клейкой,
был вид из окна ограничен дворовой скамейкой
и, словно река, берегами охвачена речь.

Без удержу рваться, запретов срывая замки,
в объятья Америк и к пахнущей дурно Европе
от скорого счастья расцвеченных щедро Утопий
безумцы лишь могут, преступники и – дураки.

О, Санта симплицитас! Ешь свои постные щи,
да будут и с мясом – и вмиг полегчает на сердце.
Готовят помосты – не долго кострам разгореться,
а ты поработай-ка, загодя хворост ищи.

      из цикла «Бедная Настя»,
посвящённого Елене Кориковой

Вечернее платье из тёмных соцветий сирени,
Ажурные плечи, тиснёный орнаментом лиф...
Влюблённый поручик, всецело ушедший в круженье,
Вальсирует с Вами, и счастье похоже на миф.

Вечернее платье, Вы сами его сотворили,
Божественный дар созиданья порукой тому,
Крылатое слово навечно останется в силе:
Талант многогранен и чудо подвластно ему.

Вечернее платье, всё было безумно прекрасным!
Не зря Вы старательно правили каждый стежок,
Девичьи надежды сегодня совсем не напрасны,
И кто-то целует оброненный Вами платок...

Вечернее платье смолчит и оставит в секрете,
Как юное сердце мгновенно забилось в груди, 
И Вы погрузились в безудержный, сладостный трепет,
И, в танце кружась, не гадали, что ждёт впереди.

Вечернее платье поплачет в тиши гардероба,
Оно невиновно в нежданных зигзагах крутых,
И Вы и поручик, увы, настрадаетесь оба,
Условности века – преграда для счастья двоих.

Вечернее платье, оттенки лилового цвета,
И взгляд восхищённый влюблённого в Вас визави –
Не канут минуты круженья в далёкую Лету,
Вечернее платье напомнит о первой любви.

Он подходит к роялю, душою к мелодии тянется,
Выступление Ваше глубокий оставило след,
И под звуки романса Алябьева милой избраннице
Признаётся в любви, только рядом избранницы нет.

Он бы сел на коня и помчался бы к Вам без сомнения,
Да  всерьёз задержали его в Петербурге дела,
Но порой ведь случается чудо?! Да, просто, везение!
И в столицу дорога знакомая Вас привела.

Вот Вы входите в светлую залу и всё узнаваемо,
С удивлением видите гостя и рады ему,
И легко, ненароком, вступаете в сцену признания,
Для влюблённых сердец эта сцена – мечта наяву.

И слова вы находите нежные, сердцу приятные,
Словно два родника с небывало прозрачной водой,
Осторожно, стараясь не выйти из роли податливой,
Так нежданно подаренной редко послушной судьбой.

Невесомые души, как птицы ветрами носимые,
Вдохновение вас, молодых, захватило сполна.
И сейчас у рояля вы оба такие красивые!
Как должны быть от века красивыми Он и Она.

Это праздник надежды – влюбиться и, духом
                                                                воспрянувши,
Осознать, что серьёзные чувства взаимно крепки,
И в любви признаваться, лишь  вскользь отвлекаясь
                                                                  на клавиши...
Вот такая игра  на рояле в четыре руки.

Анна Платонова – звонкое имя!
Тонут невзгоды в твоём благородстве.
То, что присуще, никто не отнимет...
Санкт-Петербург? Театральная прима?!
Станет ли это наградой сиротству?
Как ты прекрасна, чаруешь по праву,
Всем ты желаешь добра и признанья,
Только не всем это чувство по нраву,
Вот и стараются всыпать отраву,
Только напрасны чудовищ старанья.

Столько влюблённых! Немного занятно,
Знатные лица и люди простые,
Коль остаёшься ты с кем-то приватно,
Тут же идут комплименты. Приятно.
Горы тебе обещают – златые.
Сладки душе соловьиные трели,
Столько прекрасного в сердце хранится.
Из-за твоей красоты на дуэли
Будут стреляться на этой неделе.  
Нет! Не позволишь ты крови пролиться...
          
В Зимнем дворце ты была украшеньем,
Вспомни. Высокие гости внимали
И с замиранием слушали пенье
Дивных романсов в твоём исполненье –
Ни одного равнодушного в зале! 
Всех одаряешь любовью сердечной,
Непримирима ко лжи и злословью.
Все неприятности время залечит,
Путь яркозвёздный на небе отмечен –
Ангел-хранитель стоит в изголовье.

Мой старый подъезд, ты меня не признал,
а мне-то мечталось – домой.
Ты стал равнодушно-суров, как вокзал,
где каждому каждый – чужой.

Сегодняшний сор перемешан с золой
когда-то разорванных пут,
но бусы на горле стянуло петлёй,
и туфли, как новые, жмут.

Ступаю во двор, как в чужое жильё,
чужое парное тепло...
Вот здесь, меж балконов, сушилось бельё,
а в оттепель с крыши текло.

Здесь колокол по уходившим звонил
из тёмных глубин бытия,
но стёрта ладонями с гладких перил
дактилоскопия моя.

Что, думалось, время – твоей ворожбе
один в заповедное взгляд!
Но если нельзя возвратиться к себе,
возможен ли к стенам возврат?

А память беспечно крутила кино,
приладив экран во дворе,
но таяла радость быстрей эскимо
на липкой, не майской, жаре.

И не с кем уже завязать разговор,
и некому бросить: «Прости!»
Как в реку, так в старый захламленный двор
заказано дважды войти.

Что тупого забвения есть вероломней?
Если память жива – ты её господин.
Как мне хочется верить, что кто-нибудь вспомнит
Про меня. Нет, не все, но хоть кто-то один.

И на миг от прямых оторвавшийся линий,
Он круги и спирали зачертит рукой.
И повалится снег, как он падает ныне,
Заметёт, как нередко бывает зимой.

И в коротком помине вполне машинально
Бормотнёт мою строчку – всего лишь одну,
И над ней не задержится, но беспечально
Для чего-то потом подойдёт он к окну.

Не желая нарушить земного порядка
В двадцать пятом часу безымянного дня
Я пройду, не оставив резных отпечатков,
И никто не успеет окликнуть меня.

На холодном стекле от дыхания дымка,
В порошении белом теряется взгляд.
Я ему улыбнусь с постаревшего снимка,
И уйду в своё прошлое, как в снегопад.

Я зря не хочу тревожить Вас – как сказано, Богу – Богово,
И взять я едва ли прошлое сумею на абордаж,
Но всё ж, Александр Аркадьевич, ну, где же Ваши биографы,
От каждой строки нечитанной впадать готовые в раж?

Страна, как оно и водится, своих отвергала ратников,
А совесть больную вылечат юстиция и покой;
И Вас, сибарита столичного, я вижу в таёжном ватнике
Сидящим с лицом обветренным за стойкою на Тверской.

Покажут нам кадры хроники, о чём вспоминать не хочется,
Уже фимиамом сладостным, как дымом, прикрыта даль;
Но всё ж, Александр Аркадьевич, а как же Ваши пророчества?
Сбываются, всё сбывается. Вы знали про то. А жаль!

Что может быть унизительней – врага заслужить прощение?
Да этого не случается. – И думать к чему о нём?
И всё ж, Александр Аркадьевич, а где Ваше возвращение,
Без виз, без бумаг таможенных, в единый, в казённый дом?

Как много смогли предвидеть Вы, но Вами одно не сказано:
Что там, на державном поприще, кому-то не хватит мест.
И Бога из Храма выведут, чтоб чинно вошёл помазанник –
Как постного лба касается сановный монарший перст!

Невидимыми ступенями под небо уходит лестница,
И, может быть, там свидания случаются наяву.
Ах, нам, Александр Аркадьевич, домой возвратиться вместе бы.
Но Вам возвращаться незачем в сегодняшнюю Москву.

Долгий, извилистый путь –
может, лишь первый напев.
Необозримый рельеф
краем означился чуть.

Белую цепь облаков
взглядом прорвал телескоп.
Бешеный виден галоп
странных далёких миров.

Времени зыбкая вязь
сбилась в комок небольшой.
Между звездой и душой
есть ли какая-то связь?

Прежде не знавший границ,
я родился, как и ты,
из темноты, пустоты
и безымянных частиц.

Цепью воронья процессия тянется
  И оседает на гребне холма.
Вспомнится всякому, кто ни оглянется,
  Слово старинное – «тьма».

Длинные, узкие, снежные полосы
 У искорёженных временем хат.
Тихо кусты шевелятся, как волосы,
     Там, где кончается скат.

  Даже зимой непрерывно растущие,
Корни проходят сквозь землю, как сталь.
  Сердце, как тучи, на север идущие,
      Хочет в холодную даль.

Кричат подвыпившие шлюхи,
 разносится кабацкий смрад.
   И, как назойливые мухи,
 «Подайте», – нищие хрипят.

  Закат в багровом ореоле,
и желчь по небу разлилась.
Всё пожелтело: роща, поле,
деревья, люди, камни, грязь.

Вот день, покрытый чёрной гарью,
    уходит под сивушный бред.
   И вечер сладковатой хмарью
  окутал всё вокруг – весь свет.

Почти не дышит раб распятый,
   от бесконечных мук устав.
Как ангел вечности крылатой,
   висит он, руки распластав.

     И видит гордая элита
     и перепившаяся голь:
из тела, что к столбу прибито,
    по капле вытекает боль.

   И языки сплетает пламень
над факелами. Чернь свистит.
    И в мёртвое лицо летит
    и глухо ударяет камень.

 В шелестах и шорохах, и скрипах,
 в том, что с виду туcкло и мертво,
в тёмной влаге на столетних липах
  жизнь своё скрывает естество.

   И когда нечаянно коснёшься
  или тронешь краешком стиха,
то в поту холодном ты проснёшься
  с ощущеньем смертного греха.

Всплеск духовный, жажду обладанья,
    вырвали, как сорную траву.
   Но не гаснет огонёк страданья:
     если я страдаю – я живу.

Тёмная комната, смятое платье –
                  объятье.
 Но расплетаются руки и ноги
                  в итоге.

Может быть, мысль зарождается тоже
                  похоже
 из двух начал в их едином желанье –
                  слиянье.

   Новорождённую мысль от себя
                  отторгаю.
    Месиво слов я выталкиваю,
                  а не слагаю.

   И, как за близостью следом идёт
                  отчужденье,
мысль мне враждебна, прошедшая через
                   рожденье.
                 

Хочу я быть травой зелёной,
   Растущей из самой земли.
  Упрямо, слепо, исступлённо,
  Хоть тысячи по мне прошли.

Ни вечных тем, ни острых граней,
   Ни истин, отроду пустых.
   Хочу я не иметь желаний,
 А быть простым среди простых.

  Пусть человек свою кривую
   Дорогу назовёт судьбой.
  Я полновесно существую,
 Не видя бездны под собой.

 Сто тысяч лет за годом год
  в стремленье неуклонном
 в нас клетка каждая живёт
   единственным законом.

  И длится танец хромосом,
 чей смысл для сердца тёмен,
 и клетки маленькой фантом
    в самом себе огромен.

 Но миллиардов жизней сплав,
     цепочка, вереница,
  сам человек, себя познав,
    своих глубин боится.

  Чтобы живое вещество –
 любовь, надежда, жалость,
под взглядом пристальным его
    на части не распалось.

Шорох Родины влажный
и акации в ряд.
Город пятиэтажный,
где огни не горят.

Только лица другие
и повадка не та.
И дымок ностальгии
проплывает у рта.

Я сюда приезжаю
по причине одной,
чтоб судьба мне чужая
прикоснулась к родной.

Я на старости лет перестал говорить,
мной забыто великое слово «творить».
И смотрю я в оконную щёлку,
на земле существуя без толку.

Это дело нелёгкое – жить налегке,
без стихов сокровенных в твоём узелке,
и смотреть безучастно наружу –
мир без творчества, стал ли он хуже?

Но по узкой тропинке в ничто уходя,
от природы, от пекла её и дождя,
вспоминать о себе перестану,
потому что в бессмертие кану.

Станешь тонким, мёртвым, белым
как окончится твой труд.
Жизнь, написанную мелом,
с гладкой досточки сотрут.

Ты искал в правописанье
смысл, связующий слова.
Смерти тонкое касанье
лишь предчувствовал едва.
 
Но познание наощупь,
откровение вчерне,
удивительней и проще,
чем лежащее вовне.

Жизнь – конспект времён грядущих,
новой эры перегной.
А душа витает в кущах
над бессмыслицей земной.

Если ты есть, отец,
где-то среди сердец,
живших когда-то здесь.
Словом, если ты есть,

сквозь эти мрак и тишь
– сможешь? – меня услышь.
Я расскажу тебе
всё о своей судьбе.

Я посылаю весть,
что мне – пятьдесят шесть.
Вот я, почти старик,
молча шепчу свой крик.

Я с тобой встречу жду
где-то в раю, в аду,
где обитаешь ты
в городе пустоты.

Значит, и мать жива,
слышит мои слова.
В царстве сплошного сна,
где круглый год – весна.

Начальство меня укоряет за рост:
– Куда ты! Назад! Подрасти!
Меня укоряют за медленный рост.
Куда же мне дальше расти?

Я лучником был, арбалетчиком стал,
я помню последний свой бой
и страшной войны сумасшедший оскал,
и холод доски гробовой.

Ласкал, как собаку, я свой арбалет –
лишь он никогда не болел.
Не нужен, ему был кордебалет,
не нужен и мне был балет.

Я лучником был, арбалетчиком был,
а завтра мне быть пушкарём.
Кто бой позабыл – так тот Богом забыт,
лежит со стрелою вдвоём.

Когда все молчали, и я не кричал,
меня не глодала тоска:
я ровно натягивал сладкий рычаг,
и ровно его отпускал.

Стрела улетала не в сказку, а в цель,
удачей пьяней, чем вином.
И падали в землю пятьсот Авиценн,
и в воздух взлетал Парфенон.

Как грохот не спящих трамваев
и топот сапог у дверей,
всю душу тебе изломает
тот мальчик у клетки зверей.

Там – в горло не лезет мне завтрак,
как будто  грозили ножом,
я тоже такой же, я – заперт,
я всюду, я всюду чужой.

Скучать за коричневой партой
не буду – звонок и скорей…
Но страшно смотреть в зоопарке
на запертых в клетки зверей.

И нет мне дороги на Запад,
есть ссыльный сибирский Восток.
Вчера превращается в завтра
и крик послезавтрашний – Стой!

1

Друзья и сверстники мои!
Как сладостно, что мне не снится
страна, где даже соловьи
петь рвутся за её границы.

Идёт, идёт пора утрат.
А там, где ты живёшь,
туман над городом с утра,
а я считал, что дождь.

2

О чём теперь с тобой споём?
Давно мы не в узде.
Но песен нет. С женой вдвоём.
Всё уже круг друзей.
Пусть не уложится в мозгу –
молчать я не могу –
один вовсю глядит в Москву,
другой куёт деньгу,
а третий ночи напролёт
то пьет, то морды бьет,
четвёртый рвётся напролом,
оскалив злобой рот.

3

Если б знал я, где и кто
ножку мне подставит,
то заранее пальто
дома бы оставил!
Негодяю  я тогда
плюнул прямо в морду.
Если горе – не беда,
если драться – можно.

4

а что они ещё таят
те взгляды в прорезь твоей блузки
о секретарь секретаря
(когда-то) – замужем за русским
новым – у него
плотина, глина, гильотина –
какой блистательный набор!
(Забыл – заводик желатина).

5

Мы стареем,
но стараемся не стать
старой стаей
средь усталых статных стай.

Мы над морем
продолжаем петли вить,
но не можем
от бессилья не завыть.

6

Однажды в конце октября-декабря
случится нежданный сбой –
посмотрит вдруг женщина на тебя
и увлечёт за собой.

Ты знаешь, что это тяжёлый грех
и ложь, словно к горлу нож,
но ты забудешь про всё и про всех,
и сразу за ней пойдёшь.

7

лишь детство помню хорошее
а дальше целую жизнь
вонючее мокрое крошево
доносов, помойки и лжи

но руки тянулись заново
верньеры крутить всю ночь
в ноздри бил запах Запада
пусть Запад не мог помочь

8

А где затонул золотой пакетбот,
известно озону и знойному небу.
Кентаврам привычней играть в баскетбол –
прыгучесть сильней, чем у негров.

9

серый, а не чёрный
даже ночью чистый,
кот ты мой учёный
у меня учился
ласке и притворству,
доброте и гневу –
потому и ворсом
шерсть восстала к небу.
На твои забавы
на твои засады
разгребу завалы
за роман засяду
а тебя в собаку
превращу, однако

позабудь свои капризы
и тогда с тобой вдвоём
тихой ночью по карнизам
как лунатики, пойдем

там живёт одна я знаю
зацелует помню всласть
с преогромными глазами –
в них так сладостно упасть

10

а мне с утра опять не верится,
что жизнь до кончика дошла,
как будто этот день – не ветреный,
как будто нынче – без дождя,

послушай, это не по-божески,
я подниму тебя на смех,
нет, мы с тобой ещё поборемся,
поганая сучонка смерть.

          1

Светом белых ламп больничных
распорядок изменён
говорящих не по-птичьи
обезличенных двуличных
раз! порядок всем знаком
уважающих закон
обижающих закон

           2

где жила номенклатура
проживает субкультура
за талон макулатуры
за кусок мануфактуры
Достоевскую дюма!
если не сойти с ума
почитая эмигрантов
за вневременность талантов
сам сомнителен весьма

Сад. Столик. Патина кувшина.
Шмели в соцветьях конопли.
Тяжёлый орден георгина
И яблок яростный налив.

И бабочки над медуницей,
Под рясой сизой ряски –  пруд,
И плачем незнакомой птицы –
Девичья песня ввечеру.

Между страниц засохший лютик,
Дождей весёлая вода...
                    
И всё это когда-то будет.
Не может быть, чтоб – в никуда.

Вянут георгины в палисадах,
Реки, как литое серебро.
Ночи в сентябре полны прохлады
И нежны, как девичье бедро.

Ляжет вечер тишиной на плечи.
Перед тем как отойти ко сну
Покурю немного на крылечке,
Вслушиваясь в эту тишину.

Грустно  прокричит ночная птица,
Хлопнет по воде хвостом сазан.
А под утро женщина приснится
И уйдёт через окно в туман.

Век , в котором я живу, не пронумерован.
В прошлом – чётки черепов мир перебирал.
Но, как прежде, за окном воробьиный гомон,
И, как прежде, ночи ждёт фенобарбитал.

Оберштурманн – из зеркал, или русский опер?
Запах  смерти, лай собак, чад концлагерей.
На моей руке горит инвентарный номер,
Что носил в сороковых худенький еврей.

Краток  и банален суд,  долог путь к Голгофе.
Лязгает расстрельный взвод да железный век.
Прожигает грудь мою ненавистный  профиль,
Что в тридцатых наколол неизвестный зек.

Соль и масло льняное на ломте душистого хлеба,
Нафталиновый запах  одежды, кораблик в руке,
И желанье сосной прорасти в недоступное  небо,
Доверяя зарубкам отца на дверном косяке.

Небосвод, как яйцо Фаберже, полон тайн и сюрпризов,
И на спинах китов твердь земная лежит, словно блин.
Осень кажется вечной, и пишут врачи эпикризы,
И всё так же лежит на белье в сундуках нафталин.

И проблема не в том, что дороги, как прежде, убоги.
Сирый Сирин суров и восторга взалкал Алконост,
Чтобы время свернулось в кольцо, как змея на припёке,
И безжалостной пастью себя ухватило за хвост.

У нас – невероятная зима,
Со снегопадом. Плохо ходит транспорт.
И скользко – нечем посыпАть дорогу.
Как будто я опять переместилась
В тот неуклад, где я жила когда-то.
Поностальгировать о юности ушедшей,
Замёрзшей речке, о сосновом лесе
И озере за городской чертой?
Нет, я туда вернуться не хочу –
И объясненьями себя не затрудняю!
Я знаю, всё исправится. Уже
Не сыплет снег. Лишь одичалый ветер
Мне выстужает губы, щёки, мысли.
Пройдёт и это. Будет потепленье –
Глобальное. Нам это предвещают.
Наверное, нашлись пророкам гранты!

По тёмной улице, увитой зимним ветром,
По скользкой улице посереди Европы,
К любимому я доберусь тихонько.
И  поцелуем встретив у дверей,
Он улыбнётся: «Как свежо и вкусно!» –
И смастерит мне лучший в мире грог.
И я, наверно, тотчас же согреюсь,
И на январь сердиться перестану...
Но это – позже, если доберусь.

                    13  января 2010

И ты пришла, моя строка –
Сама ко мне пришла!
Прошу тебя, не замолкай!
Не выйду из угла,
И не запру тебя на ключ,
И не уйду к другим.
Ты тянешься, как лунный луч
Сквозь сигаретный дым.

Ведь это я принадлежу
Тебе, моя строка!
Я над тобой одной дрожу.
На, выпей молока!
А хочешь, крошки клюй из рук
И взмахивай крылом!
Но только бы твой тихий звук
Мой не оставил дом!
   
                                           2007

Мы пели: «За нашу и вашу свободу!»
Мы пили за нашу и вашу свободу.
Нас били – за нашу и вашу свободу.
И мы уходили, как в мёрзлую воду,
В молчанье...
Мы встретились, словно воскресли.
Приятель сидит в председательском кресле.
Другой – тоже в кресле. Увы, в инвалидном.
А третьего друга и вовсе не видно

Мы судьбы свои, как умели, лепили.
Что думали – пели. Что было, то пили.
Мы не уклонялись – и не уступили.
Вы нас не забыли?
Мы были, мы были...

                                     Ноябрь 2009

                                           Б. Ю.

Поэт – не конь. Он даже и не кот.
Он иноходью мыслит, а не скачет.
Не то, чтоб он, «как хочет – так живёт».
Он помер бы, когда бы жил иначе.

Он прячет, как позор, свой неуклад.
Глядит в окно и набивает трубку.
И верный кот поймет его, как брат.
Про жизнь мурлыкнет – и уткнётся в руку.

                                                   Январь 2010

По квартире бродит счастье
Седоватой странной масти.
И угрюмо, и лохмато,
Курит и глядит в окно.
Я ему такому рада,
И другого мне не надо.
Пусть не стану с ним богата –
Это как-то всё равно!
 
Как ладошка – в рукавице,
Как в полёте вольном – птица.
Сплю, припав к его ключице,
От всех бед защищена.
Хоть у нас и есть секреты,
Не таимся мы от света.
Только где б найти приметы,
Что и я ему нужна?!..

                                 1 января 2009

Собиратели марок, эстеты,
Рыболовы с Великой реки,
Чемпионы вечерней газеты,
Футболисты, биржевики;

Все кто ходят в кино и театры,
Все кто ездят в метро и в такси,
Хочешь, чучело, нос Клеопатры?
Хочешь быть Муссолини? – Проси!

И просили и получали,
Только мы почему-то с тобой
Не словчились, не перекричали
В утомительной схватке с судьбой.

                                                   1948

Вот он лежит на пышном пьедестале
Меж красных звёзд, в сияющем гробу,
"Великий из великих" – Оська Сталин
Всех цезарей превозойдя судьбу.

И перед ним в почётном карауле,
Стоят народа меньшие "отцы",
Те, что страну в бараний рог согнули,
Ещё вожди, но тоже мертвецы.

Какие отвратительные рожи!
Кривые рты, нескладные тела:
Вот Молотов. Вот Берия, похожий
На вурдалака, ждущего кола...

В безмолвии у сталинского праха
Они дрожат. Они дрожат от страха,
Угрюмо морща некрещёный лоб, –
И перед ними высится, как плаха,
Проклятого вождя, – проклятый гроб.

                       Т. Смоленской
Человек природно-мелкий,
Разносолов не ища,
Я довольствуюсь тарелкой
Разогретого борща.

Но, когда тарелку супа
Подаешь мне, Тася, ты
Для меня (пусть это глупо!)
В нём капуста – как цветы.

От того ли? От сего ли?
Добровольно? Поневоле? –
Я в твой борщ всегда влюблён,
И – когда он недосолен,
И – когда пересолён.
                                      1950

Умер булочник сосед.
На поминках выпил дед.
Пил старик молодцевато, –
Хлоп, да хлоп – и ничего.
Ночью было туговато,
Утром стало не того, –
Надобно опохмелиться.
Начал дедушка молиться:
"Аллилуйя,  аль-люли,
Боже, водочки пошли!"
Дождик льёт, собака лает,
Водки Бог не посылает.
"Аллилуйя! Как же так –
Нешто жаль Ему пятак?"
Пятаков у Бога много,
Но просить-то надо Бога
Раз и два, и двадцать пять,
И ещё, и опять
Помолиться, попоститься,
Оказать Ему почёт,
Перед тем, как угоститься
На Его небесный счёт.

Свободен путь под Фермопилами
На все четыре стороны.
И Греция цветёт могилами,
Как будто не было войны.

И опуская пурпур царственный
На метафизику и проч...
Обломки власти государственной
Небрежно покрывает ночь.

А мы – Леонтьева и Тютчева
Сумбурные ученики –
Мы никогда не знали лучшего,
Чем праздной жизни пустяки.

Мы тешимся самообманами,
И нам потворствует весна,
Пройдя меж трезвыми и пьяными,
Она садится у окна.

Дыша   духами   и   туманами,
Она   садится   у   окна.
Ей  за морями-океанами
Видна блаженная страна:

Стоят рождественские ёлочки,
Скрывая снежную тюрьму.
И голубые комсомолочки,
Визжа, купаются в Крыму.

Они ныряют над могилами,
С одной – стихи, с другой – жених...
И Леонид под Фермопилами,
Конечно, умер и за них.

   Публикация Владимира БАТШЕВА

Стихи, в которых прячется сюжет,
Суть письма, даже если много строже,
И разделяет заговор острожный,
Впускающий их в строгий кабинет.

Сегодня зарифмуют вам погоду
(Рифмованный прогноз – большой прогресс),
А завтра вас попросят авторесс
Сопровождать, смирясь, в огонь и воду –

Возможно, волжскую. Темна вода,
И тёмен след на ней во тьме полночной,
И по тропе туманной и порочной
Там следует скольженье в никуда.

Там помощи обманчивые руки
Подстерегают близких и родных,
И ощутившие объятья их
Уже не возвращаются на круги

Своя. Там только взглядом лепят тело,
И отвечает благодарно плоть
Прохладою (так сотворил Господь)
И матовостью кожи загорелой.

Там хитро. Там ирониею пахнет.
Там шеф мой, мистер Икс, над златом чахнет,
И там портрет троянского коня
С кого напишут?  –  Правильно, с меня,

Из слов и смеха сотканной Татьяны.
Но столько слов растрачено, что тронь –
Не ощутишь упругости. В огонь,
Пока не поздно (не бывает рано)!

И о «поэзии» во мне – молчок
(Мой шеф хвалил и ждал)! Смешно, ей-Богу,
Как примерять хрустальный башмачок
На разнотравье любящую ногу

Мою. Но что же я опять о теле?!
Пойду-ка сигаретой подышу –
Опомнюсь. И опять я к вам пишу….
Вы так красиво этого хотели.

Вобрать в себя подлунный волчий вой,
Озноб вдовства и материнства слёзы,
Тиранов бронзовых с надменной головой
(У их сапог не смеют вянуть розы).

Узнать душою, кожей: жизнь – всерьёз,
До полусмерти (профи!) полосует.
Омыться благородством мудрых рос,
Всё меньше «истин» поминая всуе.

От суетных телодвижений света
Попробовать бежать – в забой, в запой…
И встать перед глазастою толпой,
И, как ожог, принять клеймо поэта.

Это ещё не боль –
Некто, ломающий крылья,
Выдернув нас, как перья,
Затачивает с усильем,
Так, что остов искрит.
Это ещё не крик –
Нежно-цепкие пальцы
В омут слов окунают
До остановки дыханья,
До первой крови из горла,
Слёз анилиновой лжи.
Это ещё не жизнь,
На простыню, в горячке
Белой как снег бумаги,
Ритуальным узором
Тайного танго жалом
Наши тени ложатся
В жадном желаньи сметь.
Это ещё не смерть –
Клякса хвостом кометы,
Лист, беспощадно смятый,
Снова летит в ведро...
Сломанное перо.

Поэзия – не просто поза.
Она во рту на вкус как «пой за
Гранью инобытия».
И вот, последняя пропойца,
Стоит в дверях судьба твоя,
И лыбится: «какая польза
От строчек точного вранья,
Пойдём, заглянем за края
страниц». И капли беспокойства
На дне слова её таят.
И тень сомненья и беды
Уже живёт в твоей котомке,
И лёд, весенний, звонкий, тонкий,
Готов принять твои следы.
И, оставляя свет в окне,
Ты устремляешься за ней.
________________

И всё темнее и больней,
Страшней, отчётливей и строже
Ложится путь на бездорожье.
Всё безнадежней. Всё верней
Тот поворот – петлёй на шею...
И лишь квадрат окна мишенью –
Ты прилетишь на этот свет,
Когда поймёшь, что смерти нет.

Делать любовь из песка на пляже
Выстроить наскоро, дать прибою,
Ждать – вот волна за волною ляжет,
Слижет в негаданно голубое,
Небо над набережной, небрежно,
Наспех наброшенное. Халатик,
Полы распахивает, крылатым
Нам отворяя седьмой надежды
Пота сокровищницу потайную,
Горечь желанную, боль хмельную...
В бальную пыль опадают маски.
Музыки ветреными мазками
Осень смывает... сшивает насмерть
Током короткого замыканья.
В луже любви...

Мой суженый, суженный
до обсужденья в эфире
условий и тел,
мы одни не у дел в этом мире.
Они в этом мире одели нас в мили и мили
распутиц,
бессонниц.
Когда расстояния смяли
и вытек желток,
только мы устояли напротив
друг друга
и ждали сигнала,
но разве тогда мы узнали
друг друга?
Едва ли. Напротив,
нас смыло дыхания ливнем
без слёз и без смысла
без слов и без лишних истерик
мы вышли на берег
и каждый нашёл свою веру
и каждый вошёл в свою реку
и плыл по теченью.
Но если однажды судьба
переставит значенья
и даже душа
наконец перестанет смеяться
над каждой ошибкой,
чего же мы станем бояться?
И как мы расстанемся вновь,
чтоб к себе возвратиться,
мой суженый,
ряженный в перья несбыточной птицы,
украденной небом.

Утекшие куда-то воды…
Брожу мистической Москвой –
старинной, жёлтой, восковой.

Невольников тварной свободы,
заложников любви тварной –
куда ведут нас наши годы?

Лист кружится передо мной.
Я верю в круговерть природы:
смерть – это роды в мир иной…

В жизни стало всё теперь иначе
Но сегодня в прошлое уйду:
Молодости встречу я назначил
На скамейке в городском саду.

Там в разгаре лета всё, как прежде,
Юный смех и шум, и толчея.
Только где ты, капельмейстер? Где же
Палочка волшебная твоя? 

Потому и суетно, и тесно
У фонтана с некоторых пор,
Что не слышно рядом с ним оркестра,
Музыки, дарующей простор.

На скамью широкую присяду,
И нежданно из времён былых
Выплывут, добры, и сядут рядом
Духи инструментов духовых.

Чем я дольше жив, и чем я старше,
А ещё, должно быть, и мудрей,
Тем дороже вальсы мне и марши
Той далёкой юности моей.

...Посижу, не проронив ни слова,
Встану и пойду, сжимая трость,
По аллее сада городского,
На чужом балу случайный гость.

Если что-то теряешь на свете,
так и быть – позлись, погрусти,
а потом утешься: другой
это что-то нашёл.

Если что-то не получаешь,
так и быть – позлись, погрусти,
а потом утешься: другой
получил это что-то.

Не хватает на всех живущих
денег, славы, участья.
Любви – и подавно.
Звёзд на всех с избытком хватает.
Вот и славно.

А жизнь прожить – не поле перейти:
Длинней дорога и туман погуще...
Да не собьются с верного пути
Ведомые, доверившись ведущим!

Погаснут вновь закатные лучи
И обретут расплывчатость предметы,
Но горизонты высветят в ночи
Пилоты, машинисты и ... поэты.

Старый дворик, где ничто не ново.
Голос хриплый слышится в тиши –
Призывает мастер, дядя Лёва:
«Точим, точим ножницы-ножи!»

Мы, мальцы, глядим, восторг на лицах,
Позабыв про игры до поры,
Как точильный круг, вертясь, искрится,
Чтобы стали лезвия остры!

Молодит точильщика работа
И не старят сединой виски.
Шуткой подбодрит из нас кого-то,
Приподняв защитные очки.

Скажет, разрешив поставить ногу
На педаль нехитрого станка:
«Только захотите – и, ей-богу,
Сможете и вы, наверняка»...

Детство... В жизни что его прекрасней?
Много зим прошло и много лет,
Но поныне, радуя, не гаснет
Дальних огоньков знакомый свет.

В сумраке простора неземного
Зачарует летний звездопад...
…А не наш ли добрый дядя Лёва
Там, откуда искорки летят? 

Над зловонием сточных вод,                     
Над трубой, что коптит на крыше,
Первозданно чист небосвод –
Надо только подняться выше.

Над землей, где идёт война,
И звериный рёв её слышен, –
Абсолютная тишина, –
Надо только подняться выше.

Небеса нам даруют свет.
В нём, извечном, надежда дышит.
Вот и верится: смерти нет! –
Надо только подняться выше.

Быть мачеха иная доброй может,
Но не подарит материнской ласки,
И Негева песок простой дороже
Золотоносного чужой Аляски.

Лишь там, где рода моего начало,
Чего-то стою я, и что-то значу,
И где ещё бы так затрепетала
Душа, как рядом со Стеною Плача?!

Я дом построил на полоске узкой,
Связавшей времена живою нитью.
И робкий голос, что звучит по-русски,
Мне возвращает эхо на иврите.

Цветущая оливковая ветка...
К тебе вернулся, и к себе, и к Богу.
Ступаю по следам далёких предков,
Чтобы найти счастливую дорогу.

Если судьба гонит нас вновь и вновь,
В злобе животной давя и калеча,
Кто защитит нас с тобой, человече?
Что нас излечит? – Только любовь.

– Где же ты, берег Отчизны родной? –
Я вопрошаю, годами скитаясь, –
Ты наше сердце наполни до края,
Только не злобой – любовью одной.

К встрече с Всевышним себя приготовь.
Не затрудню его просьбой большою:
– Пусть моя плоть, расставаясь с душою,
Выдохнет словом последним: «Любовь!».

Человек из Риги, математик,
а теперь он – человек-еврей.
Он играет, кстати ли, некстати,
в кирхе Гамбурга на скрипочке своей.

Музыка известна всей округе.
Жили здесь евреи до войны.
Лютеране слушают в испуге
одного из тех, что сожжены.

Близко, слишком близко им знакомо
то веселье с горем пополам...
Но звучит внезапно по-иному
песнь Израиля – «Адон олам»* .

Скрипка тонко, беспощадно пела.
Скрипача ещё прийти зовут.
Жили здесь евреи до расстрела,
а теперь опять они живут.

 * Песня израильского композитора Узи Хитмана, написана в 1976 г. «Адон Олам»
в переводе с иврита означает «Господин Вселенной». Узи Хитман скончался 17
октября 2004 года от инфаркта в возрасте 52 лет в разгаре своей творческой
деятельности. Он являлся культовой фигурой израильской эстрады, обладателем
премии «Дело жизни» Союза израильских композиторов и автором таких
популярных песен, как «Адон олам» и «Кан ноладти». (Прим. автора)

Я провёл с любимой этот вечер –
Скромный ужин, свечи на столе.
Вспоминали мы все наши встречи...
Отблески играли на стекле.

Время будто бы остановилось,
И слова нам были не нужны.
Мы с тобой вдвоём... И счастье длилось,
И касанья губ опять нежны.

Пламя тонкой свечки освещало
Твой портрет как будто бы живой.
Только хлеба корочка лежала
На твоей на стопке, ангел мой.

И к марту знойному привыкнуть можно.
Сегодня на дворе опять хамсин.
И вновь младенец кричит безбожно,
религиозных соседей сын.

Кипа отцовская – из ниток цвета стали…
Не унимается дитя никак.
Похоже, меньше младенцы стали
беспечно дрыхнуть. Невесёлый знак.

Их много в доме многоэтажном.
К стенаньям за стеной мой слух привык.
Нечаянно прислушалась однажды:
младенческий стоит над миром крик.

Человек обживает пространство:
Старый сад и заброшенный пруд,
Октября золотое убранство –
Поначалу всё чуждое тут.

День за днём обживал, шаг за шагом,
Пустоту адресов и квартир...
Домик, речка и лес за оврагом –
Это детства привычный нам мир.

Переполнены в нём до предела
Каждый миг и любой уголок
Счастьем, горем, мечтами и делом.
Я вернусь к вам, лишь выйдет мой срок.

В автобусе междугородном
она со мною рядом пошуршала,
и вот уже хорошенький лэптоп
прикрыл на джинсах дырки.

И смотрит фильм она.
Одним глазком туда я загляну –
увижу межпланетную войну.

И клонит голову ко мне, как дочка,
и засыпает по-простому,
как в старину.

Чуть вразвалку морская походка,
Пряжка с якорем на ремне...
Сахалинская мореходка,
Отчего же так снишься ты мне?

Наши годы, как мерные мили,
Узелками в них шрамы потерь.
Юность, зрелость – своё отштормили.
Где же к счастью заветная дверь?

Вместо домика с садом на юге
Нам достался каюты уют.
Постаревшие наши подруги
Вновь из рейса, как прежде, нас ждут.

Ведь зачем-то судьба нас хранила,
И вела сквозь туманы звезда.
Море – наша постель и могила.
Море – наша любовь и беда.

Я лежу на грунте – обшивка взрывом смята.
Нет во мне энергии совершить бросок,
А моя команда – славные ребята,
Только жить осталось им несколько часов.

Узкой щучьей тенью в безднах океана
Крались осторожно мы, врагам внушая страх.
От моих торпед их не спасёт охрана.
Сладок вкус победы на просоленных губах.

Все мои красавцы, как один, в тельняшках, –
Что матрос, что капитан, стройны и легки.
Не пристало вам бояться службы этой тяжкой,
Все на берегу красотки ждут вас, моряки.

Долго ль эта страшная тишина продлится?
Взрывом переклинило аварийный люк.
Только капли пота на зелёных лицах,
Только холод постепенно всё сковал вокруг.

Я была вам домом, грозным и надёжным.
И совсем не лёгким был ваш матросский труд, –
Вахты и авралы, сколько ж это можно!
Пусть мои ребята напоследок отдохнут.

Ни акула и ни краб не найдут героев,
Ваших не попортят тел на моём веку.
Лишь вода солёная вас не раз омоет,
А воды бояться не пристало моряку.

                                           _{2 декабря 2009 
                                                      Брукхавен}

Время от времени
я влюбляюсь в очередного котёнка
в нашем дворе.
Он, как правило, сирота,
он меня принимает за мать.
Обыкновение грустное
есть у этих котят –
умирать.

Я боюсь принести несчастье,
но ласкаю, кормлю.
Я боюсь, что это нечестно,
но люблю.

Двор кошачий красив и смертен,
двор кошачий хрупок, живуч.
А над ним высоко ли, низко –
небо с тучами ли, без туч…

Двор кошачий мурлычет редко,
но приходит время, и вновь
распахнувшимся в небо цветком,
одиноким рыжим зверьком –
во дворе ли, на целом свете –
царит любовь.

Муж дочери единственной моей
похож на молодого Модильяни.
Её саму легко себе представить
нарядной и встревоженной Эстер.
А их трёхлетний первенец, мой внук,
напоминает Маленького Принца, –
без королевской крови обошлось.

И силюсь я услышанною быть.
Сидите тихо, злые силы мира.
Не смей подняться, ненависть земная.

Во что бы то ни стало, уберечь.
Уже в дверях, пока ещё возможно,
произнести скороговоркой речь,
сводимую к словам «будь осторожна»,

«будь осмотрителен». И тут себе
отдать отчёт в конечном превосходстве
судьбы. Кто может диктовать судьбе,
пытаясь настоять на благородстве.

Это всё ещё я.
«С возвращеньем из небытия», –
мог сказать бы мне кто-нибудь встречный.
Не на полном ходу
я себя из починки веду,
не изведав поломки конечной.

Есть срок годности нам.
А истекших времён черепкам
есть их прежнее место в кувшине:
мгле и мору назло
можно древнее склеить стекло
для бессмертья в музейной витрине.

Там же, где я была,
только первоначальная мгла –
тьма над бездною до созиданья.
Не в раю, не в аду,
те края не имеют в виду
ни луча вдалеке, ни сознанья.

Это в жизни мы мчим
сквозь туннель и по свету за ним, –
повезло на побывку покуда.
Так что – здесь и теперь,
перед тем, как закроется дверь.
И, увы, без гарантий на чудо.

Я знаю, чего я хочу: на автобус успеть.
Я знаю, чего я боюсь: полчаса потерять
в той жизни, от коей осталась неполная треть,
а может, всего шаг-другой и одна только пядь.

Я знаю благое незнанье, – хотелось бы впредь,
задавшись вопросом, ответ не расслышать опять.
Вконец ли себя исчерпает закатная медь,
а может, она не успеет себя исчерпать?

Чёт-нечет. Орёл, или решка. Добро, или зло.
На то и случайность, – настигнув, застанет врасплох.
Как многим, на улицах этих мне дважды везло.
И тот, кто считает, пусть не застревает на трёх.

Не призраки, а признаки старения,
не вздумайте войти в стихотворение.
Спускайтесь вниз, а мне наверх по лесенке
без отклонений в нормативной лексике.

Сквозняк уносит жалобы дорожные.
И не нужны движенья осторожные.
И линии судьбы не все прочитаны,
а верхние ступени не сосчитаны.

И вот мы не юны, не любы, не милы.
Урезаны сроки, убавлены силы.
Вконец неотступна усталость,
хотя и она исчерпалась.
Но даже теперь, на нераннем десятке,
с надеждой у нас всё в порядке.

Сама по себе, вне молвы многолетней
ни первой она не уйдёт, ни последней.
В туннеле теней, по-над краем,
пока мы сей мир покидаем,
она, обещая пунктир, а не точку,
заменит душе оболочку.

Опомнясь, душа наберётся отваги,
чтоб к жизни вернуться в Бордо, или в Праге,
пусть бабочкой, хоть однодневкой,
над Влтавой, нет, снова над Невкой.
Хотелось бы в Бёрне. А лучше бы в Риме.
Но прежде – в Иерусалиме.

Свет упадёт на траву –
Боже великий, живу.
Тень упадёт на дорогу –
Боже великий, живу.

Она сказала, что она мне рада,
и я почувствовал, что жизнь во мне жива...
Как мало, в сущности, для счастья надо:
простой улыбки, капельки тепла...

И чувство непричастности
ни к общему, ни к частностям.
Ни к воровству, ни к честности,
ни к удальству, ни к подлости.
Оставьте вашу въедливость,
забудьте ваши колкости.

И прошлое над нами нависает
не тяжестью, а просто –
неизбежностью сегодняшнего дня...

Под одеяло спрячется тоска,
сквозняк пройдётся по пустой подушке,
будь то простая раскладушка,
кровать под пологом, футон, тахта…

Для счастья нужно самому
кого-то любить беззаветно,
но мы, несчастные, так заняты собой –
на других времени не хватает…

Смотрю на родину глазами иностранца,
на собственных детей и внуков
как на гостей – тогда не больно.
Сколько этажей у нашего сознания? –
Небоскрёб.., айсберг..,
Где-то в глубине  – суть, истина...
По ночам выходит и мучает во сне
такой болью, такой любовью,
что невообразимы
под отупляющей анестезией жизни.

Рассеянно и отрешённо обнимет.
Предложит чаю. Забудет. Вспомнит.
Подаст вчерашнюю заварку,
засохший сыр, какие-то сомнительные сушки…
Потом торжественно достанет заветную тетрадь,
вся приосанится и встанет в позу. –
И до полуночи готова читать, читать! читать! –
летучие стихи и пристальную прозу.
Ты погружаешься в её подводный мир,
ты забываешь обо всём на свете:
становятся понятны – и она,
и этот быт её, слегка нелепый,
не потому, что по-другому не умеет,
а потому, что ею сделан выбор.
Конечно, лучше бы забиться в келью,
или в уединённый отель…
Нет, просто в тёплый дом
с заботливой семьёй…

Нет-нет – я не клянусь тебя любить,
тем более – до гроба:
боюсь вспугнуть едва забрезжившую нежность.
Которые клянутся, те горят огнём,
сгорают, гаснут и уходят.
Я не горю, и слов не говорю, а там, глядишь, –
и навсегда останусь.

Мне в руки попался зверёк –
маленький, быстрый, пушистый.
Я гладил его и ласкал – и… немножечко тискал,
придумывал имена, нюхал душистый мех.
тёплый, живой, счастливый, зверёк отзывался на ласку,
но вдруг погрустнел, затих и запросился на травку.
Он пустился бегом, чудесно преображаясь:
снова блестели глазки, снова трубою хвост…
Тяжела оказалась моя рука… да и моя любовь…
Тому, кто рождён пушистым, певучим, вольным,
хозяин, и добрый, не нужен,
а только сочувствие, лес и поле.
Он – ласковый, и весёлый, но навсегда отдельный.
За ним никому не угнаться,
и, не сломав, его не удержишь в доме...

Вы – гости здесь, а мы должны здесь выжить,
обосноваться, слиться, стать, как все, –
по капле рабский страх из сердца выжать –
вниз головой, над бездной, в пустоте.

изгнание из рая, растянувшееся на века,
близится к завершению. Перемещённые лица,
всё это время валявшие дурака,
по инерции продолжают плодиться
и размножаться. на первый взгляд
просторная оранжерея с солнечным обогревом
в точности повторяет эденский сад:
за исключением, пожалуй, древа
жизни и древа познанья добра и зла
прочая растительность – в полном ассортименте,
а также звери и птицы; сущая куча-мала
рыб, насекомых, червей... с появлением смерти
(затурканной, робкой, готовой на компромисс)
изменилось немногое, но, уверяют,
к лучшему: привилегиям для единиц
назначен срок годности. идея рая
бесповоротно утвердилась в умах
(вопреки ожиданиям) в качестве мифа
скорее всего оттого, что ландшафт
подвержен загадочной порче (и фант
азии – тоже!). чего ни коснись –
ущерб гнездится в самой сердцевине
вещей: какой-то фатальный изъ
ян и насмешка, словно в помине
не было пастбищ и светлых рек –
одни пустотелые оболочки,
дрянной каталог, бестолковый рек
визит разложенья, распада, в рассрочку
выданный тем, кто понуро бредёт
сквозь топкое время, зачем-то лелея
мысль об изгнании. безначальный исход
близится к завершению...

оранжерея?

квази-сознанье впитывает то,
что чуждо приручённому дельфину:
бездонно-плоский монитор, нето
ропливый смерч, двоичную марину,
до мелочей продуманный прекра
сный новый мир – фантом печатной платы.
зернистое пространство, как икра,
таит зародыш зрелищной расплаты.
тень вымысла фильтруя сквозь кристалл,
бесполый контур – трезвый резонатор
среди щербатых импульсов застрял,
как батискаф, расщелиной зажатый.
анима – синтетическая ба
тарейка предсказуемых мутаций –
планету замыкает на себя
в стремлении плодиться-разряжаться.
потугам этим не благоволит
гневливый глитч верховной голограммы:
дельфина впечатляющий кульбит,
ещё один…
 
вернее, тот же самый...