Мне детство не является вполне,
А только лишь как время роковое,
Когда родное было под рукою –
Но удалялось день за днём вовне.

Я выражал собой единый принцип
И этим огорчался и болел –
Так смотрит зверь в зверей сплошные лица,
Воображая счастье на земле...

Я еле жив одной тобой
И даже чувствую подспудно:
Будь я немыслимо живой –
Тебя б молил ежеминутно

Лишить меня размаха рук,
Не обнимающих твой стан...
И пусть исчезнет всякий звук,
Если молчат – твои уста!

Лирический поэт – немного некрофил,
Отверженный любовник и мыслитель.
В гробу он видел тех, кого любил,
Вздыхая о жестокости событий.

Он думает: Вот милая идёт –
А сам уже мечтает о поминках.
Он шепчет ей: Наступит Ваш черёд! –
И ручку лобызает по старинке.

Она же, улыбаясь как всегда,
Его холодным взором отвергает...
Но пронесутся быстрые года –
Мечта поэта сбудется, я знаю!

Зима на часах вокруг.
Бороды ветром полны.
Люби стариков и старух –
Менад и сатиров больных.

Седины объемлет венок.
Венки украшают гранит.
Так лейся, младое вино –
За тех, кого вечность хранит!

В путь далёкий время собираться
и, пожалуй, не моя вина,
что не скажешь: «Заходите братцы,
выпейте весёлого вина».
Потолкуем о делах неспешных
в дымке легкомысленной тоски,
и весна своей водою вешней
не затопит наши островки,
не затопит погреба, подвалы
эта очумевшая вода,
чтоб в разливах горечи всплывала
спившейся отчизны нищета.
Мы ещё лихие песни сложим
и грехи замолим на краю,
вычтем беды, стужи перемножим
и сведём опричников к нулю.
Вот и всё. Наполнены стаканы.
песня спета. Тронулся паром.
Тучи проплывают без охраны,
и столетья ходят ходуном.

Чёрные прутья ограды
снова кузнец куёт.
В центре земного сада
падает красный плод.

Сочная мякоть познанья
будет ещё горчить.
Стены песочных зданий
кровью не укрепить.

Пушки кишат тушенкой,
шерстью оброс Сатир.
В чистых глазах ребёнка
этот слезится мир.

Полуявь и полубред:
то ли бездна, то ли храм,
и рябины по утрам
зажигают красный свет.
Дамы голубых кровей
на собрания спешат.
Мыши в подполе пищат,
и на выях фонарей
лампы тусклые висят.
Свет небесный не для нас,
завтра зачитают списки.
И матрос берёт матрас,
подмигнув телефонистке.

Когда до снега остаётся
прожить каких-то пару дней,
старуха в сумерках крадётся
к калитке ветреной моей.
И вот гремит в окно клюкою
и, спотыкаясь, входит в дом.
Она приходит за водою,
которой нет в жилье моём.
И, на меня почти не глядя,
к столу медлительно идёт
и из глубоких складок платья
кувшины молча достаёт.
Я их узнал. Они в подвале
валялись пыльною горой,
но рассыпаются, едва лишь
я прикасаюсь к ним рукой.
Тогда старуха дланью грубой
сгребает черепки в мешок
и, ядовито сморщив губы,
выбрасывает за порог.
И долго бродит возле дома
и пристально глядит во тьму,
как из-за леса бочки грома
летят к жилищу моему

Она ушла – и съёжилась листва,
своё дупло покинула сова,
свернулось небо. Трубчатый тростник
к волне от ветра сирого приник.
Как быстро наступили холода,
окостенела в озере вода.
Снег повалил. Такие, брат, дела,
и суть не в том, что женщина ушла.

Овощторг. Жестяная контора.
В подворотнях кошачий приют,
и немая стекляшка, в которой
минералку и квас продают.

Ателье в деревянном строенье,
индпошив и крутой хозрасчёт.
Под окном потемнели растенья,
и в мансарде никто не живёт.

Облакам здесь не время, не место,
дивный терем грибком заражён,
золотой не отделан стамеской,
молодым не доструган ножом.

За летящим железным трамваем
завивается пыльный нимб.
Снова улицу разрывают,
И срезают верхушки лип.

Значит, съедена почва, и, значит,
под ногами лютует песок.
Что ж, впрягайте исправную клячу
в леспромхозный доходный возок.

И поедет зелёная фея
к облакам, что клубятся вдали,
и подстриженная аллея
в небо выбросит руки свои.

Ты обиду забудь, Ахиллес.
О Патрокле подумай, о друге.
Ты – герой. Твои тяжкие руки,
Как лозу, рубят вражеский лес.
А Патрокл – он дитя, Ахиллес,
Храбрый мальчик, что в драку полез.
О Патрокле подумай, о друге.

Я и сам – ты же знаешь, Пелид –
Сердцем злую лелею кручину.
Я и сам, наглотавшись обид,
Бросил всё, убежал на чужбину
Испытать роковую судьбину.
Жизнь проходит, а сердце болит.
Так нам боги судили, Пелид.

Я, хотя на чужбине тужу,
Волю светлых богов не сужу
И по внутренностям не гадаю.
Я себя, как могу, соблюдаю:
С незнакомыми водку не пью
И с «мимозами» «роз» не рифмую,
За зелёным сукном не блефую,
Грозноликих вождей не пою.

Год сменяет в забвении год,
Да сердечной усталости гнёт.
Я устал от убитых людей
И от этого вечного лета.
Ядовитой пыльцой «марафета»

Сушит ноздри хамсин-лиходей .
Как-то так – ни идей, ни плетей.
Лишь земля, добела разогрета,
Принимает убитых людей.

Жизнь проходит, а сердце болит.
Вознесём всесожженье, Пелид,
Всеблагого Владыку понежим,
Люди, персть мы земная понеже.

Словно гривы коней вороных,
Вьется дым приношений двойных.
Сердце поедом гложет кручина,
Множит ночью недобрые сны:

На поля иудейской войны
Провожать полурусского сына.

С добрым ангелом на атасе,
Дабы злобный рок не накрыл,
Под щадящею сенью крыл
Глохчем так, что помилуй, Спасе.

В этот смутный вечерний час
Между честным ментом и вором
Лепит снег, и черней, чем ворон,
Небо – чёрный провал начал,

Пережжённых в золу закатом.
Время теплится, как свеча,
В этот тёмный России час
Между катом и депутатом.

И бескрайня Столица-Ночь,
Всевзыскующа, как облава.
Долгорукой своей забавой
Позабавиться-то не прочь.

Вот и в этом провале лет,
Может, нас она "заказала"
И забыла? Спасенья нет?
Оборвётся неровный след
Между улицей и вокзалом

В чертовне московских дорог –
Перестроечном царстве беса.
И всему подведёт итог
Росчерк чёрного "Мерседеса".

Чур нас нынче! Помилуй, Спасе.
Нынче – рифм, как в прошлом, порыв.
Хлебом-солью да водкой красен
Стол, который нам друг накрыл
Под щадящею сенью крыл
С добрым ангелом на атасе.

«дали-змы» *

ВЕЛИКОЕ НЕЗНАНИЕ

Фантасмагорическое переплетение падших ваятелей
истории, обрамлённых своими свершениями,
заблудших пророков в ослепительном свете их
прозрений, жалких любовников, совершивших
предательство в борьбе за обладание, великих злодеев,
облагодетельствовавших мир... И над всем этим
кажущимся хаосом сквозь голубую синь небес
высвечивается Матрица, знающая всё, что происходит,
поскольку задуманный Им сценарий воплощается Ею в
реальность, до мелочей повторяя (в который раз)
заданную программу. А спешащие люди внизу,
силящиеся изменить или хотя бы осмыслить ход
происходящего, робко воздевают руки и задают друг
другу всё тот же изначальный вопрос:
«А что, собственно, происходит»?!

Великое Незнание того,
Что всуе напророчено другими,
Того, кем было произнесено
Донёсшееся благозвучно имя,
Что кроется за сыгранною ролью
Фальсификаций, скрытых глубоко
И отзывающихся затаённой болью...

Великое незнание того,
Что выпало в забвения осадок,
Непостижимость смысла своего
Существования,
гипотез и разгадок
Творения, как обустроен мир,
Что Истина и кто её кумир...

Спешим и перевыполняем норму
В пучине пустоты, обретшей форму,
А всё, что познано, достигнуто и выведено,
Не стоит яйца невыеденного...

Но как разумно переплетено
Великое
с Незнанием Того...

* Написанные словом картины, в которых
симбиоз образности и философской сути
бытия подкреплён версификаторским
искусством. (прим. автора)

ДЕРЕВО ПОЗНАНИЯ

Мне подарили дерево Познания... Впрочем, не
дерево ещё, даже не саженец, а черенок его. Это
был невзрачный сморщенный корешок, едва
цепляющийся за жизнь. Что вырастет из этого
хилого существа: могучий исполин с изумрудной
кроной или слабого здоровья карлик? Чем
удобрять, как поливать и делать ли ему прививки,
как уберечь от вражеских нашествий жучков,
заморозков и всякой прочей напасти, пока
крепнет мощная корневая система? В
плодоношении имеется какой-то философский и
даже мистический смысл...

...и, замерев, понаблюдать, как развивается,
растёт могучий всплеск усилий дерзких,
молиться смыслу бытия и каяться,
что поздно осознал имперский
путь познания его, значение
для поколений настающих,
стезю цветения,
и Плод за ней грядущий...

Пусть дорастёт до таинства Вселенной
прозрения людского торжество,
и мы осмыслим постулат нетленный:
Мы сами Боги – копии Его!

ОТЦЫ И ДЕТИ

Любовь сына к родителям заложена либо самим
фактом его появления на свет, либо
сформирована в процессе воспитания, общения.
Сын, не оправдавший родительских ожиданий, не
может без сострадания видеть глаза своей матери,
а потому делает всё, чтобы не видеть этих глаз.
Он мучается этим, он уходит, и для того, чтобы
извинить себя, ищет и непременно находит
причины своего отчуждения. Не осуждай его,
тогда ты сможешь простить; не суди, и тогда ты
сможешь его понять...

Признание сыном отца, как бы далеко ни
разошлись их пути, – есть покаяние земное.
Настанет час, и он поймёт, что обещание, данное
душами друг другу, должно быть выполнено.

Отцы и дети – мировая драма,
Прости меня, мой сын, я виноват.
Твоя незаживающая рана
Саднит во мне сильнее во сто крат.

Ты обойдён отеческою лаской,
Я не заметил, как ты повзрослел,
И вот гляжу с неясною опаской
На наших отношений передел.

Ты вырос не таким, каким был виден
Нам, слушавшим свои колокола,
И потому наш клич тебе обиден,
Мы говорим, но не слышны слова.

Оставим спор ненужный и нелепый,
Мы смертны, сын мой, – вскоре ты поймёшь…
Я голову не посыпаю пеплом,
Поскольку ясно вижу: ты придёшь...

Твой голос: – Всё, судьба потеряна
на промежуточных дорогах,
она меж Яузой и Тереком
влачится где-нибудь на дрогах.

А я в ответ: – Вопрос не шуточный, –
а у самой внутри всё сжалось:
там на дорогах промежуточных
пропали доброта и жалость.

И рада, что живу в Америке –
в краю, где злости нет и зависти,
не между Яузой и Тереком,
не между Тереком и Яузой.

А ты представил, что в Америке
меж Сакраменто и Миссури
ни разу не терялись судьбы.
Мне и самой хотелось верить бы...

Островок святой Елены
или статуя Свободы...
Не решаются дилеммы,
когда спорят антиподы.

Ныне, как во время оно,
нет решения простого –
хуже путь Наполеона
или посох Льва Толстого...

Музыкант, и пробегающий народ...
Здесь не залы, а подземный переход.

Показалось мне – играет сам апрель.
Это Мусоргский, «Картинки», и... свирель.

– Кто мелодию ведёт, небось, щегол? –
Исполнитель, я смотрю, не бос, не гол...

Я сказать хотела: – Музам нужен рост!
Но опомнилась: – Ведь кто велик, тот прост...

Видно, Музыка устроена вот так,
чтоб дарить себя прохожим за пятак.

Вспыхни и высвети снова
в память заложенный код –
вещее таинство слова,
мысли невидимый ход.

Звуки скрепи воедино,
шёлковой нитью свяжи
мысли из жизни рутинной
с гордым полётом души.

Вспыхни в негаснущих спорах,
высвети, чтобы не сник
слова таинственный шорох,
мысли неслышный язык.

1.
Я торопилась к тебе, источник,
вдруг пересохнешь, и – был таков
с целебной влагой, холодной очень
водой живительных родников.

К тебе пришла я за вдохновеньем,
ручей с английским названьем spring,
а ты бормочешь... Заводишь пеньем?
Что ж не находит стиховный стих?

…И я к потомкам приду однажды,
водой в пустыню я к ним приду –
глотком холодным, когда от жажды
всё пересохнет у них во рту.

2.
Из родниковой воды, холодный...
Не оттого ли ты одинок?
И родовитый, и беспородный,
И хлещут ивы тебя, дружок.

Как это больно, прутами – ивы.
Я здесь чужая, как ты ничей.
О, дай мне силы на переливы!
Чуть слышной песней своей, ручей,

мне в душу лейся, дари напевы,
а я потомкам передарю
живой источник целебной пены,
твою негромкость как мощь твою.
2009

Смотрели на клин журавлей
две пары смеющихся глаз
в тиши украинской, а в ней
был местом их встреч перелаз.

Любви деревенской вокзал,
он ждёт постояльцев своих.
Как много бы он рассказал,
заветный вокзал для двоих,

о детской их первой любви,
которой ничто не грозит...
А в небе кричат журавли,
что жизнь – это вечный транзит.

Откуда идёт дорога?
Куда поведёт большак?
За будущее тревога –
из прошлого чей-то знак.

День завтрашний, день вчерашний
порой звучат в унисон.
Часы – SOS старинной башни –
стучат, будоражат сон.

Бьёт прошлое небылицами.
Что встречу в грядущем дне?
Сегодня не раздвоиться бы
и не сфальшивить мне.

МОЯ РУКА

Моя рука – день ото дня старей,
Её удел с душою одинаков.
Немногое ещё под силу ей:
Стакан наполнить, приласкать собаку,

Сиреневую ветвь ко мне нагнуть
(Её сломать ей было б тоже трудно),
Да записать стихи, да изумрудной
Студёной влаги с лодки зачерпнуть.

И это всё. Но в скудости такой,
Овеянной вечернею прохладой,
Есть вечности целительный покой,
Есть чистота... – и лучшего не надо!

И хорошо, что силы больше нет
У встречной девушки украсть объятье,
Степному зайцу выстрелить вослед,
Солгать товарищу в рукопожатьи,

Что нетерпенье юности моей
Сменила мудрость осторожной дрожи...
Пусть ты слаба и с каждым днём слабей,
Моя рука – ты мне такой дороже!

Вот на тебя смотрю я без стыда,
Без горечи и радуюсь невольно,
Что ты уже не можешь сделать больно
Отныне никому и никогда.

1947

Между нами – двери и засовы.
Но в моей скитальческой судьбе
Я служу тебе высоким словом,
На чужбине я служу тебе.

Я сейчас не мил тебе, не нужен,
И пускай бездомные года
Всё петлю затягивают туже –
Ты со мной везде и навсегда.

Как бы ты меня ни оскорбила,
Ни замучила, ни прокляла,
Напоследок пулей ни добила –
Ты себя навек мне отдала.

Пусть тебя ещё неволит ворог
И ещё не скоро ты поймёшь,
Как тебе желанен я и дорог,
Как меня жалеешь ты и ждёшь.

Душное минует лихолетье,
Милая протянется рука...
Я через моря, через столетья
Возвращусь к тебе издалека!

Не спрошу тебя и не отвечу,
Лишь прильну к любимому плечу
И за этот миг, за эту встречу,
Задыхаясь, всё тебе прощу.

1952

О, только бы припомнить голос твой –
Тогда я вспомнил бы и этот город,
И реку (не она ль звалась Невой?),
И колоннаду грузного собора,

И тонкий шпиль в морозной вышине,
И сад в снегу, такой нелетний, голый...
О, если б голос твой припомнить мне,
Твой тихий голос, твой далёкий голос!

Что это всё мне без него? А он...
Он потонул, как все тогда тонули:
Без крика, без письма, без похорон,
В тифозной качке, в орудийном гуле,

С последней шлюпкой, на крутой волне
Отчалившей от ялтинского мола...
О, если б голос твой приснился мне,
Твой дорогой, твой потонувший голос!

1955

Стихи взяты из книги «Жемчужины русского поэтического творчества», составитель Т.А. Березний, Нью Йорк, 1964

Чужие раненые строчки,
Чужая боль, чужой надрыв.
Всё незнакомо – от тире до точки
калифорнийский ветреный порыв.

Я ритм чужой поймать пытаюсь
в игрушечных домах.
Словами-зёрнами питаюсь,
как залетевший издалёка птах.

И только беглого щеночка,
которого не впустят в дом,
я понимаю от тире до точки,
надрывно думая о нём.

Такой этот древний, нездешний свет
с неба красного, горящего –
будто не было городов и нет –
лишь холмы, похожие на ящеров.
Такой этот выжженный жёлтый разбег.
Вдоль небес над дорогами
разговаривает сверхчеловек
с золотыми, древними богами.
Весь он солнцем воспет, храним,
и украшен древними легендами.
Вот земля. Над нею нимб
с золотыми выжженными лентами.

Но этот храм упал и мне на плечи.
Протодиакон, тяжело ступая, нёс
свой голос, от которого дрожали свечи
и оплывали восковою струйкой слёз.

В прозрачном городе не моего святого
Франциска, протодиакон в храме пел
огромным голосом родительского крова,
который только в этом храме уцелел.

Дай напиться земле, Боже.
Травяное горит ложе.
Птицы поют в небе тоже:
Дай напиться земле, Боже!

Красная женщина идёт в закат,
красное дерево горит над
землёй. Красный виноград
в рюмке – сладкий, опьяняющий яд.

Дай напиться стихам, Боже!
Ветер гуляет по коже,
красный ветер по белой коже
русских моих стихов.

И ещё была тишина
выжженного солнцем города,
где жила я, как будто одна,
с кем-то, знакомым смолоду,

с кем-то как быль и грусть,
или окно и вселенная.
Я уеду отсюда, но пусть –
пусть сегодня я будто пленная,

потому что рукой подать
до прапамяти дома отчего,
потому что рыдала мать
над своею блудною дочерью,

потому что сегодня брат
утешает меня разговорами,
потому что холмы горят
золотыми насквозь соборами.

Какие яблони цвели,
какие зрели апельсины –
далёкой, не моей земли, –
фруктовые, тяжёлые корзины!
И я сидела, радуясь в садах,
вдыхая чудное чужое лето,
ещё не отряхнув кирпичный прах
огромной улицы, лежащей где-то
за океаном и в моих глазах,
в усталости души и камня...
Но зрели яблоки в садах,
и небосклон объят был пламенем,
и виноград стекал вином янтарным,
калифорнийским жарким янтарём.

    Вот, в роще, уже не священной, давно отведённой
                                                                             под сруб,
и ты пролетел, только шаркнул подошвой о воздух.
С деревьев пускай
                      твоё имя слетает, но только не с губ.
Ещё поглазеет хвоя, что тебе до того? Вот, на звёздах

ближайших уже различима твоя нетяжёлая тень.
Уже ничего, что б могло задержать – не случилось.
Уже потащили куда-то, и сняли подсумок, ремень,
сугроб накидали, чтоб только не в землю сочилось.

Молчу оттого, что молчать тяжелее всего.
Видавшая виды братва языком отмолола.
А нашим понятно, как нашего, собственно, мало:
покуришь – и дальше, не вечно ж светить на село.

Чем выше, тем зренье острее. На пне
меня различишь, усмехнувшись,
                                          и далее, в кронах –
отдельные ветки, как ворс на тяжёлом сукне.
Всю вырубку эту, как место звезды на погонах.

    Допустим, уснул –
но не видишься спящим. Повсюду,
как крошек, какого-то жадного люду.
И тот, кто тебя осуждал – и теперь осужает,
а тот, кто тебя осаждал – и теперь осаждает
    тобой опрокинутый стул.

    Река, и по ней
проплывает лишь берег. Не сразу
поймёшь расщеплённую надвое фразу,
осколок, сметённый как будто под лавку –
                                             под строчку
но то, что наутро уже не наденешь сорочку –
    вот это больней. 

    У нас карантин,
всё блудят и читают газеты.
Мне под руку лезут какие-то вырезки, где ты
не слишком похож, типографски выходишь, тревожно,
и пачкаешь пальцы, как бабочка, смотришь несложно,
    обычно один.

    Насчёт новостей:
ты не знаешь, какая погода.
Погода – подобье вчерашней. Полгода
тебя не бывало, чтоб это отметить, и нету
сегодня. Одежду пустую уже потащила по свету
     молва без костей.

     Ты эти слова,
вероятно, получишь не скоро.
Я спорить ни с кем не намерена, спора
ужасней лишь истина, так же, как мёртвого – спящий
один беззащитней. Правей меня первый входящий,
      а я не права.

      Я это пишу
находясь у реки, по привычке.
Рассвет, и приятно нащупывать спички,
пока понемногу приподымается полог,
золу пошевеливать прутиком, как археолог,
      останки какого-то Шу.

      На том берегу
постепенно расходится пена
тумана, сырая выходит Камена
горы, по теченью лежащей горбато, отлого,
округлого мира полна, словно счастья – эклога,
      как спящий на правом боку.

                                                   26 июля 1996

    Один – что снадобье, что миру  мумиё,
другой – как на  забор идёт бодливо – и тпру,  и ну,
взрывая перегной –
и комья нервные направо и налево,
с корнями и  травой

– и всё связалось вдруг и назвалось.

А тихое присутствие моё
не вызвало ни шторма, ни прилива,
и ничего пока не взорвалось,

и слава Богу.

Тьмою несметною лиственниц,
прячущих тень самолётную,
осенью сердце расширится –
чудное, мимолётное.

Только ведь падало, пряталось,
никло в Господних ладонях.
Вдруг возросло и расправилось,
смотрит в Его голубые,

в тот восходящий над золотом,
свет, обгорающий с края.
Медленно полнится холодом
ломкая клетка грудная.

Ветки, что бросились под ноги,
листья, что просятся: за море! –
это ведь вы меня подняли,
сучья, что падают замертво.

Тёмное поле своё перейдём
пристальным днём, под неслышным  дождём.

К ночи четвёртой дойдём до воды,
до уплывающей парной звезды,

до паровозных голодных речей,
до бормотания чёрных  ключей.
Тронь эту оспинку донной звезды,
чёрные сколы холодной воды.

Сонная пыль залепила глаза.
Гладкие мчат полоза, полоза.

                                        11 мая 1981

Пойдём туда, где реки твёрды,
где от беды
не отбирают шнурки, ремень.
           Там я буду тебе опора
                я буду тебе кремень.
Видимо, нужен какой-то край
земли, воды,
где обрывается каравай,
           где опадает дверь.
                Скоро нас будет два, нас будет две.

Ты раньше меня пришёл, и глаза открыл.
Над тобой тотем       
молчал – сиял волчих созвездий круг
           и посреди горел
                жёлтый огонь. Долго ты был один, затем

(один – и сквозь стрехи пихт
смотрел наверх на
нетронутый кобальт – черно-лиловый снег –
           рваных небес края) 
                затем появилась я.

Пойдём туда, где, будто выпал снег, 
звезда нема,
и музыка, губ гармонь 
           немы там, где откос небес –
                там,  увидишь, ты станешь опять кремень.

В чёрной коробочке твёрже алмаза лёд,
он оставляет след,
Господи, на Твоей  шкале –  
    талой воды алмаз,
             наискось падая, гаснет, сгорая в лес.

                                        ...Раздвижной и прижизненный дом.
                                                                      О. Мандельштам

И ночью показалось в душном поезде,
о чём и вправду было не пора,
пока вокзал гремел в прологе повести,
отваливалась грубая кора.

И чередой в окне пошли строения,
оглядываясь, торопясь назад –
платформы освещённой повторения,
на тыщу вёрст раскинутый посад.

Не страшно мне решать, кроша, коверкая,
сегодня жизнь, как летний сон, легка.
Лети над спящим лесом, полка верхняя,
на длинные ночные облака.

На свете только свет, двойные линии
электропередач в окне пустом.
Я знаю жизнь. Она – стихотворение
под небом временным, в пространстве обжитом.

                                                                             1985

Улыбка, выдолбленная  в лице
    глубокая лодка,
качается  у скалы  
        лодка-скорлупка.

    Ты покачиваешься  у скулы,
 скрученный  хрупко
       листок, свёрнутый, как ладонь
  горстью, кротко.

(Так в деревянной болванке нож
       найдёт набросок –
     так,  пока ещё никому
не нужный обрезок,

     робкая первая проба вод,
         быстрая лепка,
   выпавшая ресничка – вот
         и закрылась скобка).

Лицо лежащее, как залив,
     белым сколом.
  Тише пепла, нежней золы
          отзыв скулам,

    шлюпка ищущая корабль, –
                   на ущербе 
     улыбка, гулкая колыбель
свет  в пещере.

В десятый раз, или, быть может, в сотый,
Октябрь мне наговаривает стих:
У каждой осени свой аромат особый,
Своя листва – не путай красок их!

Я ничего не путаю, но, право,
Прикусываю кончик языка,
Когда небес бездонное сопрано
Её паденью вторит свысока.

Она в палитры превращает скверы,
Тенями пробегает между строк,
И, очищая глаз от разной скверны,
Природы возвещает торжество.

В ней отблеск паутинок, ветром сдутых,
Стволов и веток обнажённых ржавь –
В ней годы сжались до недель и суток,
Как можно в книгах жизнь и чувства сжать.

На грани света тихого и жеста
Ваятеля неведомой красы,
Лети, листва, светись, моё блаженство,
Не взглядывай украдкой на часы.

Антрацит Женевского озера,
Предальпийского неба стынь,
И, не знающие бульдозера,
Тучи, свёрнутые в холсты.

( Сердце ж вдруг увидит нездешние
Краски, линии, всплески дня,
Белку в парке Покровско-Стрешнева,
В луже суздальской воробья... )

В волны взгляд погружу, послушаю
Шелест их из библейских лет,
И идущий водой, как сушею,
Померeщится силуэт.

Я не искал в помойных баках корок,
С протянутой рукой не жил ни дня,
Но всякий хлеб, пусть был он чёрств и горек,
Был чист и свят вовеки для меня.

Но всякий день, что прожит был без дела,
Меня томил, и, прочь его гоня,
Я не любил ту жизнь, что тихо тлела,
Но был мне мил спокойный свет огня.

Вода студёная по осени –
Туманом тронутая рябь,
Темнеющими туч полозьями
Отметился на ней октябрь.

А ветерок, как в пору прошлую,
То впереди, то по пятам,
И рыбка серебрится брошкою
Потерянною где-то там.

Неторопливый октябрь
В переулке московском
Чайковским
Проходит

На тротуаре чёрном
Фраке рояля будто
Перчатка жёлтая клёна
Памятью о фон Мекк.

Есть у нас кроме свежих новаций
Ритуал, перешедший в канон:
Выть на Волгу и вслух удивляться:
Чей же это мучительный стон?

Верую, Господи, верую –
но, интроверт по судьбе,
с этой навязчивой верою
в душу не лезу к тебе;
тихо, приватно, по-скромному,
не отверзая уста,
не избегая скоромного
даже во время поста,
пьянство с гордыней суммируя,
всуе шумя и галдя,
разве что только с кумирами
букву Закона блюдя,
гневаясь полною мерою,
всехних желая невест, –
верую, Господи, верую,
вот тебе истинный крест.

Мы все несовершенны,
И вот тому пример:
Художник Ярошенко
Выходит на пленэр.
Он молча в рощу входит,
Он пишет сонный мрак,
А на холсте выходит
Заплёванный кабак.
А шёл ведь не с поллитрой,
Не с банкой огурцов –
С этюдником, с палитрой,
С душой, в конце концов.
С кистями шёл и маслом –
И вот вам результат:
Селёдка с постным маслом,
Растленье и разврат.
Видны сквозь листья лица
Склонённые к борщу,
И на берёзе птица
Щебечет: «Не пущу!».
Вновь жанровая сценка
И нравы так грубы…
«Мы, – молвил Ярошенко, –
тенденции рабы:
на днях с натуры Шишкин
писал публичный дом,
а получились шишки
и мишки под кустом».

Утро. Ясная погода.
Тихий солнечный денёк.
Семьдесят восьмого года
Март почти уже истёк.

Едет барин в фаэтоне
С пахитоскою во рту.
Не узнали? Это ж Кони
На Аничковом мосту!
Катит он, и в шуме улиц
Рассуждает сам с собой
О преступнице Засулич
И теракте со стрельбой.
«Факт доказан, нет сомнений.
Но возможно ли тогда
Не коснуться побуждений
Председателю суда?
Вот проблема – и из важных!»

Стоп. Приехали. Пора.

Спор сторон. Вердикт присяжных.
Слышно громкое ура –
Потому что в этом зале
Мы в кромешной темноте
Лучик света увидали,
Либерте-фраголите, –
Слышно, как скрежещут перья,
Слышно: стукнула печать,
Скрежет слышится за дверью,
И ура – опять, опять;
Политических агоний
Слышен запах за версту…

Так и видишь: дыбом кони
На Аничковом мосту!

                                                           В.Б.

Не пчела, а тружусь – учусь у своих полей,
Только жёлтого меду – и ложки не наскрести.
Не пчела, а крылья – далёких морей теплей,
Только что крыло – ни волну черпать, ни грести.

То ли ветер свищет, из труб выдувая медь,
Рассыпая лесное войско, метя, шумя,
То ли птица – с ветки, мол, некому больше петь,
Шелестящим крылом куда-то зовёт меня.

То ли праздник какой сегодня у тех холмов?
Вон как щедро и злато весь горизонт расшит!
Облака, как цепочка мудрых седых волхвов,
Закрывают звезду – ту, что ярче других горит.

То ли свет дрожит, то ли ты говоришь – о нас,
О пустых мелочах, о пчелином житье-бытье?
То ли слушаю, то ли жду: да настанет час – 
С губ слетят слова, что пыльца с цветка, о тепле.

Заблудиться в небе, покуда ещё светло,
Завернуться в осень, как в липкий, густой янтарь.
Всё, что было – сплыло, сгорело да отлегло,
Уж не мёд давно, а черна смола, киноварь...

Хочешь, стану просить за нас у чужих богов?
Здесь их – вон аж сколько, и каждый – не свят, так злат.
То ли кличет пастух за холмами своих коров,
То ли сердце вотще ищет пути назад.

О любви – тишина, будто нет её, светлой, нет.
Все слова – не о том – проплывают, цепляя вскользь.
Но не ветер из чащи, а звёздный колючий свет
Продевает меня, как пчелу на лету – насквозь.

Вот оно, долговязое (мост-рука
Пролегла от твоего заплечья к чужому),
Воздето к небу, словно рука-клюка
Безумного старца, шаркающего по дому.
То шелест, то шарканье стёртых до пят подошв,
В никуда устремлённое, просто живущее – звуком,
То скрежет – то кашель, то дождь – то немая дрожь,
Не кольца ствола, а страшные мысли – кругом.
Эти ветви – к небу, вверенные себе,
Как уставшей вязальщицей вдетые наспех спицы.
Эти руки – в воздух в ветренной ворожбе,
И не веет выпиской из ни одной больницы.
Вот – старое дерево. Вот, обомлев, старик
Приседает в тени его и бормочет себя – инертно,
О том, что он – как вяз в листве – многолик,
А всё, что в нём – высоко и, к счастью, смертно.

Не до песен нынче... Такая зима, что ком –
В горле, в сердце… На ветке, как на руке, 
Снегом, кружевом, тонко плетёным льдом
Оседает песня – инеем на платке.

Тишина вокруг, хоть иглой води по стеклу,
Добавляя чёрточки в сей ледяной узор.
Не до песен нынче... Что я теперь могу?
Только тополь – что воин в поле – несёт дозор.

Бессловесно утро, беззвучно, как старый хлев,
Обездушенный – обестушенный, гол и пуст.
Обезжизненно утро, хоть слушай, в сугроб присев,
Как молчит – что спит – неопалённый куст.


Не живём уже, просто меряем – вдаль – шаги,
Просто веткой – вдоль – понад-полем, в закрайний край,
И чем дальше – проще: как ноши теперь легки!
Обесценены, хоть по ветру – всё отдай.

Небо – в проруби, словно стекло во льду,
В небе – голуби: крылья плывут, сомлев.
Не до песен... Последнюю жгут звезду,
Тихо гаснущую, медленно – нараспев.

Как сквозь бутылочный осколок мутный,
Зеленоватый и гиперболично
Обьёмный, – город, снежный и безлюдный,
Качается замедленно-ритмично.

Извне подсвеченный, горящий, просветлённый,
Как ель – под корень – накануне года,
Инертно движется, раз-два, ошеломлённый
Своей новооткрывшейся природой.

Внутри – огонь, вокруг – снега, декабрь,
Дома, застывшие в неверии, как дети,
На главной площади, под сердцем, dance macabre
Для неглядящих исполняет ветер.

Раз-два – и осыпаются иголки,
Весь – на осколки, гордость стеклодува,
Раз-два – и вороны разносят кривотолки –
О смерти весть, невесть какую, – в клювах.

А наверху – обрывок жизни скудной,
Последней птицы тень по парапету.
И город щурится, смущённый и безлюдный,
Как после смерти, веря дню и свету.

                                        Я устала...
                                 А. Ахматова

Лети и звени – мимо моих застав,
Где воины дышат в опущенные забрала,
Где воины спят... O дёрнуть бы за рукав
И выдохнуть многоточием: «Я устала...»

Лети и звени, да сон не тревожь, у них –
По жёнам тоска, вся молодость – в чёрных латах.
Не нужно о светлом – солдатам, вкусившим лих,
Что в зной – о воде, что каменщику – о каратах.

Устала, летящее! И опускаю щит.
Устала, звенящее! Что – бубенцы и стрелы
Лежащему, спящему, видящему Лилит:
Сон – что душа над беспробудным телом.

Только – сквозь смерть – снится: живая нить
В потусторонье скрещивает пути...
Дабы мне не быть, – быть тебе, Время, быть,
И потому – лети и звени, лети...

Мышиное небо, серенькое, в хвостах
грозящихся туч, грезящих гром-грозой.
А здесь, на земле – аллейка в немых слезах,
медленных, тихих... Там – битва, а здесь – отбой.

Там, наверху – воздух, дыши, что есть
мочи, или кричи, коли станет сил.
Смерть с высоты – тоже благая весть,
тоже полёт – не расправляя крыл.

Ствол да скамья (скольки прощались здесь?) –
стар антураж, да драматург устал.
Этому ветру дела здесь нынче несть,
этот каштан и без ветров опал.

Здесь устаёшь от жизни, как от сохи.
Веретено крутит в ветвях паук.
Утренни росы – слёзы? Да нет, стихи.
Кается ветер, жизнь истончая в звук.

     Чуть наклонясь, как птаха из гнезда,
Ещё не знающая, для чего даны ей
Те два заспинных млеющих пласта –
Крыла – в ещё необожжённой глине;
     Чуть изогнувшись, как хребет моста,
Проложенного для соединенья
Двух – «А» и «Б» – и глубь под ним пуста,
Кругла, как вздох без выдоха;
                 поленья,
     Чуть разгорясь, разбрасывают свет
По всем углам – так щедро и фривольно,
Что темнота сжимается в кастет
В чужой руке;
        бессонно и бессольно,
     Чуть серебрясь, как древний дальний плач,
Многоголосью этой ночью вверен, –
Так лампа над столом: и круг горяч,
И свет упруг, и стол под нею – чёрен.

Из трагедии «Ифтах»

О Боже наш, Ты убей наш страх,
И жалость в нас задави –
И плоть врага обратится в прах,
И солнце взойдёт на крови.
 
Уж сорок лет в мире мира нет,
И поле враг затоптал, 
Ржавеет серп, в небе меркнет свет,
И ангел смерти устал.
 
О Боже наш, где же воин Твой,
От копий и стрел храним,
Пусть он придёт и ведёт нас в бой,
И пусть мы пойдём за ним.

Ты слышишь, Бог Всевышний Вседержитель,
Ты слышишь – плачут дети, стонут жёны?
Нас горы слышат, камни с нами плачут.
Неужто Ты не хочешь нас услышать?

Яви Ты силу – наклони Ты небо,
Сойди Ты к нам, Господь, на крыльях ветра.
И пусть из уст Твоих родится пламя,
Огонь пожрёт врага – очистит землю.

Дыхание Твоё вернет нам силы.
И меч заржавленный поднимет мёртвый воин,
И копьями заколосится поле,
Лишь только Ты захочешь нас услышать.

Ты луч луны на трепещущих листьях,
Ты след слезы на дрожащих ресницах,

Яэль!

Шёпот цветов, отвечающих пчёлам,
Бабочки крылья, открытые солнцу, –

Яэль!

Влажный туман, орошающий землю,
Капли дождя и роса на травах –

Яэль!

Крик пастухов, загоняющих стадо,
Звон молока, что стекает в подойник, –

Яэль!

Светлое утро и мирный вечер,
Дым очага, улетающий к небу, –

Яэль!

Ты ожиданье любви и ласки,
 Жизнь и рождение новой жизни –

Всё это ты, Яэль!                                       
                                                          2006

                 Он умер в январе, в начале года.
                                                И. Бродский

Мы хоронили прошлое стихами,
печалью, тихой грустью и вином.
А он ушёл январскими снегами
в изгнание последнее своё.
Но что-то странное вокруг происходило.
Пульсировала трепетно строка
энергией языческого пира,
изяществом скользящего пера,
где образы, созвучия и лица,
рождённые страданием глухим,
всё продолжали в воздухе кружиться:
то Петербург, то Падуя, то Рим,
Нью-Йорка рок, распятая Античность.
Колючие Архангельска леса.
Решётка Летнего, кораблик.
Слово. Вечность.
Иллюзии. Ирония.
Судьба.

Сутулится зима
В сугробах дум своих.
Никак ей не уснуть
Под телеграф капели.
Разбухшая земля
Вздыхает и молчит,
Тоскуя по теплу,
Откинув шаль метелей.
Сам воздух стал другим,
В нём нагота полей
Слилась с небесной синью,
И новая луна, подснежника белей,
К гусиным липнет крыльям.

Мне кажется порою, что не я,
А тот, другой, из зазеркалья рамы,
Живёт страстями, чувствами и снами,
Оставив мне иллюзию себя,
Осколочности прошлого шаги,
Шуршание от зыбкости мгновенья,
А сам, как отражённые лучи,
Парит, поправ законы притяженья,
И логике изящной вопреки
Наива алогизмами гордится,
По широте безумия души,
Давая мне на землю опуститься.

Я ехал ночным поездом.
Мальчик дул на гладь стекла.
Обводя матовое пятно
Пальцем – по океану,
По городу,
Который корёжил
Хребет небоскребами,
Таращился косметикой реклам,
Напрягая усталые вены улиц.
Я ехал ночным поездом.
Город отползал назад.
Мальчик обводил на стекле
Своё отражение.                          

Июльский день, ленивый, монотонный.
Длиною в тень, прилипшую к забору,
Размяк, не шевелясь, вкушая запах трав,
Развесил облака на нотах-проводах.
Вдруг ветер всколыхнул лоснящийся камыш,
И рыбий всплеск случайный просыпал чешую
Кругами по воде. Вдруг показалось мне,
Что уходящий век, жестокий и печальный,
Слезинку обронил, застынув в янтаре.

Волна из плена пустоты
Прорвала темноту немую
И намагнитила следы
На ленту времени тугую.

Где дрожь былого
Рябью лет,
как свет растаявшей кометы,
Доносит отблески моментов,
Которых не было и нет.

И только магнетизм созвучий
Неясных смыслов
В призме слов
Находит отражённый луч
Из зазеркальности Миров.

Осевший снег – холодный блин.
Края подпрелые темнеют.
Гусиный клин, тревожа синь,
В лучах восхода розовеет.
Пар от разбуженной земли,
Слегка задев, качает ветер,
И тени кружево сплели
Для нежной поступи весны,
А день, продрогший от зимы,
Набухшей почкой в солнце метит.

Прозрачность мостовых,
Расшитая листвой,
Автобусы, набухшие людьми,
Кубы домов,
Сыреющих картонно,
И светофоры
С мокрыми глазами —
Всё отражалось в небе куполами,
В витринах проплывая монотонно.
Что было серым – просто было серым,
Зелёное впадало в желтизну,
Собака одиноко в урне рылась;
Как ржавчина,
Вонзалась в тело сырость;
Из форточки швырнули
Детский плач,
И он упал,
Разбившись,
В темноту.

Стих мой белый –
     в профиль свеча до рассвета.
Тонких нитей фитиль –
     слов отраженье на стенке.
Долго будет гореть
     золотистого воска планета,
обжигая страницы книг моего ковчега.
Немного тепла и света –
     всё, что останется от меня, человека.

Возвращаюсь домой поздним вечером.
Ключ под ковриком. Выключен свет.
Я пройдусь по комнатам летним,
настежь окна к деревьям открыв.
Ветви лип осторожными тенями
раскачают чувства мои.
Отразится лишь память встречами
на прозрачном стекле тишины.
Эти дачные лица друзей
позолочены тайнами времени.

Повеяло пришедшей желтизной –
                           дожди в Париже!
Ты ждёшь меня у станции метро,
       в плаще и с новой стрижкой.
Зажги огонь, открыв свой зонтик
                           красным цветом.
Идём вдоль улицы,
      где дом на пристани у Сены.
Стена, открытое окно, лицо...
Бессмертный дождь, как песнь сирены.

Очнуться от горя:
                            старый друг на отходе…
Падают пятна от солнца
                                       в сосновом лесу,
на моё одиночество, на мою немоту.
Чем выше деревья, тем больше колец,
чем глубже колодец, тем меньше чудес.
Он просился пожить на морском берегу, –
вновь попробовать ветр на соленом лету.
Он богат, он отдал всё сполна,
беден я – у меня ведь такая беда…
Мне до боли знаком быстрый взмах его рук,
что могли бы обнять этой зелени куст.
Как быстры по асфальту кроссовок шаги,
мне уже не догнать, – он на дальнем пути.
Серебрится дорожной тревогой пыльца –
                                                так уходит душа.
Да, так уходит душа…
Его светлые мысли проводит луна –
от чёрной земли до небесного сна.
В сердце моём перелётная птица поёт для тебя,
                                                                   без тебя.

Тайчи –
            движения точны и плавны,
                 и руки сильные плывут
                      по воздуху нирваны,
и лечат раны,
и охраняют от попыток духа тьмы
                                   зло пошутить.
Да, юноша, ещё стремись
собрать свою энергию для страсти –
                                                               жить,
так долго жить, чтобы колени преклонить,
когда последний путь придётся горько пить.

Ночь расстелить
    и погасить огонь.
Прозрачное окно
    без отраженья лиц.
Лишь скрип шагов и половиц.
И ветер подползает на коленях ниц.
Я жду во сне,
    но только птицы вскрик.
Как одиноко по утру,
    когда бледнеет мысль.
И стол, накрытый на двоих,
хранит тепло вина и белый стих.

Аэропорт Майами, –
                               Mon Ami, –
ты не грусти, мой друг, –
                                назад не позови...
Средь чемоданов,
                               сумок
                                       и узлов,
плащей,
              накидок
                            и зонтов,
меж поздней осенью и раннею зимой,
тебя я провожаю за стеклом.
Прозрачны чувства.
Ты возьми с собой
             постели тёплый шорох
                       и тревожный бой часов.
Судьба отмерит сгоряча –
прилёт – отлёт: всё суета...
На юге солнца желтизна –
ослеп я утопать в твоих глазах!

На роликах тело летело,
торчали волосы дыбом,
в очках отражалась реклама
французского хлеба и сыра.

Твои загорелые руки
пляшут ладонями жаркими,
зафыркаешь у фонтанчика
брызгами солнца яркими.

Рубашка «хаки» навыпуск,
сандалеты на босую ногу,
походка с ленцою южной,
ну и картина, ей-Богу…

Только потом я понял,
что это пронёсся мой Ангел.
Ничего он мне не поведал,
Музу оставив на память.

Восемь тридцать, утро, –
полоса на взлёте.
За стеклом остались:
тёмная головка,
жёлтая косынка,
взгляд раскосый углей,
пухлых губ кровинки,
сумка за плечами,
зонтик-подорожник.
Для меня записка –
чёрной тушью скачут
иероглифы по юбке.
Красным солнцем жарким
улыбнулась ярко.
Я просил, чтоб ветер
глаз твоих коснулся.

Свет в небесах –
                     падают тени на плечи.
В её волосах –
                    тайна прошлого –
                                          встречи.
Сквозь мерцающий круг –
                                  всё от рук,
тёплых ладоней и пальцев,
и очертания губ,
                     шелест вечернего платья.
Взгляд, а затем тишины нарастанье.
Вспомнил дачу,
                      скамейку и сад,
и шаги наугад,
                    наудачу.
На дороге космический век,
песня звенит за околицей,
небо – одно на всех –
                 зависло певучей звонницей.
…Остывает компьютер
                                 и голубой экран,
чувства закрою в файле:
                                    тень и свет,
и твои глаза, –
                      всё сохраню на память.

Простая череда,
событий ход желаем.
Пусть спорят города,
я твой – Ерушалаим.

И купола в зенит,
и главный обезглавлен.
Ты мной не знаменит,
а я тобой прославлен.

Богатств не запасал,
зря рвётся солнце в ставню.
И всё, что записал,
я для тебя оставлю.

Не выслана и не гонима,
Храня незагадочный вид,
На улицах Иерусалима
Старуха истошно кричит.
 
Навстречу богатым машинам
Кричит, и автобусам вслед.
Всем нашим заботам мышиным
Нет места в трагедии лет.
 
В обноски чужие одета,
Стара и бедна без вины,
И чёрное с красным – два цвета
Единственные – видны.
 
В сумятице и в суматохе
Невыношенного бытия
Навстречу спешащей эпохе
Невнятица прядет твоя.

Три языка сражаются во мне.
Три племени, три связки, три нагрузки.
Я был рождён в чужой навек стране,
Но продолжаю говорить по-русски.

Участвует не сердце – голова,
Наперекор понятиям нетленным.
И я учил английские слова
Для связи с этим миром современным. 

Последний мой язык, суровый, как гранит,
Ты подарил мне веру и обличье.
Однажды замолчит многоязычье,
И надо мною прогремит иврит.

Распахнулись крыла
Наподобие твари небесной.
Ах, была – не была:
Я кружу, не снижаясь над бездной.

Понапрасну меня не кори.
Просто жизнь – это не-остановка.
Я, наверно, родился с полётом в крови,
Ну, а всё остальное – сноровка.

Словно срезали строп –
Оборвали мою пуповину.
На обломках европ
Не пророки в несчастьях повинны.

И кружу я с подобными мне
Над ущельем и кряжем.
Утешаясь вполне.
Что однажды мы всё это свяжем.

Так тяжело мне свой возраст нести,
Даже с другими, по странности, иже…
Утро свежо, ещё нету шести.
Ближний Восток уж куда ещё ближе.

Город лежит на ладони моей –
Тёплый, домашний, весь в тёплой истоме,
Весь в ожерелье весёлых огней,
Весь золотой, как сказала Наоми.


Плещется небо в свои берега.
Облаку белому нету покоя…
Что же ропщу я, усталый брюзга,
Если мне выпало счастье такое.

Я – дитя военного порядка,
Хлебных карточек, очередей.
И осталась лишь седая прядка
Мне в наследство от судьбы моей.
Ветер дунет, и в пространстве сиром
Стынет в непогоду естество.
И летит себе над лёгким миром
Одуванчик детства моего.

Вот чувства. Нельзя отрицать их,
Понять их – уходят года…
Сентиментальные песни тридцатых.
А я был ребёнком тогда.

Пластинка, слова повторяя,
Кружилась, круша матерьял.
Спешил я, наивность теряя.
Да, видно, не всю потерял.

Я – из довоенного теста,
Из тех незабвенных рассей…
И плачу над глупостью текста.
А, может, над жизнью своей.

Все причины перечисли,
Не пора ли нам?.. Пора:
Начинаем игры птичьи –
Пробу горла и пера.

Это ремесло сурово,
И возвысит нас всегда
Не возвышенное слово,
А простое – из гнезда.

Потому-то к поднебесью
На единственном крыле
Нас вздымает только песня,
Что сложили на земле.

            Публикация Рины ЛЕВИНЗОН

Так что же это было?
                              Как мне знать –
И коротко, и солоно, и сладко,
Закладка в книге,
                       на столе тетрадка,
И не у кого лишний день занять.
Так что же это было?
                              Свет во тьме?
Тропа крутая в зареве недолгом,
Единоборство вольной доли с долгом?
Или сиянье – от тебя – ко мне.

Волшебник мой, дружок, чудак
Невидимый, почти неслышный...
Всѐ было... Так или не так,
Светился в полночи чердак,
И к лету поспевали вишни.
Прошло ли, будет ли ещѐ,
Дай руку мне, подставь плечо,
Пусть снова зимний ветер свищет,
Но ты останься, светом стань,
Пока сиреневая рань
Колдует над моим жилищем.

Не сбылось, не сошлось...
                                          Ну и с Богом!
Комом в горле, слезой на щеке,
Непонятным и сбивчивым слогом...
Пусть подышит немного в строке.
Не случилось...
                          Так, может быть, лучше,
Легче дальняя светит звезда.
Петь да плакать – вот сладкая участь.
А сбылось бы – что делать тогда?

Жалей меня, веди меня, вели,
я так легко себя тебе вверяю,
веди меня по острию, по краю,
по шпалам ошалевшей колеи.
По твоему полночному молчанью,
по космосу касанья твоего.

                   Генриху Горчакову

Как за соломинку держусь
за певчую строку.
Я не про музыку – про грусть,
про птицу на току.
Про слов спасительный запас,
про рифмы колдовство...
Я не про музыку – про нас,
про горе и вдовство.
Про то, где силы зачерпнуть,
про сон, про Третий храм...
Я не про музыку – про суть,
неведомую нам.

Три цвета осени моей –
зелѐный свет сосны счастливой,
златая дымка над оливой,
и голубая сеть дождей.
И есть ли музыка верней,
и есть ли в мире звуки тише,
чем шелест листьев, вздох корней,
и шорох чьих-то крыл над крышей.

Всё горше, страшнее, всё тише и тише
Я солнце тебе принесу и зарю.
Теперь, когда ты меня больше не слышишь.
Я только с тобою одним говорю.

                                Памяти отца

Ну, а потом остынет лето,
калитка зарастѐт плющом.
Не может быть, что только это,
должно же что-то быть ещё.
Должно же что-то…
Запрокинув
больное горло, спит птенец.
Край неба всё ещё малинов,
должно же…
Это не конец.
Я знаю, я рукой касаюсь,
знак различаю водяной.
Но снова исчезает надпись,
почти прочитанная мной.

Мне снова снилось – я домой летела,
дверь открывала в голубой пролёт,
где теплотой пронизывало тело,
где ждут меня все ночи напролёт,
где свет горит в медлительной конфорке,
и золотая трещина в стене,
где запах детства, дорогой и горький,
который больше не придёт ко мне.
И что мне делать с этой переменой?
Куда спешит земное колесо?
И так далёк квадратик во вселенной,
единственный, где мне прощали всё.

                           Виталию Воловичу

А будет ещё голубиная осень,
и ливни протяжные где-то вдали.
И что, уходя, мы с собою уносим?
На глади зрачка – отпечаток земли,
малинную сладость и горечь полыни,
и леса осеннего нежную глушь –
всё это смешение жёлтого с синим,
смещение линий, смятение душ.

          1
У соловьиного моста
Темна дорога и пуста,
И небо над землёй склонилось,
И я одна – так получилось,
И всё сошлось – что не сбылось,
И что сбылось, и что приснилось,
Все времена и все места...
И логика небес проста –
Где бездна – там и высота,
И где беда – там Божья милость.

           2
Я перед музыкой робею,
Перед мелодией твоей.
Сильней судьбы, беды слабее,
Зимой – откуда соловей?
Ты там – меж облаком и крышей –
И близко к Богу самому,
И сквозь небесную кайму
Твой голос так победно слышен.

           3
Нет ничего значительней молчанья,
Словам вовек не победить его.
Но музыка... Во тьме свечи качанье,
Врачующее это волшебство.
Оно встаёт над невозможной болью,
Преодолев и победив её...
И лечится одной твоей любовью
Страдание невнятное моё.

           4
Взойти на крышу и взлететь
Туда – к тебе и к нашим птицам,
Чтоб можно было всласть лениться
И только петь и петь, и петь!
Увидеть бы тебя хоть раз,
Твои дворцы, твои задворки...
Открою солнечные створки,
И вот он, свет зелёных глаз,
И саночки слетают с горки!

           5
Живи и ничего не бойся,
Не так уж страшен этот мир.
А я такой, поэт ваш Борька –
Звезды последний пассажир.

И я с тобой в ночи плутаю,
Вот голос мой, моя рука,
Я тоже иногда летаю,
Когда бывают облака...

Благодарю тебя за слёзы,
И, если хочешь мне добра,
Ты вытри их – ещё не поздно,
Уже недолго до утра.

***

Я улыбнусь, махну  рукой
подобно Юрию Гагарину,
со лба похмельную испарину
сотру и двину  по кривой.
Винты свистят, мотор ревёт,
я выхожу на взлёт  задворками,
убойными тремя семёрками
заряжен чудо-пулемёт.
Я в штопор, словно идиот,
зайду, но выхожу из штопора,
крыло пробитое заштопано,
пускаюсь заново в полёт.
Пускаясь заново в полет,
петлю закладываю мёртвую,
за первой сразу  пью четвёртую,
поскольку знаю наперёд:
в невероятный  чёрный день,
с хвоста подбит огромным ангелом,
я полыхну зелёным  факелом
и рухну в синюю сирень.
В завешанный штанами двор
я выползу из кукурузника…
Из шлемофона  хлещет музыка,
и слёзы застилают  взор

***

Что махновцы, вошли  красиво
в незатейливый город N.
По трактирам  хлебали пиво
да актёрок  несли со сцен.
Чем оправдывалось  всё это?
Тем оправдывалось, что есть
за душой полтора  сонета,
сумасшедшинка, искра, спесь.
Обыватели, эпигоны,
марш в унылые конуры!
Пластилиновые погоны,
револьверы из фанеры.
Вы, любители истуканов,
прячьтесь дома по вечерам.
Мы гуляем, палим  с наганов
да по газовым  фонарям.
Чем оправдывается  это?
Тем, что завтра на смертный бой
выйдем трезвые  до рассвета,
не вернётся никто домой.
Други-недруги. Шило-мыло.
Расплескался  по ветру флаг.
А всегда только так и было.
И вовеки пребудет так:
Вы – стоящие  на балконе
жизни – умники, дураки.
Мы – восхода  на алом фоне
исчезающие полки.
                                            1995

***

Мне не хватает нежности в стихах,
а я  хочу, чтоб получалась нежность –
как неизбежность или как небрежность,
и я  тебя целую впопыхах,
о муза бестолковая моя!
Ты, отворачиваясь, прячешь слёзы,
а я  реву от этой жалкой прозы
лица  не пряча, сердца не тая.
Пацанка, я к щеке твоей прилип –
как старики, как ангелы, как дети,
мы станем жить одни на целом свете.
Ты всхлипываешь, я рифмую «всхлип».

ИЗ  ФОТОАЛЬБОМА

Тайга – по центру, Кама – с краю,
с другого края, пьяный в дым,
с разбитой харей, у сарая
стою с Григорием  Данским.
Под цифрой 98
слова: деревня  Сартасы.
Мы много пили в эту осень
«Агдама», света  и росы.
Убита пятая  бутылка.
Роится над  башками гнус.
Заброшенная лесопилка.
Почти что новый  «Беларусь»
А ну, давай-ка, ай-люли,
в кабину лезь и  не юли,
рули вдоль  склона неуклонно,
до неба синего рули.
Затарахтел. Зафыркал смрадно.
Фонтаном грязь  из-под колёс.
И так вольготно  и отрадно,
что деться некуда от слёз.
Как будто кончено  сраженье,
и мы, прожжённые, летим,
прорвавшись через  окруженье,
к своим.
                                               1998 
 
       
***

Много было всего, музыки было много,
а в кинокассах билеты были почти всегда.
В красном трамвае  хулиган с недотрогой
ехали в никуда.
Музыки стало  мало
и пассажиров, ибо  трамвай – в депо.
Вот мы и вышли в осень из кинозала
и зашагали по
длинной аллее жизни. Оно про лето
было  кино, про счастье, не про беду.
В последнем  ряду  – пиво и сигареты.
Я никогда  не сяду в первом ряду.

***

Авария. Башка  разбита.
Но фотографию найду
и повторяю, как  молитву,
такую вот белиберду:
Душа моя, огнём  и дымом,
путём небесно-голубым,
любимая, лети к  любимым
своим.
                                                   1998
***

Над саквояжем  в чёрной арке
всю ночь играл  саксофонист,
пропойца на скамейке в парке
спал, подстелив  газетный лист.
Я тоже стану  музыкантом
и буду, если не умру,
в рубахе белой  с чёрным бантом
играть ночами на ветру.
Чтоб, улыбаясь, спал пропойца
под небом, выпитым  до дна, –
спи, ни о чем  не беспокойся,
есть только музыка одна. 

***

Я работал на драге в посёлке Кытлым,
о чём позже  скажу в изумительной прозе, –
корешился с ушедшим в народ мафиози,
любовался с  буфетчицей небом ночным.
Там тельняшку  такую себе я купил,
оборзел, прокурил самокрутками пальцы.
А ещё я ходил  по субботам на танцы
и со всеми на равных стройбатовцев бил.
Боже мой, не бросай мою душу во зле, –
я как Слуцкий на фронт, я как Штейнберг на нары,
я обратно хочу – обгоняя отары,
на чёрном «козле».
Да, наверное, всё  это – дым без огня
и актёрство: слоняться, дышать перегаром.
Но кого ты обманешь! А значит, недаром
в приисковом посёлке любили меня.

***

Приобретут всеевропейский лоск
слова трансазиатского  поэта,
я позабуду сказочный  Свердловск
и школьный двор в районе Вторчермета.
Но где  бы мне ни выпало остыть,
в Париже знойном, Лондоне промозглом,
мой жалкий прах советую зарыть
на безымянном кладбище свердловском.
Не в  плане не лишённой красоты,
но вычурной и артистичной позы,
а потому что там мои кенты,
их профили  на мраморе и розы.
На купоросных голубых снегах,
закончившие ШРМ на тройки,
они запнулись  с медью в черепах
как первые солдаты перестройки.
Пусть Вторчермет гудит своей трубой,
Пластполимер пускай свистит протяжно.
А женщина, что не была со мной,
альбом  откроет и закурит важно.
Она откроет голубой альбом,
где лица наши будущим согреты,
где живы мы, в альбоме голубом,
земная  шваль: бандиты и поэты.

***

Россия – старое кино.
О чём ни вспомнишь, всё равно
на заднем плане  ветераны
сидят, играют в  домино.
Когда я выпью и умру –
сирень качнётся на ветру,
и навсегда исчезнет мальчик,
бегущий в шортах по двору.
А седобровый ветеран
засунет сладости в карман:
куда – подумает – девался?
А я ушёл на первый план.

***

А иногда отец мне  говорил,
что видит про  утиную охоту
сны с продолженьем: лодка и двустволка.
И озеро, где  каждый островок
ему знаком. Он говорил: не видел
я озера такого наяву
прозрачного, какая  там охота! –
представь себе... А впрочем, что ты знаешь
про наши про  охотничьи дела!
Скучая, я вставал из-за стола
и шёл читать какого-нибудь Кафку,
жалеть себя и сочинять стихи
под Бродского, о том, что человек,
конечно, одиночество  в квадрате,
нет, в кубе. Или нехотя звонил
замужней дуре, любящей стихи
под Бродского, а заодно меня –
какой-то экзотической любовью.
Прощай, любовь! Прошло десятилетье.
Ты подурнела, я похорошел,
и снов моих ты больше не хозяйка.
Я за отца досматриваю сны:
прозрачным этим озером блуждаю
на лодочке  дюралевой с двустволкой,
любовно огибаю камыши,
чучёла расставляю, маскируюсь
и жду, и не промахиваюсь, точно
стреляю, что  сомнительно для сна.
Что, повторюсь, сомнительно для сна,
но это только сон и не иначе,
я понимаю это до конца.
И всякий раз, не повстречав отца,
я просыпаюсь, оттого что плачу.

                                                 Публикация Валерия СОСНОВСКОГО

                          ***
Ангел-хранитель! Храни меня в дождь и стужу!
Господи, что абсурдней твоих затей?
Как ты послал охранять наши злые души
Самых наивных, нежных своих детей!

Им, эфемерно чистым, почти крахмальным,
В грязные груды нестираного белья.
Ангел мой плачет, когда я дышу нормально.
Как же он выживет там, где заплачу я?

Остроугольно-праведный, он не знает
Сколько навоза нужно для пышных роз.
И технология счастья у нас иная.
Нужно уметь крутиться, чтоб жить без слёз.

Что ему мерить небесным своим аршином?
Как уберечь стерильность в потоках лжи?
Я-то срослась с эпохой – стальной машиной,
Жадно сосущей соки моей души.

Трудно придётся, – я зубы оскалю, взвою,
Но не позволю жизнь оборвать, как нить.
Ангел-хранитель плачет над головою.
Ангел-хранитель! Как мне тебя хранить?

               АНТУАНЕТТА

По вощёным дощечкам паркета
Блики света и дробь каблуков.
Как танцуется, Антуанетта,
На изломе кровавых веков?

Кринолины роскошны сверх меры.
Элегантно-остры каблучки.
У лощёных твоих кавалеров
Маслянисто-покорны зрачки.

Неужели в их жестах картинных
Ты не чувствуешь кровью живой: 
Символ равенства – нож гильотины 
Занесён над твоей головой!

Завтра смерть. А над смертью не властен
Ни король, ни святой, ни Христос.
Так танцуй же! Выдумывай страсти! 
Пей взахлёб и целуйся взасос!

Что там нынче орут голодранцы?
И свобода, и счастье – слова. 
Голова закружилась от танца.
Неотрубленная голова!

                           ***

Ты хочешь покоя, уставший философ, поэт,
Оставивший трон для раздумий пера и лопаты?
Но в шорох созвездий врываются строчки газет,
А в дом твой заходит сменивший тебя император.

И мир твой не мир, а лоскутик огромной земли,
Кусочек планеты, где жгут, убивают и давят;
И мимо ограды кого-то недавно вели,
Bозможно к бесславью, а может к бессмертью и славе.

И кем бы он ни был, – простой человек или Бог, –
Разбитые ноги, оплывший заплёванный профиль, –
Он шёл по одной из земных каменистых дорог,
А эти дороги обычно приводят к Голгофе.

                               ***
Мария? Какая по счёту? И что вам о ней известно?
Сын? Погиб в катастрофе? А может быть, в Бухенвальде?
Воскресший? Матери верят, что их сыновья воскреснут,
Даже когда в лепёшку на спёкшемся в кровь асфальте.

Почерк чужой эпохи. Арабская вязь. Орнамент.
Молитвы по телевизору. Наивная чья-то сказка.
Свечи в тёмных ладонях, скукоженных, как пергамент.
Молись обо мне, Мария! Мне хочется выжить. Пасха…

Мне хочется выжить, мама, в озлобленном, склочном мире,
Где лица – чугун застывший, глаза, как пустые стёкла.
Как вечное наваждение, – беспомощный плач Марии.
Второе тысячелетие, а кровь ещё не просохла.

                           ***

Игры в счастье – жуткая беспечность.
Я в такое больше не играю.
Равлик-Павлик, подари мне вечность
В трубочке, закрученной спиралью!

При запасе мудрого терпенья
Домик-вечность – верная твердыня.
Я хочу глубокого забвенья,
Ирреального, как гул латыни.

Потому что лишь за партой школьной
Верится бравурной звонкой песне.
Потому что счастье – это больно.
Очень больно, и вот-вот исчезнет!

                       ***
То, что они не допели, нам не допеть.
То, что они не достроили, нам не достроить.
Где-то к бессмертию-смерти шагают герои
Под колокольную, под непреклонную медь.

Господи, будь! Ради умерших мальчиков, будь!
Небытие ощеряется чёрным оскалом.
Господи, дай бесшабашную удаль Валгаллы
Тем, кто когда-то сосал материнскую грудь.

Пусть веселятся в неясном, заоблачном «там».
Пусть под сумятицу труб и небесных свирелей
Напрочь забудут и песни, – они их не спели.
И неживые глаза их живых ещё мам…

                        ***
Ко мне опять пришла издалека
Божественная лёгкость мотылька
Под беспощадно-жёстким птичьим взглядом.
Да, рядом смерть, и старость тоже рядом,
И безразличны серые дома,
И холодно, и мир сошёл с ума,
И нет приюта в беспокойном мире.
И даже крылья тяжелы, как гири,
И будущее нечем обольстить…
Но разве этот лёгкий трепет даром?
И чем, неужто трубочкой с нектаром,
Тоску унять и память подсластить?
Какой нектар, какой пьянящий мёд,
Заменит этот радостный полёт,
Который сам и цель, и воплощенье,
И наважденье, и вознагражденье
За боль, в которой некого винить…
Да, ничего уже не изменить
Своим покорным сумрачным усердьем,
Но невесомо кружатся века,
И бесконечен танец мотылька
Под жёстким взглядом беспощадной смерти.

Прилетай, захвати нашу юность с собой.
Мы второй раз войдем в ту же самую реку.
Втихаря проскользнём в меж столетий прореху,
Среди туч предзакатных – в просвет голубой.

Без фатальных коллизий и горьких обид
Разыграем по новой старинную пьесу.
И, как бы невзначай приоткроем завесу
В мастерскую, где Бог наши судьбы творит.

                                           Д.С.

Зимою нам ниспослано так мало
Тепла и света. Долог путь к весне.
Я знаю, что кого-то заменяла
тебе. Ты заменял кого-то мне.
Движеньем быстрым повернуть к стене
портрет того, кого вчера не стало.
Смахнуть слезою жертвенность весталок
и замереть, запутавшись в тене –
тах рук твоих. Я жадно согревала
себя тобою. Краткий миг провала
в блаженство. Одиночество на дне
его. А там на крутизне
перед паденьем Солнце танцевало
насмешливо.  Мы близились к весне.   

                            Я научилась просто, мудро жить,
                            Смотреть на небо и молиться Богу...
                                                                 А. Ахматова
 

Когда спешишь, всё падает из рук.
Спешила жить – и жизнь из рук упала.
Любить спешила – и тебя, мой друг,
в метели заплутав, я потеряла.

Остановить свой вечный бег пора.
Хранитель-ангел, наступи на пятки.
И, может быть, тогда, из-под пера
любви и жизни выглянут остатки.

Не поздно научиться мудро жить,
смотреть на небо и молиться Богу.
И листьями сухими дорожить,
что пригнаны к домашнему порогу.

Привычке старой отдавая дань –
на подоконнике подобье сада
разбить. Алоэ, кактус и герань.
Кому пустая блажь, кому отрада.

Настало время камни собирать.
В подсвечнике, начищенном до блеска,
горит свеча. Захлопнута тетрадь –
бесповоротно, радостно и резко.

                Есть в светлости осенних вечеров...
                                                        Ф. Тютчев

– Есть в светлости осенних вечеров
упрямый дух последнего надлома.
В душе теплынь, а за окном Покров.
И снега навалило возле дома!
Чем больше снега – больше женихов.

Поверье ты слыхала?  –  Не дано
мне веры в эти глупые приметы.
Покров или Петров – не всё ль равно?
Погас торшер, и мы сидим без света
с тобою на диване уж давно.

– И плечи широки, и узок таз.
Чем не жених я? Снова к этой теме.
Готов жениться прямо хоть сейчас. 
– Так действуй! Помотри какая темень!
Настало время для любви как раз.    

– Есть в светлости осенних вечеров
приятный привкус сладкого обмана...
– Молчи! Твой ямб напыщен и не нов.
Пришла зима. Бог весть, зачем так рано.
Мне холодно. Подкинь-ка лучше дров.

***
Просил я милости у века
Для птицы, зверя, человека.
Но век нахмурился сычом:
«Я ни-при-чём. –
Нет новизны под небесами, –
Свои грехи считайте сами».

10 января 2009 г., Pittsburgh

В эти дни мороз необычный стоял,
В эти ночи Всесущий Вечность ваял,
Что-то строил из чёрных своих кирпичей
Под хрустальные трели звёзд-скрипачей.
Они мчались в пространствах, вращаясь, горя,
И срывали с упоров Судеб якоря.
И тогда возлагал нам Всевышний венок,
А по лентам огнём: «Человек одинок»…

               17 января 2009 г., Pittsburgh