Мне этих строк не надо даром –
Томленье ложное в крови. –
Мефисто, опусти шлагбаум,
Поток словес останови!
Не грех застыть на переезде –
Пусть по железной борозде
Промчится поезд из безвестья
Подобно рухнувшей звезде.
И снова в путь. Теперь с тобою
Вести верстам горячий счёт. –
С моею скрягою-судьбою
Ты сторговался, старый чёрт.
Но хоть до ночи говори ты,
Пляши, скачи со всех сторон. –
Мефисто и без Маргариты? –
К чертям такой оксиморон!
Ты предлагаешь ведьмин танец
На самой лысой между гор?
Да провались же, самозванец,
Я разрываю договор!

     26 января 2009 г., Route 22, East

Стихи, чтоб не сойти с ума.
Их контрапункты, их каноны. –
Мои крыла, моя сума.
Рубеж последней обороны.

1 февраля 2009 г., Pittsburgh

Царствие иное –
Прямо на земле…
Солнце ледяное
В ветровом стекле.
Мне стихи подмога,
Строги и просты –
Подожди немного,
Отдохнёшь и ты…

9 февраля 2009 г., Route 22, East
 

Не возвращайся, не ищи...
Не думай, что ещё, как прежде,
Тех клёнов огненны плащи,
Берёзы в золотой одежде.
Наш вдохновенный век отпел –
Хвала его безумным тратам! –
Давай вздохнём перед закатом... –
Как непривычно я несмел... –
Но я любил. –
Твой каждый атом.

17 февраля 2009 г., Johnstown

И снова первые цветы,
Как будто круга не бывало,
И снова мне приснилась Ты, –
Сквозь смерти покрывала.
И снова запустенье дач,
И в ржавом снеге под забором
Светился месяца калач, –
Свидетель радостям и ссорам.
И снова, кажется, апрель,
И, как в умершем том апреле,
Звенела по крыльцу капель,
И тускло фонари горели…

15 марта 2009 г., Pittsburg

Жужжание террасных ос
В опасной близости от уха –
Иль это наважденье слуха? –
Ответит жало на вопрос.
А я таким сияньем залит,
Такого счастья полоса,
Что даже пусть оса ужалит, –
Скажу осе: «Шалом, оса»!

18 марта 2009 г., Johnstown

Составлено 8 декабря 2009 г., Johnstown

Венок сонетов

МАГИСТРАЛ

Из зала в зал плыла она,
Всегда своя в чужом сиянье.
С очередного полотна
Сходила в новом одеянье.

Вперёд, иную жизнь вкусив!..
С её бесценными дарами,
Оставив подписей курсив –
Невидимый – на каждой раме.

Вселив в картины странный дух
Присутствия того, что было,
Распостранялась, как недуг,
И неожиданно знобило.

Лишь тихий шёпот ей вослед:
«Вы уронили амулет».

   МАДОННА ЛИППИ

Из зала в зал плыла она,
Легка, прелестна и строга.
Едва заметная волна
Волос качала жемчуга.

Скандал забыт. И вихри гнева
Утихли. Дух ханжи убог.
Позируй же, святая дева,
Художнику – он тоже Бог!

Лукреция, бессмертье – в дар.
Твой лик сияет чистотой.
Не бойся слов, не бойся кар.
Художник – тоже брат святой.
Тебе за смелость – воздаянье:
Всегда своя в чужом сиянье.

«ЮДИФЬ»  БОТТИЧЕЛЛИ

Всегда своя в чужом сиянье.
Во вражеском шатре – своя.
Молитва тайная твоя
Вливает силы.  Покаянье

Пред Богом, но собой горда…
Цель стоит риска и труда.
Стальная, отдели, дуга,
От тела голову врага.

Ещё вчера призыв злодейский
Пророчил смерти торжество:
«Затопчем город Иудейский
Ногами войска моего».

И вдруг в шатёр сошла она –
С очередного полотна.

«СИЛА» БОТТИЧЕЛЛИ

С очередного полотна
Глаза печальные скосила
Сидящая на троне Сила,
В пурпурный плащ облачена.

Не принимаемы всерьёз,
Возникли слабости движенья –
Так зарождается броженье
Под кожей виноградных лоз.

Но вскоре… сок лозы – вино.
И, что есть слабость, что есть сила,
Уже понять нам не дано,
Поскольку всё – хмельно и мило.

И с трона Сила обаянья
Сходила в новом одеянье.

«КЛЕВЕТА» БОТТИЧЕЛЛИ
 
Сходила в новом одеянье
Заманчивая Клевета
С боттичеллийского холста,
Своё одобрив злодеянье.

Нагая Истина в отчаянье
Просила небо ей помочь,
И запоздалое Раскаянье
Чернело рясой, словно ночь.

Невежество и Подозренье
Шептали дружно: «Виноват».
Молил художник о прозреньи
Судьи, но царь был глуповат:

«Плати за то, что ты – спесив.
Вперёд, иную жизнь вкусив».

 «ВЕСНА» БОТТИЧЕЛЛИ

Вперёд, иную жизнь вкусив.
Зовёт источник наслажденья,
Весенний сад, – он так красив! –
В нём символом высвобожденья

Три грации.  И так легка
Походка босоногой Флоры.
На платье – дивные узоры,
И прелесть каждого цветка

Неповторима.  У подола
Венков тосканских вьётся вязь.
И ускользает от Эола
Хлорида, Флорой становясь.

Весна – в цветочной панараме –
С её бесценными дарами.

«ЛУКРЕЦИЯ ПАНЧАТИКИ»  БРОНЗИНО

С её бесценными дарами,
С неугомонными ветрами
Душевных бурь и гроз сердечных,
Любовь не может длиться вечно.

И лишь коварный медальон
Смущает надписью беспечно:
«Любовь продлится бесконечно» –
И не прервётся сладкий сон.

В её лице такая стужа!
Боится общества она,

И Божьей Матери, и мужа...
Придут иные времена!

Сотрут опасных тайн массив,
Оставив подписей курсив.

«ЭЛЕОНОРА ТОЛЕДСКАЯ» БРОНЗИНО

Оставив подписей курсив
(Соизволенья не спросив)
В волнáх парчи, в изгибах платья,
Певец любви, певец зачатья

И плодовитости, творец
Создáл не платье, а дворец,
Расписанный капеллы свод –
Такое платье не умрёт!

Глядят соседние картины
На блеск испанской паутины
И усмехаются в ответ.
Бесчисленных улыбок свет

В пленительном музее-храме
Невидимый – на каждой раме.

МАДОННА ДЕЛЬ САРТО

Невидимый на каждой раме
Таинственной надежды знак.
Судьба незримыми ветрами
Удачи развевает флаг.

И холст бросает в грязь и в тину,
К ногам красавицы своей,
Художник.  Пропадай, картина!
Любовь внезапная сильней.

Друзья уверены: «Пасует!
Он у жены под каблуком».
Но кисть художника рисует
И улыбается тайком

Тому, о чём не скажешь вслух,
Вселив в картины странный дух.

«ФЛОРА» ТИЦИАНА

Вселив в картины странный дух
Цветенья, продолженья рода,
Весна господствует вокруг,
И оживляется природа.

И прядь распущенных волос
К груди стремится обнажённой,
А соблазнитель, плут прожжённый,
Не отвечает на вопрос:

«Когда же?»  Но звено цепú  –
Кольцо на пальчике у Флоры –
Ей тихо шепчет: «Потерпи
Чуть-чуть... недолго... очень скоро».

А если нет?   Пугает сила
Присутствия того, что было.

«ВЕНЕРА УРБИНСКАЯ» ТИЦИАНА

Присутствия того, что было,
Не избежать.  И не остыла
Горячка страстного огня –
Недаром смята простыня.

Призывны губы, плечи, ножки,
Косичек шёлковых венок,
Росинка жемчуга в серёжке
И ласковый щенок у ног.

Глаза и зори незабвенны.
Они бесстыдно откровенны.
Покуда томно гасли зори,
Манила чувственность во взоре;

Из-под бровей – тончайших дуг –
Распостранялась, как недуг.

«АЛЛЕГОРИЯ ГЕРАКЛА» ДОССО ДОССИ

Распостранялась, как недуг,
Насмешка слуг.  Шуты-паяцы.
Униженным, им выпал вдруг
Счастливый повод посмеяться

Над тем, кто был силён и храбр.
Теперь – беспомощный и старый
Геракл – мишень абракадабр
Шутов властителей Феррары.

И та, чьи яблоки на блюде –
Сочны и полновесны груди,
Хотя ей было не смешно,
Была со всеми заодно.

Холодным взглядом оскорбила,
И неожиданно знобило.

«СВЯТАЯ  ЮСТИНА» ВЕРОНЕЗЕ

И неожиданно знобило
Людей и ближние картины.
Кинжал дрожал. Груди Юстины
Коснулся и... её убила

Рукою мавра беса злоба.
У доброты есть два врага –
Заказчик и его слуга.
Сломить её пытались оба.

Но не смогли поставить точку,
Бессмертия души лишить.
Душа на небе будет жить.
Летит, покинув оболочку,

Былого плена тленный плед.
Лишь тихий шёпот ей вослед.

«МАРИЯ ТЕРЕЗА, ГРАФИНЯ ДЕ ШЕНШОН» ГОЙИ

Лишь тихий шёпот ей вослед,
Сопутствует печали вечной.
Идёт фортуны бессердечной
Заложница. Идёт предмет

Острот и сплетен беспощадных,
Бесцеремонных взоров жадных.
Очаровательна, прекрасна.
Плывёт легко, живёт напрасно.

Песнь лебединая пропета
Давно, в лучистый час рассвета.
Что за беда – бегут года?
Не жизнь – пустая череда.

В ней нет любви – в ней счастья нет.
«Вы уронили амулет».

АВТОПОРТРЕТ  ЭЛИЗАБЕТ ВИЖЕ-ЛЕБРЁН

Вы уронили амулет,
Но чести Вы не уронили.
Виже-Лебрён, Элизабет!
В те времена, когда в горниле

Безумия народных масс
Пылал огонь (а свет погас!),
Вы кочевали, рисовали.
Вы на привале создавали.

«Картины – в печь, – решил народ, –
А королей – на эшафот».
Но всё равно, не унывая,
Неистребимая, живая,

Очарования полна,
Из зала в зал плыла она.

***

«Свеча горела на столе…
свеча горела…»
И трепетала над свечой
душа без тела.
Вдруг воспарила в небеса
воздушной тенью,
Не попрощавшись, навсегда,
и хлопнув дверью…
Вдруг чёрный саван надо мной
взмахнул крылом,
И устремился за душой
в их вечный дом...

Я ни строчки не мог на бумагу пролить,
Коротая бессонные, липкие ночи,
Словно кто-то внутри надо мною хохочет,
И не хочет ни в чём никогда угодить.
 

В закоулках души, возле связки аорт,
Где рождаются сны в полумраке кошмаров,
Будто дремлет безумие, а от ударов
В диком вопле от боли корчится рот!
 

И тоска чернотою в глазах поселилась,
В этот ужас кошмарных и длинных ночей,
И не счесть мне без смысла потерянных дней,
Так за что ж ты, судьба, на меня разозлилась?..

Я вернулся домой от чужих берегов,
Где богаче, надёжней и лучше,
Только нет там ни кухонь, ни тёплых домов,
Где мы грели озябшие души.

Я уехал из Рая, вернулся назад,
И, увидев родную квартиру,
Сразу понял: чужбина – это все-таки Ад,
Жить бы здесь – не мотаться по миру…

Я вверх смотрю за облака,
Куда-то в чёрное пространство,
Где жизни нет, как нет и сна,
Нет нищеты и нет богатства.

Пред Богом все мы там равны,
Нет ни вертушек, ни мигалок,
И вой сирен не губит сны,
И сокол не гоняет галок.

Покой блаженный, тишина,
Ни войн, ни крови, ни страданий,
И там конец моих скитаний,
По закоулкам бытия.

***

Смотрю на воду – вижу облака.
Смотрю на облака – вижу воду.

***

Здоровое семя взламывает асфальт,
Больное – под ним погибает.

***

Молчание всегда побеждает крик.
Спокойствие – побеждает ярость.

***

Слабая травинка поднимает тяжёлый бетон.
Крепкий бетон не может поднять травинку.

***

Раскрашивать историю, всё равно,
что рисовать цветными красками на льду.

***

Белое поле, пурга заметает следы,
Дыхание рождает колючие льдинки.
Зима. Не дыши, если сможешь…

                   Язык – это оборона.
                            (Из прочитанного) 

Значит, не острее бритвы...
Занимай же оборону.
Сотвори скорей молитвы
и вагону, и перрону,
проводам, что с ночи сонно
просыпаются со стоном.
Передай живое слово
в Приднепровье, в Приднестровье.
И надейся, что понятен,
слова раб и рифмы узник,
Морзе шифр стучащий дятел,
твой невидимый союзник.

Быть с морем накоротке,
послушать волну, волнуясь,
послушней перо руке,
безбрежью волн повинуясь.

Прищуришься, как орёл,
расширишь глаза по-совьи,
И моря не слышишь рёв,
И видишься философом.

И веришь, конца нет свету,
вовеки не канет в Лету.
И веришь, вот эти волны
начало берут из Волги.

На планете BART,  как на Кин-Дза-Дза...
Вот и кончен бал...  Где все поезда?
Сверху телекамера вниз глядит:
на скамейке мраморной троглодит.
Ждёт в пещере каменной свиста пуль? –
Изучает камера вестибюль:
ходят люди толпами – косяк рыб,
равнодушно топают вкось и вкривь.
Или видят происки там и тут,
ненавидя в год длиной ход минут?

Независимая. Независтливая.
Не простая, к ней  –  птичья стая,
в перепевах  звенит заливисто
имя, «Дзуен! Дзуен!», витая…
Из преданий Востока,
               здесь,  в скверике
золотисто-осенней окраски,
азиатка,
        подруга в Америке.
Знает птичий язык.
Верит в сказки.

А было ли это, и въявь,
и вправду ль я слышала эту
щемящую музыку трав,
собой дополнявшую лето?

Невольная прихоть смычка
и струн,  упоённых моленьем,
отрывистый цокот сверчка,
листочек, прильнувший к коленям.

Фантазии дерзкий каприз,
реальность, без слов, без названий,
и песня, летящая ввысь,
негромкая, в зыбком тумане.

       …с  молитвенной трелью короткою
            серой птички в ветвях надо мной...
                                   Георгий Голохвастов
                              
Спасибо, птенец, что приветил мой дом
пасмурным днём, в дождь-морось,
песней о солнце, весне и о том,
что неподвластен голос,
щебечущий и высвистывающий,
воле ничьей руки.

Звучание это чистое
сбереги.

Вечер.  Птицы запели.
Вторю птичьей капелле.
Сброшу ношу-степенность,
птичье братство распелось,
как в родимых пенатах:
«Где аккомпаниатор?».
Хор всё громче, всё выше:
«Кто живой есть? Услышьте!».

Мне напомнило очень
украинские ночи,
соловьёв до рассвета
на другом конце света.

Когда  ты  робко  в  храм  заходишь,
Любезен  Богу  или  нет?
Огнём  свечей  сейчас  низводишь
До  пепла  свой  душевный  бред.
И  чётки  дней  перебирая,
Ты – весь  испятнанный  виной,
Вдруг  веришь – вера  золотая
Порукой  будет  шаровой,
Что  есть  за  смертью  жизнь  иная.

Жизнь  завтра не  кончается,
Не  верится? Поверь!
Всё  крутится, вращается,
И  некто  входит  в  дверь.
Мерцания, блистания,
И  уплывает  жизнь.
Какое  расстояние
От  детства  и  до  лжи!
Какое  расстояние
От  первой  боли  до…
Не  знаю… упования
На  тёплое  гнездо.
Но  всё  же  не  кончается
Жизнь  завтра, ты  поверь.
Пусть  всё  вокруг  вращается,
И  некто  входит  в  дверь.

Весь  на  эмоциях  рваных,
Как  тут  волю  в  кулак?..
Дождю  нет  волшебников  равных.
Стихия,  мерцает, как…
Но  все  фальшивы  сравненья,
Суть не выявят  никогда.
Дождь – как  макрорастенье.
Небесные  провода….
И, пьяный, ты  говоришь  стихии
Про  поэтовы  про  года:
– Мы  не  первые, не  вторые,
Мы, нынешние, никакие,
Дорогие  мои  господа…

Женщинам  дано  иное  зренье.
Иль  из  дымки  Дитрих  смотрит  на
Публику, которой  поклоненье
Надоело, раз  любовь  нужна?
Ангел! Только  крылья  опалили,
Или  демоница  в  ней  живёт?
Острые  черты  лица. Забыли
Этот нежно-странный  поворот.
Встреча  ли  в  Венеции  с  Ремарком,
Пьянство  ли, Америка, тоска –
Всё  как  будто  мимо – в  этом  жарком
Вихре  ежедневного  греха.
Женщинам  дано  иное  зренье –
Сколь  воспользоваться  им  смогла?
Два  ещё, четыре  поколенья –
И  забвенья  выступит  смола.

Кифа  Мокиевич  пуст –
Или  всё-таки  философ?
Почему  наш  мир  так  густ?
Почему – вопрос  вопросов.
Розы  почему  красны
И  желты? Ответ  найдётся?
Почему  столь  ярко  солнце,
Ну, а мы обречены?
Кифа Мокиевич стал
Сед, а не решил  вопросы.
Их решить и мир наш мал,
Что уж человек-философ.

Зачем проходит это время,
Анук Эме?
Во  сне  гулял  сегодня  в  Риме
Я  по  зиме.

Проснулся – а  лицо  помято,
И  сам  я  стар.
Сера  воспоминаний вата –
Мой  дом…бульвар…

Зачем  проходит  это  время
Сказать  боюсь.
Коль  всё  склоняет  к  смертной  теме,
Логична  грусть.

Пустеет  кинозал. И фильма
Финал  смешон.
А в город  выйдешь – банки, фирмы.
Зимой  снежок.

Наелся  сладкого  варенья –
Ни бэ, ни мэ.
Зачем  проходит  это  время,
Анук Эме?

***
О, безумие! Снова и снова
Незнакомку искать в снегах!
И, знакомое слыша слово,
Вновь на снежных сгорать кострах.

Этот город рождён для метели
И для гибели многих сердец,
Страшно движутся чёрные ели
И несут свой белый венец.

Их навершия – словно храмы,
Из древесной густой темноты,
Выгоняемые стволами
Вместо пёстрой земной листвы.

***
Глохнет день в своём собственном шуме,
Слепнут стены в своей белизне,
Нева в своём каменном трюме
Качает траву на дне.
Ближе всех к небесам голубым
На гербах медведи и львы,
И, как дикое стадо бизонов,
Ходят голуби на газонах.

***
Вы начнёте мои тетради читать,
Потом, когда я умру,
С чувством – "Боже! Живут же и там!"
У заехавшего в Кострому.
Я знаю, что я поживу –
Теперь уже вашим трудом –
Когда, чтобы век воскресить по ножу,
Мы с вами вместе прочтём
Наскальный реестрик дел
Желавшей признанья души
Не больше, чем бык, оставляющий след
На камне в Тувинской глуши.

***
Бог свидетель, я и не спорю.
За сиянье судьбы золотой,
Я себе никогда не присвою
Королевский синтаксис твой,
И образность случайная моя,
И мир мой небогатый,
И весь мой дар — что я была,
Что я была когда-то.

***
Великого князя Сергея
На Пряжке стоит дворец.
Становится сразу теплее,
Если гулять в декабре
С "маленькой" водки в кармане,
А как подойдёшь к крыльцу –
Так сразу продлишь ожиданья
Мёрзнувших там, на плацу!

***
По сумраку невских дворов
Ступаю в белых носках.
Земля тяжела, как творог,
Тропинка в кустах узка.
У входа в подъезд –  площадка
Как берег пруда пуста,
Потрясённая страшной догадкой
Темноты в глубине куста.

***
Уже в июле листва устала
На ветках сада молчать и жить.
Уже в июле она не знала –
Кого за радость благодарить?
В ней стало биться –  сильней, сильней,
Что даже птицы ушли с ветвей,
В ней стало рваться –  вот-вот, вот-вот
Мир захлебнётся моей листвой!

***
Вот тишиной и зеленью над рынком
Сменился гул, и стало – гладь.
В душе открылась полая тростинка
Другую жизнь впивать и воспевать.
Соткалась гладь из пёстрого расклада
Людей в тени, услышавших – "Втяни
Ноздрями звук божественной прохлады —
И это всё, что у тебя в груди!"

***
Как светел твой дом, Господь!
Хоть давно он оставлен тобой.
Куполов твоих синяя гроздь,
Белый, как ствол, собор.
И качает, словно кадило,
Тополя перед входом ветер,
И вера не прекратилась,
Пока зацветает клевер.

***
С интервалом
Ровно в мой вздох
Иволга поёт.

***
Не печалься о том,
Что со мной не делил
Хлеб и кров.
Мы с тобою делили
Луну.

***
Быстро растёт бамбук,
Еще быстрее река.
Яблоня ярко цветёт,
Ярче – Луна.
           
***
Весна.
С боку на бок ворочаюсь,
Пытаясь уснуть.
С благодарностью вспоминаю
Зимние вечера.

***
Снежное поле.
Можешь увидеть что хочешь.
Японию
Или Россию.

***
Когда тело стареет,
Оно теряет силу.
Когда дружба стареет –
Наоборот.

***
Первая седина
В твоих волосах,
Как первые жёлтые листья
На моём любимом клёне.

***
На переднем стекле машины
Лист кленовый грозится штрафом:
Присуждаю вас
К ста минутам прогулки
В осенних лесах!

радиоголосом справа стрекочут немцы
море грохочет
горечь щекочет ноздри
это совсем не фиалковый рай флоренций
берег дырявых ракушек и коза ностры
белый булыжник оград
виноград под плёнкой
белое стадо
щиплет маслины с веток
так и прильнуть бы невылинявшим зайчонком
к тёплому боку
в молочных потёках света
или зелёной хвостатой сверкучей брошью
чуть поморочив взгляд
при малейшем хрусте
порскнуть с горячей плитки в разлом дорожный
только когда ещё
случай туда отпустит
...пэчворк полей
отшлифованный камень улиц
пряная речь
аромат голубых стрелиций...
в облачко, что над Этной клубком свернулось
из-под ладони
до рези в глазах влюбиться

мой одинокий читатель
из Монтенегро,
в наших низинах
иней сменил туман
щупальца прутьев царапают вектор ветра
лужи шипят и плюются от свежих ран
но расцветает воздух от перебранки
грачьей короны парка
и мокрых крыш
миг
и трамвай, накренясь, разольёт бельканто
и, запинаясь, сдел ает шаг малыш
и наконец-то майской грозы аллегро
хлынет
и закипит сирень
и вздохнёт жасмин
веришь ли ты
мой читатель из Монтенегро
в сказки о лете
в марте, когда камин
хочется даже не чувствовать
просто видеть
взглядом вплетаясь в причудливый пульс огня?
веришь?
тогда
на террасе закажем мидий?

...только от мокрого снега
прикрой меня.

глянец кленовый
рвёт в клочья промозглый норд
облачно
словно и не было солнечной тайны
ложечки мёда и лужицы молока
вспомнишь навскидку ли
вкус моего языка
слаще вина и гранатовых яблок, дарлинг?..
ветрено
липовых листьев летучий рой –
вьются, сверкая, как бабочки над купальней
шорох дождя
горечь масла и плач воды
помнишь, как в такт осыпались на нас цветы
с каждым ударом
молота
по наковальне?..
холодно
льются последние пять минут

вспышка тепла твоих губ
в суете вокзальной
выпит до капли взгляд

вот и всё, домой

цепи?.. чугунные, дарлинг,
а гроб – ледяной:

сказочники приврали, что он хрустальный...

  Автору предсказали, что она живёт
  в двенадцатый и  последний раз.

Двенадцать раз стояла на краю
и мглу небытия грызя, буровя,
двенадцать раз сквозь перегной иль с кровью
я прозревала будущность свою.

Двенадцать раз, гадая у порога,
я вглядывалась в брезжущую тьму,
и вдаль стремилась утлая пирога,
покорная маршруту своему.

Двенадцать раз лопатки иль крыла
сводил порыв к свободе неуёмный,
двенадцать раз, биясь незнаньем тёмным,
душа любви и мудрости ждала.

Двенадцать раз оленихой, травой,
тигрицей, безнадежно дальним эхом...
Не много ли? Теперь вот человека
узнали вы, негордого собой.

Так вот откуда голос занесён?
Усталым от событий и пророчеств
мерцает и струится между строчек
то знанье, для которого рождён.

Кто я была? Где жизни? Где следы?
В каких участках мозга или кода
запечатлелась прежняя порода,
ущелья, небеса, поля, сады?

И вот теперь, последнее звено
вплетя в окружность дюжины рождений,
мне предстоит, испив блаженной лени,
ступить, не дрогнув, в звёздное окно.

В последний раз живу! В последний миг,
как при рожденьи, жадным, мутным зраком
ширь охватив, ненужной плотью, шлаком
уйду туда, откуда мир возник.

Две  гордые чинары (вы – растенья?)
возвысились и заслонили небо,
и шепчут что-то, ведомое только
дождям и птицам, мне и не постичь.
Вот так бы я под вами простояла
все триста лет, но надо уходить...

И это всё? И это, значит, зрелость?
И молодости я скажу «прощай»?
Мне никогда так не звалось, не пелось
восторженно-недужно, так и знай.
Мне хочется, забившись в угол кельи,
стихи копить безгрешно, как пчела;
как плуг остервенело рыхлит землю,
допытываться таинств ремесла;
пить древних слов тягучую дремучесть,
что пахнет брагой, травами дубрав,
и оставаться, протестуя, мучась,
покорной перед тем, кто вечно прав;
пойти в ученики (о, знать, к кому бы!),
смиренно на свирели напевать;
смотреть, как оленёнок тянет губы
к сосцам, что важно подставляет мать.
Там лавры вольно дышат, зычны лиры,
и грозен в облаках седой Олимп,
и тень от козлоногого Сатира
прохладит щёки длиннокудрых нимф.
Где этот мир, зелёный-презелёный,
язычески обильный навсегда?
Где вы, розоволицые матроны
и мощные когда-то города?
Что молодость? Что зрелость? Все пустое!
Мир вечно юн, пока мы живы в нём.
И снова Дафнис обнимает Хлою,
как мы с тобой обнимемся. Пойдём!

                  Лауре Вольфсон (To Laura Wolfson)

Когда бы каждый увидал тебя,
Как вижу я  тебя, моя Лаура,
То и подсолнух  головой понурой
Воспрял бы снова, к небу обратясь. 
Пока ты есть – мир обретает смысл,
А без тебя мне делается жутко,
И сердце жжёт, и леденит рассудок
Сверлящая, кощунственная  мысль. 
Каким богам  молитвы сотворить?
В какой бежать мне храм, в какие дела?
Где ведуны могучие, чтоб знали,
Как укрепить тончающую нить?

Молчит небес  тугая пелена,
Но я молюсь, надеждою полна.

Ещё до встречи мы разлучены.
Кому угодно было так – не знаю.
Наверно, правда, что судьба слепая.
Ещё до встречи мы разлучены.

Мы нежностью, мы горечью пьяны,
а за спиной уже давно судачат.
Напрасно нам завидуете, знайте:
ещё до встречи мы разлучены.

Когда твой взгляд я на себе ловлю,
тот взгляд, что восхищённо-долго длится,
чью музыку мы оборвать должны,

я понимаю, как тебя люблю.
Мне от твоих объятий не укрыться.
Ещё до встречи мы разлучены.

О, кто сравнил любовь со слепотой?
Как много я в глазах твоих читаю!
Так глубоко, так верно понимаю,
хоть это и не радует порой.

Мне трудно сочинить сонет иной,
зато твоим улыбкам цену знаю:
вот эта благодушна, та хмельная,
и бешенство проглядывает в той.

Цыганка ль угадает наперёд
твоей души изменчивой извивы?
О, как мелка и немощна она!

Какую муку приберёг восход?
О чём молчат недвижные оливы,
когда я так тревогою больна.

***

А снег всё шёл. Он был как та река,
в которую – вошёл, и ты вошла.
Я видел – ты брела издалека,
оттуда, где ты до меня жила.
Там солнце было в полный небосвод,
и детство в нём плескалось, страх тая,
и всё это скрывало божество
по имени «любимая моя».

***

Когда тебя, как полную луну
из темноты вдруг извлекло пространство,
я понял, что в той полынье – тону,
и выплывать, по меньшей мере, странно.
Упругое сияние влекло,
вбирало всё в себя: слух, зренье, память:
рождалася вселенная… легко
само себя вылепливало пламя.

***

А снег всё шёл. Он был как та река,
в которую – вошёл, и ты вошла.
Я видел – ты брела издалека,
оттуда, где ты до меня жила.
Там солнце было в полный небосвод,
и детство в нём плескалось, страх тая,
и всё это скрывало божество
по имени «любимая моя».

***

Когда тебя, как полную луну
из темноты вдруг извлекло пространство,
я понял, что в той полынье – тону,
и выплывать, по меньшей мере, странно.
Упругое сияние влекло,
вбирало всё в себя: слух, зренье, память:
рождалася вселенная… легко
само себя вылепливало пламя.

Засыпает.
Поздно дом засыпает.
Забывает,
обо всём забывает.
Засыпает снегом
нас, засыпает.
Засыпаем,
а во сне всё бывает.

В первом детском этаже
сны такие,
что кричат от них порой
как большие,
им прижаться бы сейчас
к папе-маме
и оставить это счастье
на память.

Во втором –
живут тревоги другие,
здесь нас любят,
как и мы бы любили,
здесь в подушку плачут
и забывают,
что так в жизни очень часто бывает.

Только в третьем –
свет не гаснет ночами,
на вопросы там
себе отвечают,
оттого который год сердце ноет...
Ну, конечно,
всё мечталось...
иное...

А на верхнем,
там, где к небу поближе,
время медленно течёт
и всё тише,
снегом ляжет за окошком,
и точно,
что во сне
всё,
как и в жизни, не очень.

Забываем.
Обо всём забываем.
Засыпает снегом
нас, засыпает.
Всё кончается,
кончаются ночки,
вот понять бы для чего всё
и точка.

 За окном метель.
 На душе метель.
 Неуют для тел,
 если порознь те.
 Если возле тьма,
 под окном легла –
 неуют в домах,
 и тоска в углах.
 И растёт, как тень,
 и ползёт к ногам,
 гонит – лучше где,
 где нас нет пока.
 Там огонь печи
 будет тень растить
 старых ста причин
 на один мотив:
 за окном метель…

Здесь обитают сквозняки,
Шурша обрывками газеты.
В конце простуженной строки  –
Лишь дым погасшей сигареты.

От воспалённого ума
Слова рождаются больные,
Когда притихшие дома
Стоят, как призраки ночные.

И бесконечно длится ночь,
Скрывая дрожь озябших пальцев.
Из рая нас прогнали прочь,
Как задолжавших постояльцев.

Обидных слов холодный душ
Стучит дождём по тротуару,
Пока сосуды наших душ
Мы сдать пытаемся, как тару,

Опустошённую судьбой
В короткий миг случайной встречи,
И пустоту перед собой
Уже заполнить больше нечем.

Я снова в комнате своей.
Залезла ночь под одеяло.
Теплей от этого не стало, 
Как, впрочем, и от батарей.

Я потеряла с миром связь
И заблудилась в междустрочье.
Снежинки, словно многоточье,
На землю падали, кружась,

Подогревая интерес
Незавершённостью сюжета,
Где снегом сыплет до рассвета
Из прохудившихся небес,

Где вдоволь всякой чепухи
И слов пустого разговора.
Лишь не хватает горсти сора,
Чтоб за ночь вырастить стихи.

Не дай мне Бог узнать о замыслах твоих,
О том, что для меня грядущий день готовит.
Мы этот разговор поделим на двоих,
И ветер за окном, и вечность в каждом слове.

На плечи давит груз взлелеянных обид.
Покуда хватит сил, я, может быть, сумею
Не оставлять свечу, пока она горит,
А, если суждено, погасну вместе с нею.

Начертана судьба, её не изменить,
Заветное письмо лежит в своём конверте,
И кажется порой, что только мысль о смерти
Упрямо день за днём нас заставляет жить.

Видишь солнца лучи?
Распознай, различи:
Это думы мои
О тебе и о нашей любви.

Видишь капли дождя?
Это песня моя
Обернулась дождём,
Чтоб напомнить, как мы тебя ждём.

Что мне море и лес?
Что мне травы в росе?
Что мне горы и снег?
Дождь – и тот от разлуки ослеп.

Снова осень в лесу,
И наводит красу.
Ей до нас дела нет. –
Ну, зачем ей букет наших бед?

Только струйки дождя,
Словно струны, звенят.
Прикоснись к ним любя,
И почувствуешь ласковый взгляд.

Видишь солнца лучи?
Видишь капли дождя?
Это думы мои...
Это песня моя...
Это струны звенят и звенят...

Обметая паутину
С окон, стен и потолков,
Я разрушила картину
Одного из пауков.

Он трудился, он старался
Изо всех паучьих сил.
То ли самовыражался,
То ли мух себе ловил.

Чистоты строптивый пленник,
Я не бог и не судья.
Как всегда решает веник
Все вопросы бытия.

Знает он первопричину
Наших бед, желаний, слов,
И сметает паутину
С окон, стен и потолков.

От напрасных надежд
Устаю и болею.
Как лунатик, шагаю
По самому краю.
А во сне вижу сад,
Или парк и аллею.
В той аллее – тебя.
Я тебя окликаю.
И тотчас просыпаюсь.
Глаза закрываю,
Чтобы снова уснуть,
Досмотреть нашу встречу.
Но, увы, не вернуть
Эти сны. Они тают.
Тают наши надежды,
Как горящие свечи.                  
Я стихи о любви посвящаю тебе.
Что ни слово – о нашей с тобою судьбе.
Даже те, что писала до встречи с тобой,
О тебе, мой единственный, мой дорогой!
Будет наше свидание длиться всегда:

Место встречи – стихи,
Время встречи – года...

Золото листьев на мокром асфальте...
Это – моя любовь.
Вы их не троньте, там и оставьте:
Ветер взъерошит их вновь

И приподнимет, вспорхнут на те ветки,
Где так недавно, весной,
Тёплым дождём омыт и согрет был
Каждый листочек резной.

Золото листьев кленовых, дубовых...
Проба – все сто карат.
Листья к вершинам рваться готовы,
Но там им никто не рад.

Нынче на мокром холодном асфальте
Выпало им блистать.
Вы их не троньте, там и оставьте.
Осень... Им осень под стать.

Из разбитого кувшина
Капля падает на землю,
Расплескав остатки звука
В тишине густой и вязкой.

Распадается на части
Свет в замедленном движенье,
Исчезая постепенно
В бесконечности пространства.

Покосившимся шедевром
На стене висит картина,
Закрывая плешь в обоях
Паутиной вместо рамы.

Чтобы мог беспечный зритель
Наблюдать за превращеньем
Чувства временности жизни
В ощущенье постоянства. 

Мне скучно, бес! До встреч с судьбою
Осталось несколько шагов,
Уже давно между собою
Мы поделили всех богов,

И жизнь прошли до половины,
Всё честь по чести, без обид.
А мне достался бог куриный,
Вот он на ниточке висит,

Невзрачный камешек дырявый,
Позеленевший от забот.
Конечно, доблести и славы
Он мне, увы, не принесёт.

Зато подарит обещанье,
Неловко падая на грудь,
Что хоть одно моё желанье
Исполнит он когда-нибудь.

А я покамест по старинке,
Чтоб различать добро и зло,
Куплю себе на Житнем рынке
Плодов запретных полкило.

Вот лес. Он стоит молчалив.
Луг пред ним, как залив.
Войдя в храм лесной,
Я выйти не смела.
Остаться, остаться!
Берёзкой белой,
Или сосной,
Только б остаться с лесом,
Как если б остаться с тобой!

Мои рассветы
Уносит ветром.
Мои закаты
Не столь богаты,
Как прошлым летом.

Но брезжит где-то
Полоска света.

А это значит,
Жива надежда.
Ещё не спеты
Последней песни
Моей куплеты.

В этой книге вырвана страница
Неизвестно кем, и потому,
Я не знаю, что ещё случится,
Что ещё там выпадет кому,

Кто проходит равнодушно мимо,
Или так: превозмогая страх,
Средь развалин гибнущего Рима
Делает заметки на полях.

В этой жизни… нет, не продолжаю,
Книга всё доскажет за меня.
Я-то ведь едва припоминаю
Даже утро нынешнего дня.

Не забыть, как буря мглою кроет,
Как стучится в запертую дверь…
Всё уже написано, не стоит
Даже перечитывать теперь.

Всё равно, не выяснив сюжета,
Я не дочитаю до конца
Эту жизнь, что сочинили где-то
Как рассказ от первого лица.

Это ли печаль – зима без снега,
Где миндаль бестрепетно цветёт.
Только сердце устаёт от бега,
И душа от горя устаёт.

Устаёт не от зимы – от горя,
От его настойчивых примет…
Девушка поёт в церковном хоре
То, что мог услышать лишь поэт.

Что же значит пенье неземное,
Ангельское, и почти без слов?
Райский сад, не говори со мною,
Я ещё ответить не готов.

Мы  в  церковь  шли. Скрипели  невпопад
Костлявые  деревья  в  лесопарке,
О  чём  и  люди  многие  скрипят.
Шуршало  под  ногами.  Листопад

Оставил  здесь  и  там  свои  подарки.
На  мне  листва  от  головы  до  пят.
Заветный  крест  на  православном  храме
Нам  просиял  сквозь  чёрные  кусты

Над  пыльными  осенними  коврами,
Над  прахом  шелестящей  суеты.
Но  ты  довольна: во  вселенской  драме,
В  борьбе  со  злом  едины  я  и  ты.

Опять  на  ветвях  тополей
Серёжки  звенят  малиново.
От  воздуха  не  ошалей,
От  винного, тополиного.
А  праздник  соцветий  высок,
И  тем  наши  мысли  блаженнее,
Чем  слаще  живительный  сок
Земного  тепла  и  брожения.

В  раю, где  льётся  древний  Танаис,
Где  ивняков  рассыпанные  косы
Бегут  на  месте  по  теченью  вниз,
Глаза  хмельного  солнца  чуть  раскосы.
Стеклянный  жар  над  берегом  навис,
И  тяжелеют  мёдом  абрикосы.

Здесь  каждый  тополь  мудростью  высок,
Целебны  травы, бархатист  песок
И  перламутровы  скорлупки  мидий.
Здесь  хорошо  читается  в  тени.
Моей  душе  элегии  сродни.
«Поговорим  о  жизни, друг  Овидий?

Твой  Рим  пожил  и  всласть  попировал:
Давно  парфяне  канули  в  провал,
Нет  Карфагена, сгинули  этруски…
История  по-твоему  права?»
«Возможно, в  том, что  правильно  слова
Я  научился  расставлять  по-русски.

Ты  видел  смут  кровавые  ножи?
Ты  мерзостей  наслушался  в  сенате?
Паскудство  черни  и  распутство  знати
Во  всей  красе  народу  покажи.
Труды  закончив, людям  скажешь: Нате!
В  моих  анналах ни  крупицы  лжи.

Но  я  поэт. И  видел  я  в  гробу
Кинжальных  партий  дикую  борьбу.
Я – про  любовь. Я  вечное  затронул.
Крамолу  отыскали  между  строк,
И  я  поплыл  на  долгий-долгий  срок
Туда, где  не  бывали  Рем  и  Ромул…»

Ловили  рыбу  чайки  на  мели,
Горчила  степь  заботами  полыни,
Волненье  серебрило  ковыли,
И  шелестели  травы  по-латыни,
Что  два  тысячелетья  протекли,
А  люди  не  исправились  доныне.

Я  слушал  друга  чуть  не  до  зари
(Талант  божествен, что  ни  говори)
«Поторопись, Овидий! Солнце  низко.
Ты недоступен  злобе  и  вранью,
Но  закрывая  книгу: не  в  раю
Мой  дом, судьба  и  вечная  прописка».

Роняя  золото  листвы,
Деревья  к  небу  тянут  руки.
Не  будет  помощи. Мертвы
Красоты  осени-старухи.

Со  старой  липы  вдалеке
Пророчит  местная  ворона
Беду, на  птичьем  языке
Изображая  Цицерона.

Но  стужа – грелка  для  неё:
Отмененое  в  родных  пенатах
Сладкоголосое  враньё.
Инакомыслящих  пернатых.     

 

                       Публикация Александра БАЛТИНА

I
Переплетение цветное,
Оконный стрельчатый пейзаж,
Святые, ангелы, герои,
И называется – витраж.

II
Зелёный, красный, жёлтый, синий,
Он лихо буйствует, пока
В перекрещенье строгих линий
Не застывает на века.

III
И это правильно. Свобода
Тогда лишь рвётся из окна,
Когда безбрежность небосвода
Со всех сторон ограждена.

IV
Вот так, течению подобный,
Гранита знающий предел,
Построен ямб четырехстопный –
Он мне ещё не надоел.

V
Как всадник тот самодержавный,
Что с ходу осадил коня,
Суровый, но и своенравный –
Рубеж закона и огня.

VI
Витражный свет внутри собора
Горит до вечера, когда
Его смешаются узоры
И подступает темнота.

VII
Витраж ещё напоминает,
Что сила вышняя с небес
Нетварным светом наполняет
Наш мир, исполненный чудес.

VIII
Но как забыть о преисподней,
Когда нежданной полутьмой
Встречает Храм Страстей Господних
Перед Масличною горой.

IX
А там – Моление о Чаше,
И смертный пот, и римский страж…
Но лишь глаза привыкнут наши,
Мы видим наконец витраж.

Поздней ночью, далеко от Рима,
Сидя у шатра,
Слышу, как вверху неудержимо
Буйствуют ветра,

Как туман соперничать не смеет
С утренней звездой.
Вот и небо скоро посветлеет
Над землёй чужой.

Но и тут, в нерадостной пустыне,
Видимой едва,
Я шепчу неслышно на латыни
Тайные слова.

Знаю, что молитва Agnus Dei
Прозвучит, когда
Я увижу – в небе всё быстрее
Падает звезда.

                              Памяти отца, Кима Беленковича

К морским глубинам тянется душа.
Там всё знакомо – кривизна пространства,
И копошенье – эхо вечных странствий,
И тьма, откуда жизнь произошла.
К морским глубинам тянется душа.
Туда же осень тянется за летом,
Туда уходит день за новым светом
И мысль за отрицаньем рубежа.
К морским глубинам тянется душа,
Чтоб в голос крови вслушаться взатяжку,
Следить, как жизни бродят нараспашку
По кромке неизвестного числа,
И ощущать привязанность нутра
К рассеянному тлению заветов
И расщепленью памятных моментов
На бесконечность краткого вчера.

Холода, холода… Ничего не поделаешь с этим.
Побеждают надежды к весне, а к зиме – холода.
Оттого, что узнал, может, ты и надул этот ветер,
Может, смотришь на север,
                                 как всё, что стремится туда…
Там пространство из льдинного времени  
                                                    выстроил зодчий.
Что бурлило навзрыд –
                                   навсегда заковал в ледизну.
Между мной и тобой
             нет ни связки, ни буквы – лишь прочерк,
Словно кто-то коньком
                                  по остывшей реке полоснул.
В минусовости вечного Цельсия даже не ноль я.
Там на зеркало льда
                                никому не придётся дышать.
Холода. Отмирает тепло.
                                  Но  зато – вместе с болью.
Значит, то, что болит или греет, увы, не душа.

Там город за окном – обледеневший, чёрный,
Как пращур городов цветущих и живых.
Зачёркивает тьму
Над тяжкой снежной кроной
Искрящих проводов молниеносный штрих.
Я слушаю, как всё
Ломается и стонет,
Как будто стала смерть
Немыслимым трудом,
Как будто город – миф,
А ночь – рубеж историй,
А свитком буду я,
А манускриптом – дом.
Скрипит какой-то ствол,
Отторгнутый корнями.
Он пал – как человек,
Хотя и рос – как ствол.
И что за новый смысл
Открылся в этой драме?
И был ли в этом смысл
Иль только – произвол?

Что нынче творится в дремучем лесу?
Наверное, холод – зима на носу.
Наверно, сверкает земля по утрам
И веет этюдами вьюги от рам.
Прорваться хотя бы на миг из тепла
Туда, где сидит человек у стола
И чистит ружьё, и глядит на огонь.
Ему на плечо положу я ладонь.
Потрётся щекой о моё колдовство
И скажет тихонько: «здесь нет никого».
И как-то внезапно закончится день,
И вьюга на стёкла надует мишень.
Он примется снова за чистку ружья.
И жаль, что добычею стану не я..

Расстаться навсегда…
Что может быть спокойней,
Чем комната, в которой нет страстей,
Чем запах сигареты на балконе
И разговор случайнейших гостей,
Чем ровный вид на улицу пустую,
Где вымерли события шагов,
Чем вечер, что запущен вхолостую
Земной традиционностью витков,
Что может быть злосчастнее и легче,
Чем оказаться вне любовных пут
И так зажить, чтоб не дожить до встречи
Каких-нибудь часов или минут!..

В дождь сильнее привязанность к дому
Дольше улицы вьются к теплу,
Придаётся значенье подъёму                         
И разрытой трубе на углу.
В дождь все земли приходят к единству
По слезе, по струе, по реке –
По земному размазавшись диску –
И молчат на одном языке.
Как с педали не снятая нота,
Резонируют капли в окно.
В дождь всегда вспоминается что-то,
Что, казалось, просохло давно.

Очень просто – молчать по утрам
И процеживать снов каждый грамм
Через ситечко сонного глаза,
Чтоб не всё уходило, не сразу.
А потом на ветру раздышать,
И холодной, и лёгкою стать,
И не чувствовать больше,
Что со сном, как и с прошлым,
Никогда не удастся порвать…

Мне  кажется, что  русская  словесность
Тем  хороша, что ей  пристала  честность
Гораздо  в  большей  степени, чем  спесь.

И  если  б  не  претила  мне  известность,
Как  известь, разъедающая  совесть,
Я  б  истину  доказывала – то есть,
Что  Слово – это  Истина  и  есть.
Что  все  попытки  подлостью  и  страхом
То  Слово  извести – кончались  прахом.

Так  сокровенна  меж  судьбой  и  словом
Единая  связующая  нить,
Так  живо  Слово  в  русском  человеке –
Как  снега  привкус  в  запахе  еловом,
Как  дерево – дыханьем
В  нас  навеки
Живёт:
Через  распахнутые  веки
Нас  с  небом  и  землёю  породнить.

Порой  смыкает  ход  минут,
Разорванных  и  запылённых,
Какой-то  крохотный  лоскут
Небес,
            проветренный  до  звона.

Зачем  зовёшь, куда  ведёшь,
Звезда  моя  падучая?
Над  храмом – тьма,
За  дверью – ложь,
И  небо  скрыто  тучами.

Там, за  пшеничною  межой,
Толкует  перепёлочка
О  том, что  станет  дом  чужой
Моею  книжной  полочкой.

Там  встану  на  неё, тесня
Тела  томов  степенные, –
И  вдруг  почувствую: весна
Над  крышею, за  стенами.

И  вдруг  уверюсь: рассвело
Над  пашнями, за  ставнями,
А  печка, что  хранит  тепло,
Посудою  заставлена.

Там  три  ставка  да  два  горшка,
Котёл  с  водой  горячею…
Вошла слепой  в  дом  чужака –
На  волю  вышла  зрячею.

Кто  мы  есть, зачатые в  любови?
Звёзды…  Но  какой  величины?
От  какой  неволи  или  боли
В  эти  стены  мы  заключены?
Что  смущает  сердце  и  рассудок,
Поглощает  наши  суть  и  стать,
Так  смещая  время  плоских  суток,
Что  нельзя  и  часа  наверстать?
И  какими  страшными  путями
Наши  предки  свет  несли  из  тьмы,

Если  те  пути  восстали  с  нами
И  навечно  в  нас  заключены.

Надо  что-то  надеть,
Надо  как-то забыть,
Чтоб  тебя  не  задеть,
Чудотворная  нить,

Что  невидимо, где,
Но  я  знаю – струной
Натянулась, – к  страде
Или  перед  войной.

Может  быть, за  спиной,
Может, просто  в  груди,
Но  я  знаю: струной,
Что  бессонно  гудит… 

Времени  хватит  на  всё:
На  скитанья  по  дальним  дорогам,
На  рисование,
                        Пенье,
                                   Заботы о  ближнем,
                                                                     Вязанье,
Чтение  книг,
                     Воспитанье  детей,
                                        На  радости  со  слезами,
На  возвращенье  к  себе
                                И  общенье  с  возвышенным – с  Богом.
Времени  хватит  на  всё, как  хватает  его  у  природы –
Вырастить  сад,
                         И  плоды  напоить,
                                                    И  землю пробить семенами,
Преобразить ледниковые глыбы в большие и малые воды,
Сблизить  далёких  людей, чтоб  их  судьбы  исполнились – нами.


                                                 Публикация Александра БАЛТИНA

(Лес и река, и тропа между ними.
Ищущий нечто, умеющий плавать –
не говори и не спрашивай имя.
Цель бесконечна. Река твоя справа).
Ветер не светит, и свет не колышет
сосны, что левое небо закрыли.
Птицу не видно за кронами, слышно:
воздух кромсают могучие крылья.

Тут же плеснули пичуги помельче
вразноголось, будто кровью из вены.
Путь человечий широк и размечен –
прочие твари не столь откровенны.
Зверь не выходит навстречу, лишь зримы
след от когтей, отпечаток копытца.
То ли он сам, то ли страх наш звериный
в чаще ворчит, в камышах копошится.

Та, что ударом хвоста по воде
ранит закаты – не рыбой, а девою
петь выходила при первой звезде.
Каждый расскажет, а кто разглядел её?..
Внешность обманчива, голос правдив –
голый, отдельный, в слова не одетый,
тот, что отверзся, когда, проводив,
заголосила: Единственный, где ты!

Так и остался озвучивать лес,
ветром на воду набрасывать ретушь –
песен русалочьих плеск-переплеск
хохота в плачь… А русалку не встретишь…
(Лес и река, и тропа между ними.
Ищущий нечто, умеющий плавать –
не говори и не спрашивай имя.
Цель бесконечна. Река твоя справа).

Человек с гениальным лицом –
на котором было возможно
написать любую судьбу,
и душу любую,
и бездну ещё такого,
что не под силу словам…

Вот и пришло его время
сыграть свою смерть
для сотен миллионов
теле- и просто зрителей.
Всё по правилам
игры для тех,
кто ещё при своём теле.

Как хорошо, что экранная жизнь –
жизнь, у которой украдено
одно из зримых измерений
и все незримые –
повторима.
И когда не мы в неё входим,
а она в нас –
мы только приобретаем.

Следовательно – ничего не отнято.

Разве я хотела
поглазеть, как он будет смотреться
в жалком амплуа старика?

Я не знаю,
чего я ещё хотела.
Но сейчас я кричу о его душе,
рискуя своей:

Господи!
Он заслужил, заслужил
персональный –
рай или ад – назови как угодно,
только дай ему право играть
самые сложные роли
в самых великих спектаклях
самых лучших миров!
И – до не-скончанья времён…

А слёзы, и дождь, и слёзы,
и внезапная боль в поджелудочной
после обычной с утра
овсянки с орешками, мёдом и апельсином,
и ревность к юным русалкам,
резвящимся на том берегу в наготе светоносной –

это наши, земные проблемы.
Они ненадолго.
                                                                20 мая 2009

– Не обижен силой и ростом,
только в этих дебрях – что проку?
– Между садом грёз и погостом
протори для ближнего тропку.

– Между садом грёз и погостом
мы идём, но не выбираем…
– Проживи так скорбно и просто,
чтобы смерть показалась раем.

Моя  порода – косная, глухая,
В  лиловых  снах  круги  болотных  сов.
На  двери  рода  заржавел  засов.
Едва  звенит  ручей, пересыхая…
Сохатый  пил  из  этого  ручья,
Его  взмутили  некогда татары.
Шли  напролом  косматые  пожары,
И  серебрилось  русло, как  парча…
На  времени  замешивалась  кровь.

Привычно  Николай  Васильич,
Склонясь  главой – сидит, молчит,
Он  смертью  хочет  пересилить
России  грузный  монолит.

Сожжён  и  устремился  к  небу
Его  фантазий  том  второй.
Сожжён  и  устремился  к  свету
Его  утопий  тайный  строй.

В  Кольце, что  Землю  опоясав,
Все  наши  помыслы  несёт
Кружится  гоголевский  ястреб, –

Сто  лет  прошло, пройдут  пятьсот…
А  здесь, во  дворике  музейном,
Сидит  в  окладе  тишины,
Склонясь  под  сеевом  осенним,
Пророк  немыслимой  страны.

Когда  всплывает  вверх  большая  рыба,
Расходится  высокая  волна.
А  рыба  напоследок  к  солнцу  вышла, ибо
Простилась навсегда  с  квартирой  дна.
Да, навсегда!
За  рыбой  наблюдая,
Мы  говорим:
– Смотрите, какова!
Немолода – а  словно  молодая,
С  полцентнера, наверно, голова!..
А  рыба-глыба  из  глубин  кромешных
Затем  лишь  поднялась,
Чтоб  смерть  принять,
Прощая  нас,
Надменных, многогрешных,
Рождённых  космос  вод  морских  понять
Не  менее,
Чем  космос  многозвёздный…
Она  мудра  премудростью  начал…
Ещё  нам  образумиться  не  поздно,
Нас  чёрный  вал  ещё  не  укачал! 

А  это – сосен  узловатых
Немая  пластика; о  них,
Самой  природою  распятых,
Расскажет  скупо  мой  дневник.

Они  стоят, расставив  локти
И  выгнув  шёлковый  хребет.
От  них  своей  судьбой  далёк  ты,
А  если  вдуматься – то  нет.

И  ты  всю  ночь  распят  стократно
Там, на  меже  черновика.
В  глазах  мошкой  толпятся  пятна,
В  стигматах  горькая  рука.

И  ты  страдаешь  необъятно
И, в  Слово  превратившись, льёшь
К  строке  строку. И  непонятно,
Как, смертью  меченный, живёшь!

Слепой  из  церковного  хора
На  днях  помешался…  Дрожит!
И  вера  ему  не  опора,
И  к  людям  душа  не  лежит.

И  страхи, как  чёрные  волки,
Крадутся  за  ним  по  пятам.
Повсюду  зловещие  толки. –
И  здесь  он  их  слышит, и  там.

И, замкнутый  в  шаре  лиловом,
Где  только  углы  да  слова,
Он  зреет  единственным  словом,
А  музыка  в  сердце  мертва.

И  некуда  больше  податься,
Страшит  ледяной  телефон.
Пилюль  роковых  наглотаться
Задумал  в  бессоннице  он.

…И  шарят  пугливые  руки
По  полкам  среди  пузырьков,
И  льётся  микстура  на  брюки
От  чьих-то  внезапных  шагов.

А  время  и  денно  и  нощно
Стучит, словно  птица,  в  висок.
Под  пальцами  холод  замочный,
И  жизни  звенит  волосок.
     

                            Публикация Александра БАЛТИНА

Слова – не более трухи
И листопада.
Не хватит крови смыть грехи.
Да и не надо.
Куда достойнее любви
И уваженья
Не добродетели мои,
А прегрешенья.
Гуляя в шляпе и пальто
Под небесами,
Любите грешных не за то,
Что грешны сами.
Не стоят больше, чем пятак,
Святые мощи.
Любите грешных просто так.
И даже проще.