Осень – светлые печали –
Распустила кружева,
Где-то птицы прокричали,
Что душа ещё жива.
Облака метались нервно,
Ветер саван мой качал,
Ненадёжный и неверный 
Трап спустили на причал.
Пароходик неказистый,
Не спеши бросать концы,
Я у осени  мониста
Заберу и бубенцы.
И тогда помчимся в море,
Ленты в рыжих волосах
В дикой пляске – смех и горе –
Вьются блики в небесах.

Осень – светлые печали –
Распустила кружева,
Где-то птицы прокричали,
Что душа ещё жива.
Облака метались нервно,
Ветер саван мой качал,
Ненадёжный и неверный 
Трап спустили на причал.
Пароходик неказистый,
Не спеши бросать концы,
Я у осени  мониста
Заберу и бубенцы.
И тогда помчимся в море,
Ленты в рыжих волосах
В дикой пляске – смех и горе –
Вьются блики в небесах.

Осень – светлые печали –
Распустила кружева,
Где-то птицы прокричали,
Что душа ещё жива.
Облака метались нервно,
Ветер саван мой качал,
Ненадёжный и неверный 
Трап спустили на причал.
Пароходик неказистый,
Не спеши бросать концы,
Я у осени  мониста
Заберу и бубенцы.
И тогда помчимся в море,
Ленты в рыжих волосах
В дикой пляске – смех и горе –
Вьются блики в небесах.

Осень – светлые печали –
Распустила кружева,
Где-то птицы прокричали,
Что душа ещё жива.
Облака метались нервно,
Ветер саван мой качал,
Ненадёжный и неверный 
Трап спустили на причал.
Пароходик неказистый,
Не спеши бросать концы,
Я у осени  мониста
Заберу и бубенцы.
И тогда помчимся в море,
Ленты в рыжих волосах
В дикой пляске – смех и горе –
Вьются блики в небесах.

Осень – светлые печали –
Распустила кружева,
Где-то птицы прокричали,
Что душа ещё жива.
Облака метались нервно,
Ветер саван мой качал,
Ненадёжный и неверный 
Трап спустили на причал.
Пароходик неказистый,
Не спеши бросать концы,
Я у осени  мониста
Заберу и бубенцы.
И тогда помчимся в море,
Ленты в рыжих волосах
В дикой пляске – смех и горе –
Вьются блики в небесах.

Осень – светлые печали –
Распустила кружева,
Где-то птицы прокричали,
Что душа ещё жива.
Облака метались нервно,
Ветер саван мой качал,
Ненадёжный и неверный 
Трап спустили на причал.
Пароходик неказистый,
Не спеши бросать концы,
Я у осени  мониста
Заберу и бубенцы.
И тогда помчимся в море,
Ленты в рыжих волосах
В дикой пляске – смех и горе –
Вьются блики в небесах.

Осень – светлые печали –
Распустила кружева,
Где-то птицы прокричали,
Что душа ещё жива.
Облака метались нервно,
Ветер саван мой качал,
Ненадёжный и неверный 
Трап спустили на причал.
Пароходик неказистый,
Не спеши бросать концы,
Я у осени  мониста
Заберу и бубенцы.
И тогда помчимся в море,
Ленты в рыжих волосах
В дикой пляске – смех и горе –
Вьются блики в небесах.

Простить и проститься
У края заветного круга.
И в тихой молитве
Губами коснуться друг друга.
Простить наперёд
Вопреки суесловию злому,
И в глаз окунуться 
Твоих обжигающий омут.
Простить и проститься 
И тысячу раз повиниться –
Как чистой росою
Омыть утомлённые лица.
Простить навсегда,
И проститься до тайного вздоха,
И вымолвить: «Да,
В этой жизни всё было неплохо».

Простить и проститься
У края заветного круга.
И в тихой молитве
Губами коснуться друг друга.
Простить наперёд
Вопреки суесловию злому,
И в глаз окунуться 
Твоих обжигающий омут.
Простить и проститься 
И тысячу раз повиниться –
Как чистой росою
Омыть утомлённые лица.
Простить навсегда,
И проститься до тайного вздоха,
И вымолвить: «Да,
В этой жизни всё было неплохо».

Простить и проститься
У края заветного круга.
И в тихой молитве
Губами коснуться друг друга.
Простить наперёд
Вопреки суесловию злому,
И в глаз окунуться 
Твоих обжигающий омут.
Простить и проститься 
И тысячу раз повиниться –
Как чистой росою
Омыть утомлённые лица.
Простить навсегда,
И проститься до тайного вздоха,
И вымолвить: «Да,
В этой жизни всё было неплохо».

Простить и проститься
У края заветного круга.
И в тихой молитве
Губами коснуться друг друга.
Простить наперёд
Вопреки суесловию злому,
И в глаз окунуться 
Твоих обжигающий омут.
Простить и проститься 
И тысячу раз повиниться –
Как чистой росою
Омыть утомлённые лица.
Простить навсегда,
И проститься до тайного вздоха,
И вымолвить: «Да,
В этой жизни всё было неплохо».

Простить и проститься
У края заветного круга.
И в тихой молитве
Губами коснуться друг друга.
Простить наперёд
Вопреки суесловию злому,
И в глаз окунуться 
Твоих обжигающий омут.
Простить и проститься 
И тысячу раз повиниться –
Как чистой росою
Омыть утомлённые лица.
Простить навсегда,
И проститься до тайного вздоха,
И вымолвить: «Да,
В этой жизни всё было неплохо».

Простить и проститься
У края заветного круга.
И в тихой молитве
Губами коснуться друг друга.
Простить наперёд
Вопреки суесловию злому,
И в глаз окунуться 
Твоих обжигающий омут.
Простить и проститься 
И тысячу раз повиниться –
Как чистой росою
Омыть утомлённые лица.
Простить навсегда,
И проститься до тайного вздоха,
И вымолвить: «Да,
В этой жизни всё было неплохо».

Простить и проститься
У края заветного круга.
И в тихой молитве
Губами коснуться друг друга.
Простить наперёд
Вопреки суесловию злому,
И в глаз окунуться 
Твоих обжигающий омут.
Простить и проститься 
И тысячу раз повиниться –
Как чистой росою
Омыть утомлённые лица.
Простить навсегда,
И проститься до тайного вздоха,
И вымолвить: «Да,
В этой жизни всё было неплохо».

Послушай, мой ангел, простые слова
О жизни и смерти (отчасти).
Уже поседела твоя голова
В безумной погоне за счастьем.
Мы мчимся по морю на разных плотах
И бурю встречаем отважно,
И каждый поёт о своих деревах,
И всё остальное – не важно.
Пусть ветер утихнет со стоном волны,
И парус не рвётся на части.
На мокром песке проступают следы,
Разлука и жизнь в одночасье.
Но если увидеться нам суждено
На крохотной этой планете,
Зажги огонёк и поставь на окно
Вселенной. И пусть себе светит!

Послушай, мой ангел, простые слова
О жизни и смерти (отчасти).
Уже поседела твоя голова
В безумной погоне за счастьем.
Мы мчимся по морю на разных плотах
И бурю встречаем отважно,
И каждый поёт о своих деревах,
И всё остальное – не важно.
Пусть ветер утихнет со стоном волны,
И парус не рвётся на части.
На мокром песке проступают следы,
Разлука и жизнь в одночасье.
Но если увидеться нам суждено
На крохотной этой планете,
Зажги огонёк и поставь на окно
Вселенной. И пусть себе светит!

Послушай, мой ангел, простые слова
О жизни и смерти (отчасти).
Уже поседела твоя голова
В безумной погоне за счастьем.
Мы мчимся по морю на разных плотах
И бурю встречаем отважно,
И каждый поёт о своих деревах,
И всё остальное – не важно.
Пусть ветер утихнет со стоном волны,
И парус не рвётся на части.
На мокром песке проступают следы,
Разлука и жизнь в одночасье.
Но если увидеться нам суждено
На крохотной этой планете,
Зажги огонёк и поставь на окно
Вселенной. И пусть себе светит!

Послушай, мой ангел, простые слова
О жизни и смерти (отчасти).
Уже поседела твоя голова
В безумной погоне за счастьем.
Мы мчимся по морю на разных плотах
И бурю встречаем отважно,
И каждый поёт о своих деревах,
И всё остальное – не важно.
Пусть ветер утихнет со стоном волны,
И парус не рвётся на части.
На мокром песке проступают следы,
Разлука и жизнь в одночасье.
Но если увидеться нам суждено
На крохотной этой планете,
Зажги огонёк и поставь на окно
Вселенной. И пусть себе светит!

Послушай, мой ангел, простые слова
О жизни и смерти (отчасти).
Уже поседела твоя голова
В безумной погоне за счастьем.
Мы мчимся по морю на разных плотах
И бурю встречаем отважно,
И каждый поёт о своих деревах,
И всё остальное – не важно.
Пусть ветер утихнет со стоном волны,
И парус не рвётся на части.
На мокром песке проступают следы,
Разлука и жизнь в одночасье.
Но если увидеться нам суждено
На крохотной этой планете,
Зажги огонёк и поставь на окно
Вселенной. И пусть себе светит!

Послушай, мой ангел, простые слова
О жизни и смерти (отчасти).
Уже поседела твоя голова
В безумной погоне за счастьем.
Мы мчимся по морю на разных плотах
И бурю встречаем отважно,
И каждый поёт о своих деревах,
И всё остальное – не важно.
Пусть ветер утихнет со стоном волны,
И парус не рвётся на части.
На мокром песке проступают следы,
Разлука и жизнь в одночасье.
Но если увидеться нам суждено
На крохотной этой планете,
Зажги огонёк и поставь на окно
Вселенной. И пусть себе светит!

Послушай, мой ангел, простые слова
О жизни и смерти (отчасти).
Уже поседела твоя голова
В безумной погоне за счастьем.
Мы мчимся по морю на разных плотах
И бурю встречаем отважно,
И каждый поёт о своих деревах,
И всё остальное – не важно.
Пусть ветер утихнет со стоном волны,
И парус не рвётся на части.
На мокром песке проступают следы,
Разлука и жизнь в одночасье.
Но если увидеться нам суждено
На крохотной этой планете,
Зажги огонёк и поставь на окно
Вселенной. И пусть себе светит!

Пока я на земле, ловлю губами снег,
Ладошек лепестки дыханьем согреваю,
Давай поговорим, мой главный человек,
О светлости зимы и снов причудах тайных.
Легки твои шаги по белому ковру,
Укрывшему дерев и мыслей наготу.
Смотри, озябший лист на веточке дрожит,
Синица на ветру от холода бежит.
Листок, синица, снег. Мы здесь или уж нет –
Сиятельной зимы блистательный сонет.
Приметами судьбы в забавах февраля 
когда-нибудь, сынок, ты вспомнишь (о-ля-ля!),
Как шли мы по земле, и тихо падал снег.
Ладошки-лепестки, дыханье, телеграмма…
И будет твой малыш, благословен вовек,
И ты сожмёшь виски и улыбнёшься: «Мама».

Пока я на земле, ловлю губами снег,
Ладошек лепестки дыханьем согреваю,
Давай поговорим, мой главный человек,
О светлости зимы и снов причудах тайных.
Легки твои шаги по белому ковру,
Укрывшему дерев и мыслей наготу.
Смотри, озябший лист на веточке дрожит,
Синица на ветру от холода бежит.
Листок, синица, снег. Мы здесь или уж нет –
Сиятельной зимы блистательный сонет.
Приметами судьбы в забавах февраля 
когда-нибудь, сынок, ты вспомнишь (о-ля-ля!),
Как шли мы по земле, и тихо падал снег.
Ладошки-лепестки, дыханье, телеграмма…
И будет твой малыш, благословен вовек,
И ты сожмёшь виски и улыбнёшься: «Мама».

Пока я на земле, ловлю губами снег,
Ладошек лепестки дыханьем согреваю,
Давай поговорим, мой главный человек,
О светлости зимы и снов причудах тайных.
Легки твои шаги по белому ковру,
Укрывшему дерев и мыслей наготу.
Смотри, озябший лист на веточке дрожит,
Синица на ветру от холода бежит.
Листок, синица, снег. Мы здесь или уж нет –
Сиятельной зимы блистательный сонет.
Приметами судьбы в забавах февраля 
когда-нибудь, сынок, ты вспомнишь (о-ля-ля!),
Как шли мы по земле, и тихо падал снег.
Ладошки-лепестки, дыханье, телеграмма…
И будет твой малыш, благословен вовек,
И ты сожмёшь виски и улыбнёшься: «Мама».

Пока я на земле, ловлю губами снег,
Ладошек лепестки дыханьем согреваю,
Давай поговорим, мой главный человек,
О светлости зимы и снов причудах тайных.
Легки твои шаги по белому ковру,
Укрывшему дерев и мыслей наготу.
Смотри, озябший лист на веточке дрожит,
Синица на ветру от холода бежит.
Листок, синица, снег. Мы здесь или уж нет –
Сиятельной зимы блистательный сонет.
Приметами судьбы в забавах февраля 
когда-нибудь, сынок, ты вспомнишь (о-ля-ля!),
Как шли мы по земле, и тихо падал снег.
Ладошки-лепестки, дыханье, телеграмма…
И будет твой малыш, благословен вовек,
И ты сожмёшь виски и улыбнёшься: «Мама».

Пока я на земле, ловлю губами снег,
Ладошек лепестки дыханьем согреваю,
Давай поговорим, мой главный человек,
О светлости зимы и снов причудах тайных.
Легки твои шаги по белому ковру,
Укрывшему дерев и мыслей наготу.
Смотри, озябший лист на веточке дрожит,
Синица на ветру от холода бежит.
Листок, синица, снег. Мы здесь или уж нет –
Сиятельной зимы блистательный сонет.
Приметами судьбы в забавах февраля 
когда-нибудь, сынок, ты вспомнишь (о-ля-ля!),
Как шли мы по земле, и тихо падал снег.
Ладошки-лепестки, дыханье, телеграмма…
И будет твой малыш, благословен вовек,
И ты сожмёшь виски и улыбнёшься: «Мама».

Пока я на земле, ловлю губами снег,
Ладошек лепестки дыханьем согреваю,
Давай поговорим, мой главный человек,
О светлости зимы и снов причудах тайных.
Легки твои шаги по белому ковру,
Укрывшему дерев и мыслей наготу.
Смотри, озябший лист на веточке дрожит,
Синица на ветру от холода бежит.
Листок, синица, снег. Мы здесь или уж нет –
Сиятельной зимы блистательный сонет.
Приметами судьбы в забавах февраля 
когда-нибудь, сынок, ты вспомнишь (о-ля-ля!),
Как шли мы по земле, и тихо падал снег.
Ладошки-лепестки, дыханье, телеграмма…
И будет твой малыш, благословен вовек,
И ты сожмёшь виски и улыбнёшься: «Мама».

Пока я на земле, ловлю губами снег,
Ладошек лепестки дыханьем согреваю,
Давай поговорим, мой главный человек,
О светлости зимы и снов причудах тайных.
Легки твои шаги по белому ковру,
Укрывшему дерев и мыслей наготу.
Смотри, озябший лист на веточке дрожит,
Синица на ветру от холода бежит.
Листок, синица, снег. Мы здесь или уж нет –
Сиятельной зимы блистательный сонет.
Приметами судьбы в забавах февраля 
когда-нибудь, сынок, ты вспомнишь (о-ля-ля!),
Как шли мы по земле, и тихо падал снег.
Ладошки-лепестки, дыханье, телеграмма…
И будет твой малыш, благословен вовек,
И ты сожмёшь виски и улыбнёшься: «Мама».

Поэт, прозаик. По образованию - архитектор (кандидат наук). Член Союза писателей Беларуси. Автор четырёх поэтических сборников: «Цветы времени», «Смысл», «Родники», «Листопад». Публикации в периодических изданиях русского Зарубежья, Беларуси, России, Германии.

Поэт, прозаик. По образованию - архитектор (кандидат наук). Член Союза писателей Беларуси. Автор четырёх поэтических сборников: «Цветы времени», «Смысл», «Родники», «Листопад». Публикации в периодических изданиях русского Зарубежья, Беларуси, России, Германии.

Поэт, прозаик. По образованию - архитектор (кандидат наук). Член Союза писателей Беларуси. Автор четырёх поэтических сборников: «Цветы времени», «Смысл», «Родники», «Листопад». Публикации в периодических изданиях русского Зарубежья, Беларуси, России, Германии.

Поэт, прозаик. По образованию - архитектор (кандидат наук). Член Союза писателей Беларуси. Автор четырёх поэтических сборников: «Цветы времени», «Смысл», «Родники», «Листопад». Публикации в периодических изданиях русского Зарубежья, Беларуси, России, Германии.

Поэт, прозаик. По образованию - архитектор (кандидат наук). Член Союза писателей Беларуси. Автор четырёх поэтических сборников: «Цветы времени», «Смысл», «Родники», «Листопад». Публикации в периодических изданиях русского Зарубежья, Беларуси, России, Германии.

Поэт, прозаик. По образованию - архитектор (кандидат наук). Член Союза писателей Беларуси. Автор четырёх поэтических сборников: «Цветы времени», «Смысл», «Родники», «Листопад». Публикации в периодических изданиях русского Зарубежья, Беларуси, России, Германии.

Поэт, прозаик. По образованию - архитектор (кандидат наук). Член Союза писателей Беларуси. Автор четырёх поэтических сборников: «Цветы времени», «Смысл», «Родники», «Листопад». Публикации в периодических изданиях русского Зарубежья, Беларуси, России, Германии.

Пройдя дорогой бытия,
Ушёл в безвременье поэт.
Но шлёт ещё на землю свет
Его погасшая звезда.

Он не был баловнем судьбы –
Всё доставалось нелегко! –
Его считали чудаком,
Чудачеством – его труды.

… А он писал, писал стихи
И скромно жил в миру своём –   
Все сокровенные мечты,
Возвышенной души полёт
Остались яркою строкой
В томах написанных им книг.

Но время в сутолоке дней
Неумолимо пронеслось.
И вот настал его черёд
Отправиться в страну теней…

Теперь лишь памятный гранит,
Где имя и две чётких даты,
Поведает, что жил когда-то
Поэт, который жизнь любил.

А долго ль память будет жить
Среди живых на этом свете?..
Со временем исчезнут в Лете
Поэта светлые черты.

Потом безжалостное время
Свой труд коварно завершит –

Разрушит памятный гранит
И вырастит траву забвенья.

На месте погребальных плит
Всегда царит мир запустенья…

Однако, может быть, однажды
Давно заброшенный погост
Вниманье чьё-то привлечёт
Печальностью своеобразной...
Там ветер шепчется с травой
О власти вечности немой,
И, завораживая лаской,
Бывает, что в порыве страстном

Смущает благостный покой
Очаровательною сказкой,
Что жизнь любая не напрасна,
Хоть краток путь земной.

И с этой верою святой
Там незабудки полевой
Расцвёл цветок голубоглазый.

И вновь какой-нибудь чудак,
Пленившись красотой цветка
И удивления не пряча,
Узрит в нём путеводный знак…

И время обратится  вспять,
Одолевая камня тяжесть,
А память, обретя  слова,
Пришельца с тем поэтом свяжет.

Пройдя дорогой бытия,
Ушёл в безвременье поэт.
Но шлёт ещё на землю свет
Его погасшая звезда.

Он не был баловнем судьбы –
Всё доставалось нелегко! –
Его считали чудаком,
Чудачеством – его труды.

… А он писал, писал стихи
И скромно жил в миру своём –   
Все сокровенные мечты,
Возвышенной души полёт
Остались яркою строкой
В томах написанных им книг.

Но время в сутолоке дней
Неумолимо пронеслось.
И вот настал его черёд
Отправиться в страну теней…

Теперь лишь памятный гранит,
Где имя и две чётких даты,
Поведает, что жил когда-то
Поэт, который жизнь любил.

А долго ль память будет жить
Среди живых на этом свете?..
Со временем исчезнут в Лете
Поэта светлые черты.

Потом безжалостное время
Свой труд коварно завершит –

Разрушит памятный гранит
И вырастит траву забвенья.

На месте погребальных плит
Всегда царит мир запустенья…

Однако, может быть, однажды
Давно заброшенный погост
Вниманье чьё-то привлечёт
Печальностью своеобразной...
Там ветер шепчется с травой
О власти вечности немой,
И, завораживая лаской,
Бывает, что в порыве страстном

Смущает благостный покой
Очаровательною сказкой,
Что жизнь любая не напрасна,
Хоть краток путь земной.

И с этой верою святой
Там незабудки полевой
Расцвёл цветок голубоглазый.

И вновь какой-нибудь чудак,
Пленившись красотой цветка
И удивления не пряча,
Узрит в нём путеводный знак…

И время обратится  вспять,
Одолевая камня тяжесть,
А память, обретя  слова,
Пришельца с тем поэтом свяжет.

Пройдя дорогой бытия,
Ушёл в безвременье поэт.
Но шлёт ещё на землю свет
Его погасшая звезда.

Он не был баловнем судьбы –
Всё доставалось нелегко! –
Его считали чудаком,
Чудачеством – его труды.

… А он писал, писал стихи
И скромно жил в миру своём –   
Все сокровенные мечты,
Возвышенной души полёт
Остались яркою строкой
В томах написанных им книг.

Но время в сутолоке дней
Неумолимо пронеслось.
И вот настал его черёд
Отправиться в страну теней…

Теперь лишь памятный гранит,
Где имя и две чётких даты,
Поведает, что жил когда-то
Поэт, который жизнь любил.

А долго ль память будет жить
Среди живых на этом свете?..
Со временем исчезнут в Лете
Поэта светлые черты.

Потом безжалостное время
Свой труд коварно завершит –

Разрушит памятный гранит
И вырастит траву забвенья.

На месте погребальных плит
Всегда царит мир запустенья…

Однако, может быть, однажды
Давно заброшенный погост
Вниманье чьё-то привлечёт
Печальностью своеобразной...
Там ветер шепчется с травой
О власти вечности немой,
И, завораживая лаской,
Бывает, что в порыве страстном

Смущает благостный покой
Очаровательною сказкой,
Что жизнь любая не напрасна,
Хоть краток путь земной.

И с этой верою святой
Там незабудки полевой
Расцвёл цветок голубоглазый.

И вновь какой-нибудь чудак,
Пленившись красотой цветка
И удивления не пряча,
Узрит в нём путеводный знак…

И время обратится  вспять,
Одолевая камня тяжесть,
А память, обретя  слова,
Пришельца с тем поэтом свяжет.

Пройдя дорогой бытия,
Ушёл в безвременье поэт.
Но шлёт ещё на землю свет
Его погасшая звезда.

Он не был баловнем судьбы –
Всё доставалось нелегко! –
Его считали чудаком,
Чудачеством – его труды.

… А он писал, писал стихи
И скромно жил в миру своём –   
Все сокровенные мечты,
Возвышенной души полёт
Остались яркою строкой
В томах написанных им книг.

Но время в сутолоке дней
Неумолимо пронеслось.
И вот настал его черёд
Отправиться в страну теней…

Теперь лишь памятный гранит,
Где имя и две чётких даты,
Поведает, что жил когда-то
Поэт, который жизнь любил.

А долго ль память будет жить
Среди живых на этом свете?..
Со временем исчезнут в Лете
Поэта светлые черты.

Потом безжалостное время
Свой труд коварно завершит –

Разрушит памятный гранит
И вырастит траву забвенья.

На месте погребальных плит
Всегда царит мир запустенья…

Однако, может быть, однажды
Давно заброшенный погост
Вниманье чьё-то привлечёт
Печальностью своеобразной...
Там ветер шепчется с травой
О власти вечности немой,
И, завораживая лаской,
Бывает, что в порыве страстном

Смущает благостный покой
Очаровательною сказкой,
Что жизнь любая не напрасна,
Хоть краток путь земной.

И с этой верою святой
Там незабудки полевой
Расцвёл цветок голубоглазый.

И вновь какой-нибудь чудак,
Пленившись красотой цветка
И удивления не пряча,
Узрит в нём путеводный знак…

И время обратится  вспять,
Одолевая камня тяжесть,
А память, обретя  слова,
Пришельца с тем поэтом свяжет.

Пройдя дорогой бытия,
Ушёл в безвременье поэт.
Но шлёт ещё на землю свет
Его погасшая звезда.

Он не был баловнем судьбы –
Всё доставалось нелегко! –
Его считали чудаком,
Чудачеством – его труды.

… А он писал, писал стихи
И скромно жил в миру своём –   
Все сокровенные мечты,
Возвышенной души полёт
Остались яркою строкой
В томах написанных им книг.

Но время в сутолоке дней
Неумолимо пронеслось.
И вот настал его черёд
Отправиться в страну теней…

Теперь лишь памятный гранит,
Где имя и две чётких даты,
Поведает, что жил когда-то
Поэт, который жизнь любил.

А долго ль память будет жить
Среди живых на этом свете?..
Со временем исчезнут в Лете
Поэта светлые черты.

Потом безжалостное время
Свой труд коварно завершит –

Разрушит памятный гранит
И вырастит траву забвенья.

На месте погребальных плит
Всегда царит мир запустенья…

Однако, может быть, однажды
Давно заброшенный погост
Вниманье чьё-то привлечёт
Печальностью своеобразной...
Там ветер шепчется с травой
О власти вечности немой,
И, завораживая лаской,
Бывает, что в порыве страстном

Смущает благостный покой
Очаровательною сказкой,
Что жизнь любая не напрасна,
Хоть краток путь земной.

И с этой верою святой
Там незабудки полевой
Расцвёл цветок голубоглазый.

И вновь какой-нибудь чудак,
Пленившись красотой цветка
И удивления не пряча,
Узрит в нём путеводный знак…

И время обратится  вспять,
Одолевая камня тяжесть,
А память, обретя  слова,
Пришельца с тем поэтом свяжет.

Пройдя дорогой бытия,
Ушёл в безвременье поэт.
Но шлёт ещё на землю свет
Его погасшая звезда.

Он не был баловнем судьбы –
Всё доставалось нелегко! –
Его считали чудаком,
Чудачеством – его труды.

… А он писал, писал стихи
И скромно жил в миру своём –   
Все сокровенные мечты,
Возвышенной души полёт
Остались яркою строкой
В томах написанных им книг.

Но время в сутолоке дней
Неумолимо пронеслось.
И вот настал его черёд
Отправиться в страну теней…

Теперь лишь памятный гранит,
Где имя и две чётких даты,
Поведает, что жил когда-то
Поэт, который жизнь любил.

А долго ль память будет жить
Среди живых на этом свете?..
Со временем исчезнут в Лете
Поэта светлые черты.

Потом безжалостное время
Свой труд коварно завершит –

Разрушит памятный гранит
И вырастит траву забвенья.

На месте погребальных плит
Всегда царит мир запустенья…

Однако, может быть, однажды
Давно заброшенный погост
Вниманье чьё-то привлечёт
Печальностью своеобразной...
Там ветер шепчется с травой
О власти вечности немой,
И, завораживая лаской,
Бывает, что в порыве страстном

Смущает благостный покой
Очаровательною сказкой,
Что жизнь любая не напрасна,
Хоть краток путь земной.

И с этой верою святой
Там незабудки полевой
Расцвёл цветок голубоглазый.

И вновь какой-нибудь чудак,
Пленившись красотой цветка
И удивления не пряча,
Узрит в нём путеводный знак…

И время обратится  вспять,
Одолевая камня тяжесть,
А память, обретя  слова,
Пришельца с тем поэтом свяжет.

Пройдя дорогой бытия,
Ушёл в безвременье поэт.
Но шлёт ещё на землю свет
Его погасшая звезда.

Он не был баловнем судьбы –
Всё доставалось нелегко! –
Его считали чудаком,
Чудачеством – его труды.

… А он писал, писал стихи
И скромно жил в миру своём –   
Все сокровенные мечты,
Возвышенной души полёт
Остались яркою строкой
В томах написанных им книг.

Но время в сутолоке дней
Неумолимо пронеслось.
И вот настал его черёд
Отправиться в страну теней…

Теперь лишь памятный гранит,
Где имя и две чётких даты,
Поведает, что жил когда-то
Поэт, который жизнь любил.

А долго ль память будет жить
Среди живых на этом свете?..
Со временем исчезнут в Лете
Поэта светлые черты.

Потом безжалостное время
Свой труд коварно завершит –

Разрушит памятный гранит
И вырастит траву забвенья.

На месте погребальных плит
Всегда царит мир запустенья…

Однако, может быть, однажды
Давно заброшенный погост
Вниманье чьё-то привлечёт
Печальностью своеобразной...
Там ветер шепчется с травой
О власти вечности немой,
И, завораживая лаской,
Бывает, что в порыве страстном

Смущает благостный покой
Очаровательною сказкой,
Что жизнь любая не напрасна,
Хоть краток путь земной.

И с этой верою святой
Там незабудки полевой
Расцвёл цветок голубоглазый.

И вновь какой-нибудь чудак,
Пленившись красотой цветка
И удивления не пряча,
Узрит в нём путеводный знак…

И время обратится  вспять,
Одолевая камня тяжесть,
А память, обретя  слова,
Пришельца с тем поэтом свяжет.

Запах ольховый терпкий и горький,
Вербы, осока да звонкий ручей...
Старая церковь стоит на пригорке –
Божьею была.., а стала ничьей.

Смотрят ослепшие окна-глазницы,
Ветер печальные песни поёт...
– Кто же придёт к алтарю поклониться?
– Нет алтаря!.. И никто не придёт...

Скорби юдоль сторожит тот пригорок –
Рядом с церквушкой ютится погост.
Дух отрешённости молча там бродит,
Крест покосился и мохом оброс.

А за ручьём, в деревеньке убогой,
Вросшие в землю хатёнки стоят.
Кляча плетётся по пыльной дороге
И заунывно колёса скрипят.

...Может, в пустынную эту заброшенность
Снова когда-нибудь я забреду
И на погосте, полынью поросшем,
Вечный покой обрету.

Запах ольховый терпкий и горький,
Вербы, осока да звонкий ручей...
Старая церковь стоит на пригорке –
Божьею была.., а стала ничьей.

Смотрят ослепшие окна-глазницы,
Ветер печальные песни поёт...
– Кто же придёт к алтарю поклониться?
– Нет алтаря!.. И никто не придёт...

Скорби юдоль сторожит тот пригорок –
Рядом с церквушкой ютится погост.
Дух отрешённости молча там бродит,
Крест покосился и мохом оброс.

А за ручьём, в деревеньке убогой,
Вросшие в землю хатёнки стоят.
Кляча плетётся по пыльной дороге
И заунывно колёса скрипят.

...Может, в пустынную эту заброшенность
Снова когда-нибудь я забреду
И на погосте, полынью поросшем,
Вечный покой обрету.

Запах ольховый терпкий и горький,
Вербы, осока да звонкий ручей...
Старая церковь стоит на пригорке –
Божьею была.., а стала ничьей.

Смотрят ослепшие окна-глазницы,
Ветер печальные песни поёт...
– Кто же придёт к алтарю поклониться?
– Нет алтаря!.. И никто не придёт...

Скорби юдоль сторожит тот пригорок –
Рядом с церквушкой ютится погост.
Дух отрешённости молча там бродит,
Крест покосился и мохом оброс.

А за ручьём, в деревеньке убогой,
Вросшие в землю хатёнки стоят.
Кляча плетётся по пыльной дороге
И заунывно колёса скрипят.

...Может, в пустынную эту заброшенность
Снова когда-нибудь я забреду
И на погосте, полынью поросшем,
Вечный покой обрету.

Запах ольховый терпкий и горький,
Вербы, осока да звонкий ручей...
Старая церковь стоит на пригорке –
Божьею была.., а стала ничьей.

Смотрят ослепшие окна-глазницы,
Ветер печальные песни поёт...
– Кто же придёт к алтарю поклониться?
– Нет алтаря!.. И никто не придёт...

Скорби юдоль сторожит тот пригорок –
Рядом с церквушкой ютится погост.
Дух отрешённости молча там бродит,
Крест покосился и мохом оброс.

А за ручьём, в деревеньке убогой,
Вросшие в землю хатёнки стоят.
Кляча плетётся по пыльной дороге
И заунывно колёса скрипят.

...Может, в пустынную эту заброшенность
Снова когда-нибудь я забреду
И на погосте, полынью поросшем,
Вечный покой обрету.

Запах ольховый терпкий и горький,
Вербы, осока да звонкий ручей...
Старая церковь стоит на пригорке –
Божьею была.., а стала ничьей.

Смотрят ослепшие окна-глазницы,
Ветер печальные песни поёт...
– Кто же придёт к алтарю поклониться?
– Нет алтаря!.. И никто не придёт...

Скорби юдоль сторожит тот пригорок –
Рядом с церквушкой ютится погост.
Дух отрешённости молча там бродит,
Крест покосился и мохом оброс.

А за ручьём, в деревеньке убогой,
Вросшие в землю хатёнки стоят.
Кляча плетётся по пыльной дороге
И заунывно колёса скрипят.

...Может, в пустынную эту заброшенность
Снова когда-нибудь я забреду
И на погосте, полынью поросшем,
Вечный покой обрету.

Запах ольховый терпкий и горький,
Вербы, осока да звонкий ручей...
Старая церковь стоит на пригорке –
Божьею была.., а стала ничьей.

Смотрят ослепшие окна-глазницы,
Ветер печальные песни поёт...
– Кто же придёт к алтарю поклониться?
– Нет алтаря!.. И никто не придёт...

Скорби юдоль сторожит тот пригорок –
Рядом с церквушкой ютится погост.
Дух отрешённости молча там бродит,
Крест покосился и мохом оброс.

А за ручьём, в деревеньке убогой,
Вросшие в землю хатёнки стоят.
Кляча плетётся по пыльной дороге
И заунывно колёса скрипят.

...Может, в пустынную эту заброшенность
Снова когда-нибудь я забреду
И на погосте, полынью поросшем,
Вечный покой обрету.

Запах ольховый терпкий и горький,
Вербы, осока да звонкий ручей...
Старая церковь стоит на пригорке –
Божьею была.., а стала ничьей.

Смотрят ослепшие окна-глазницы,
Ветер печальные песни поёт...
– Кто же придёт к алтарю поклониться?
– Нет алтаря!.. И никто не придёт...

Скорби юдоль сторожит тот пригорок –
Рядом с церквушкой ютится погост.
Дух отрешённости молча там бродит,
Крест покосился и мохом оброс.

А за ручьём, в деревеньке убогой,
Вросшие в землю хатёнки стоят.
Кляча плетётся по пыльной дороге
И заунывно колёса скрипят.

...Может, в пустынную эту заброшенность
Снова когда-нибудь я забреду
И на погосте, полынью поросшем,
Вечный покой обрету.

Это ветры незваные дуют,
и трава идёт на поклон...
Это мать мою молодую
в половецкий ведут полон.

Это рёв – то медвежий, то бычий –
темноту распорол, раскачал.
Это пьяный от крови Кончак
похваляется лёгкой добычей.

Он послал в наше древо стрелу,
оперённую яростью меткой,
но ударит она по стволу
и – врастёт,
                  и останется веткой.

…Лошадей неподкованных след
затянулся морозной водицей.
В голубом полыханье зарницы
я увижу сквозь тысячу лет,

что сиротства избыть не смогли
и горючие слёзы пролили
на заросшей славянской могиле
узкоглазые братья мои.

Это ветры незваные дуют,
и трава идёт на поклон...
Это мать мою молодую
в половецкий ведут полон.

Это рёв – то медвежий, то бычий –
темноту распорол, раскачал.
Это пьяный от крови Кончак
похваляется лёгкой добычей.

Он послал в наше древо стрелу,
оперённую яростью меткой,
но ударит она по стволу
и – врастёт,
                  и останется веткой.

…Лошадей неподкованных след
затянулся морозной водицей.
В голубом полыханье зарницы
я увижу сквозь тысячу лет,

что сиротства избыть не смогли
и горючие слёзы пролили
на заросшей славянской могиле
узкоглазые братья мои.

Это ветры незваные дуют,
и трава идёт на поклон...
Это мать мою молодую
в половецкий ведут полон.

Это рёв – то медвежий, то бычий –
темноту распорол, раскачал.
Это пьяный от крови Кончак
похваляется лёгкой добычей.

Он послал в наше древо стрелу,
оперённую яростью меткой,
но ударит она по стволу
и – врастёт,
                  и останется веткой.

…Лошадей неподкованных след
затянулся морозной водицей.
В голубом полыханье зарницы
я увижу сквозь тысячу лет,

что сиротства избыть не смогли
и горючие слёзы пролили
на заросшей славянской могиле
узкоглазые братья мои.

Это ветры незваные дуют,
и трава идёт на поклон...
Это мать мою молодую
в половецкий ведут полон.

Это рёв – то медвежий, то бычий –
темноту распорол, раскачал.
Это пьяный от крови Кончак
похваляется лёгкой добычей.

Он послал в наше древо стрелу,
оперённую яростью меткой,
но ударит она по стволу
и – врастёт,
                  и останется веткой.

…Лошадей неподкованных след
затянулся морозной водицей.
В голубом полыханье зарницы
я увижу сквозь тысячу лет,

что сиротства избыть не смогли
и горючие слёзы пролили
на заросшей славянской могиле
узкоглазые братья мои.

Это ветры незваные дуют,
и трава идёт на поклон...
Это мать мою молодую
в половецкий ведут полон.

Это рёв – то медвежий, то бычий –
темноту распорол, раскачал.
Это пьяный от крови Кончак
похваляется лёгкой добычей.

Он послал в наше древо стрелу,
оперённую яростью меткой,
но ударит она по стволу
и – врастёт,
                  и останется веткой.

…Лошадей неподкованных след
затянулся морозной водицей.
В голубом полыханье зарницы
я увижу сквозь тысячу лет,

что сиротства избыть не смогли
и горючие слёзы пролили
на заросшей славянской могиле
узкоглазые братья мои.

Это ветры незваные дуют,
и трава идёт на поклон...
Это мать мою молодую
в половецкий ведут полон.

Это рёв – то медвежий, то бычий –
темноту распорол, раскачал.
Это пьяный от крови Кончак
похваляется лёгкой добычей.

Он послал в наше древо стрелу,
оперённую яростью меткой,
но ударит она по стволу
и – врастёт,
                  и останется веткой.

…Лошадей неподкованных след
затянулся морозной водицей.
В голубом полыханье зарницы
я увижу сквозь тысячу лет,

что сиротства избыть не смогли
и горючие слёзы пролили
на заросшей славянской могиле
узкоглазые братья мои.

Это ветры незваные дуют,
и трава идёт на поклон...
Это мать мою молодую
в половецкий ведут полон.

Это рёв – то медвежий, то бычий –
темноту распорол, раскачал.
Это пьяный от крови Кончак
похваляется лёгкой добычей.

Он послал в наше древо стрелу,
оперённую яростью меткой,
но ударит она по стволу
и – врастёт,
                  и останется веткой.

…Лошадей неподкованных след
затянулся морозной водицей.
В голубом полыханье зарницы
я увижу сквозь тысячу лет,

что сиротства избыть не смогли
и горючие слёзы пролили
на заросшей славянской могиле
узкоглазые братья мои.

Казалось, что уже непоправима
та чёрная слепящая гроза, –
ты женщине заглядывал в глаза,
а взгляд её летел куда-то мимо.

Менялись листья в молчаливых скверах.
Скажи, какой понадобился срок,
чтоб ты скучать и уклоняться смог
от этих глаз, от этих светло-серых?

И даже не скучать, не уклоняться.
Но краем уха слышать поезда;
пустеет небо, и дрожит звезда
прозрачная, и – трудно оторваться.

Как будто кто-то ваши судьбы нёс
в одной горсти –
                        и вдруг ладонь разжалась...
Зовёт любить, а вызывает жалость
кошма тяжёлых от росы волос.

Ты рад был всему свету говорить:
«Она живёт – и никуда не деться!»
Она живёт. Но – страшно повторить –
так разлюбил, как выронил младенца.

Таких разлук природа не прощает.
– Что ей до нас? Она чужда обид...
Но пылкий август на глазах нищает,
черствеет воздух, улицу знобит.

Что делать с тайной? Как нам  уберечь
тень нежности в тисках дневного света?
Понять, но полюбить (о том и речь).
Понять, но полюбить – другого нету. 

Казалось, что уже непоправима
та чёрная слепящая гроза, –
ты женщине заглядывал в глаза,
а взгляд её летел куда-то мимо.

Менялись листья в молчаливых скверах.
Скажи, какой понадобился срок,
чтоб ты скучать и уклоняться смог
от этих глаз, от этих светло-серых?

И даже не скучать, не уклоняться.
Но краем уха слышать поезда;
пустеет небо, и дрожит звезда
прозрачная, и – трудно оторваться.

Как будто кто-то ваши судьбы нёс
в одной горсти –
                        и вдруг ладонь разжалась...
Зовёт любить, а вызывает жалость
кошма тяжёлых от росы волос.

Ты рад был всему свету говорить:
«Она живёт – и никуда не деться!»
Она живёт. Но – страшно повторить –
так разлюбил, как выронил младенца.

Таких разлук природа не прощает.
– Что ей до нас? Она чужда обид...
Но пылкий август на глазах нищает,
черствеет воздух, улицу знобит.

Что делать с тайной? Как нам  уберечь
тень нежности в тисках дневного света?
Понять, но полюбить (о том и речь).
Понять, но полюбить – другого нету. 

Казалось, что уже непоправима
та чёрная слепящая гроза, –
ты женщине заглядывал в глаза,
а взгляд её летел куда-то мимо.

Менялись листья в молчаливых скверах.
Скажи, какой понадобился срок,
чтоб ты скучать и уклоняться смог
от этих глаз, от этих светло-серых?

И даже не скучать, не уклоняться.
Но краем уха слышать поезда;
пустеет небо, и дрожит звезда
прозрачная, и – трудно оторваться.

Как будто кто-то ваши судьбы нёс
в одной горсти –
                        и вдруг ладонь разжалась...
Зовёт любить, а вызывает жалость
кошма тяжёлых от росы волос.

Ты рад был всему свету говорить:
«Она живёт – и никуда не деться!»
Она живёт. Но – страшно повторить –
так разлюбил, как выронил младенца.

Таких разлук природа не прощает.
– Что ей до нас? Она чужда обид...
Но пылкий август на глазах нищает,
черствеет воздух, улицу знобит.

Что делать с тайной? Как нам  уберечь
тень нежности в тисках дневного света?
Понять, но полюбить (о том и речь).
Понять, но полюбить – другого нету. 

Казалось, что уже непоправима
та чёрная слепящая гроза, –
ты женщине заглядывал в глаза,
а взгляд её летел куда-то мимо.

Менялись листья в молчаливых скверах.
Скажи, какой понадобился срок,
чтоб ты скучать и уклоняться смог
от этих глаз, от этих светло-серых?

И даже не скучать, не уклоняться.
Но краем уха слышать поезда;
пустеет небо, и дрожит звезда
прозрачная, и – трудно оторваться.

Как будто кто-то ваши судьбы нёс
в одной горсти –
                        и вдруг ладонь разжалась...
Зовёт любить, а вызывает жалость
кошма тяжёлых от росы волос.

Ты рад был всему свету говорить:
«Она живёт – и никуда не деться!»
Она живёт. Но – страшно повторить –
так разлюбил, как выронил младенца.

Таких разлук природа не прощает.
– Что ей до нас? Она чужда обид...
Но пылкий август на глазах нищает,
черствеет воздух, улицу знобит.

Что делать с тайной? Как нам  уберечь
тень нежности в тисках дневного света?
Понять, но полюбить (о том и речь).
Понять, но полюбить – другого нету. 

Казалось, что уже непоправима
та чёрная слепящая гроза, –
ты женщине заглядывал в глаза,
а взгляд её летел куда-то мимо.

Менялись листья в молчаливых скверах.
Скажи, какой понадобился срок,
чтоб ты скучать и уклоняться смог
от этих глаз, от этих светло-серых?

И даже не скучать, не уклоняться.
Но краем уха слышать поезда;
пустеет небо, и дрожит звезда
прозрачная, и – трудно оторваться.

Как будто кто-то ваши судьбы нёс
в одной горсти –
                        и вдруг ладонь разжалась...
Зовёт любить, а вызывает жалость
кошма тяжёлых от росы волос.

Ты рад был всему свету говорить:
«Она живёт – и никуда не деться!»
Она живёт. Но – страшно повторить –
так разлюбил, как выронил младенца.

Таких разлук природа не прощает.
– Что ей до нас? Она чужда обид...
Но пылкий август на глазах нищает,
черствеет воздух, улицу знобит.

Что делать с тайной? Как нам  уберечь
тень нежности в тисках дневного света?
Понять, но полюбить (о том и речь).
Понять, но полюбить – другого нету. 

Казалось, что уже непоправима
та чёрная слепящая гроза, –
ты женщине заглядывал в глаза,
а взгляд её летел куда-то мимо.

Менялись листья в молчаливых скверах.
Скажи, какой понадобился срок,
чтоб ты скучать и уклоняться смог
от этих глаз, от этих светло-серых?

И даже не скучать, не уклоняться.
Но краем уха слышать поезда;
пустеет небо, и дрожит звезда
прозрачная, и – трудно оторваться.

Как будто кто-то ваши судьбы нёс
в одной горсти –
                        и вдруг ладонь разжалась...
Зовёт любить, а вызывает жалость
кошма тяжёлых от росы волос.

Ты рад был всему свету говорить:
«Она живёт – и никуда не деться!»
Она живёт. Но – страшно повторить –
так разлюбил, как выронил младенца.

Таких разлук природа не прощает.
– Что ей до нас? Она чужда обид...
Но пылкий август на глазах нищает,
черствеет воздух, улицу знобит.

Что делать с тайной? Как нам  уберечь
тень нежности в тисках дневного света?
Понять, но полюбить (о том и речь).
Понять, но полюбить – другого нету. 

Казалось, что уже непоправима
та чёрная слепящая гроза, –
ты женщине заглядывал в глаза,
а взгляд её летел куда-то мимо.

Менялись листья в молчаливых скверах.
Скажи, какой понадобился срок,
чтоб ты скучать и уклоняться смог
от этих глаз, от этих светло-серых?

И даже не скучать, не уклоняться.
Но краем уха слышать поезда;
пустеет небо, и дрожит звезда
прозрачная, и – трудно оторваться.

Как будто кто-то ваши судьбы нёс
в одной горсти –
                        и вдруг ладонь разжалась...
Зовёт любить, а вызывает жалость
кошма тяжёлых от росы волос.

Ты рад был всему свету говорить:
«Она живёт – и никуда не деться!»
Она живёт. Но – страшно повторить –
так разлюбил, как выронил младенца.

Таких разлук природа не прощает.
– Что ей до нас? Она чужда обид...
Но пылкий август на глазах нищает,
черствеет воздух, улицу знобит.

Что делать с тайной? Как нам  уберечь
тень нежности в тисках дневного света?
Понять, но полюбить (о том и речь).
Понять, но полюбить – другого нету. 

Поэт, прозаик, эссеист. Родился в Новокузнецке в 1958 году. Окончил Литературный институт им. Горького в Москве. В Израиле с 1991 года. Автор двух поэтических сборников и книги новелл. Эссе, стихи и рассказы публиковались в Израиле, России, Германии, США.

Поэт, прозаик, эссеист. Родился в Новокузнецке в 1958 году. Окончил Литературный институт им. Горького в Москве. В Израиле с 1991 года. Автор двух поэтических сборников и книги новелл. Эссе, стихи и рассказы публиковались в Израиле, России, Германии, США.

Поэт, прозаик, эссеист. Родился в Новокузнецке в 1958 году. Окончил Литературный институт им. Горького в Москве. В Израиле с 1991 года. Автор двух поэтических сборников и книги новелл. Эссе, стихи и рассказы публиковались в Израиле, России, Германии, США.

Поэт, прозаик, эссеист. Родился в Новокузнецке в 1958 году. Окончил Литературный институт им. Горького в Москве. В Израиле с 1991 года. Автор двух поэтических сборников и книги новелл. Эссе, стихи и рассказы публиковались в Израиле, России, Германии, США.

Поэт, прозаик, эссеист. Родился в Новокузнецке в 1958 году. Окончил Литературный институт им. Горького в Москве. В Израиле с 1991 года. Автор двух поэтических сборников и книги новелл. Эссе, стихи и рассказы публиковались в Израиле, России, Германии, США.

Поэт, прозаик, эссеист. Родился в Новокузнецке в 1958 году. Окончил Литературный институт им. Горького в Москве. В Израиле с 1991 года. Автор двух поэтических сборников и книги новелл. Эссе, стихи и рассказы публиковались в Израиле, России, Германии, США.

Поэт, прозаик, эссеист. Родился в Новокузнецке в 1958 году. Окончил Литературный институт им. Горького в Москве. В Израиле с 1991 года. Автор двух поэтических сборников и книги новелл. Эссе, стихи и рассказы публиковались в Израиле, России, Германии, США.

Из тех времён, не так уж давних,
но основательно забытых,
из тех пространств, не так уж дальних,
а новыми давно закрытых,
из голых рощ, где строил аист
гнездо, из песни-пасторали,
из уст, которые, касаясь
её щеки, слова теряли,
из мимолётного сиянья
кометы, падающей в реку,
из утомлённого страданья
распутицы по человеку,
из вьюги, голода, печали,
из пыла юности, из пыли
дорог, в которых мы скучали,
из тьмы, в которой мы любили,
как долгожданное наследство
восстала, опершись на посох,
одна из тех мелодий детства,
наивных и одноголосых...
И я за ней поплёлся. То есть
повлёкся сердцем за мотивом.
Как спотыкающийся поезд
за стареньким локомотивом.
И в этом поезде усталом,
скрипучем и неторопливом,
я чувствовал себя не старым,
а очень старым. И – счастливым.

2.

Сквозь жизнь мою, сквозь все разлуки,
сквозь эту музыку из детства
несли меня родные руки,
укачивая как младенца.
И сыновья, одеты оба
в сорочки легкого батиста,
влекли за мною крышку гроба
и ветку ели золотистой.