Твой голос: – Всё, судьба потеряна
на промежуточных дорогах,
она меж Яузой и Тереком
влачится где-нибудь на дрогах.

А я в ответ: – Вопрос не шуточный, –
а у самой внутри всё сжалось:
там на дорогах промежуточных
пропали доброта и жалость.

И рада, что живу в Америке –
в краю, где злости нет и зависти,
не между Яузой и Тереком,
не между Тереком и Яузой.

А ты представил, что в Америке
меж Сакраменто и Миссури
ни разу не терялись судьбы.
Мне и самой хотелось верить бы...

Твой голос: – Всё, судьба потеряна
на промежуточных дорогах,
она меж Яузой и Тереком
влачится где-нибудь на дрогах.

А я в ответ: – Вопрос не шуточный, –
а у самой внутри всё сжалось:
там на дорогах промежуточных
пропали доброта и жалость.

И рада, что живу в Америке –
в краю, где злости нет и зависти,
не между Яузой и Тереком,
не между Тереком и Яузой.

А ты представил, что в Америке
меж Сакраменто и Миссури
ни разу не терялись судьбы.
Мне и самой хотелось верить бы...

Твой голос: – Всё, судьба потеряна
на промежуточных дорогах,
она меж Яузой и Тереком
влачится где-нибудь на дрогах.

А я в ответ: – Вопрос не шуточный, –
а у самой внутри всё сжалось:
там на дорогах промежуточных
пропали доброта и жалость.

И рада, что живу в Америке –
в краю, где злости нет и зависти,
не между Яузой и Тереком,
не между Тереком и Яузой.

А ты представил, что в Америке
меж Сакраменто и Миссури
ни разу не терялись судьбы.
Мне и самой хотелось верить бы...

Твой голос: – Всё, судьба потеряна
на промежуточных дорогах,
она меж Яузой и Тереком
влачится где-нибудь на дрогах.

А я в ответ: – Вопрос не шуточный, –
а у самой внутри всё сжалось:
там на дорогах промежуточных
пропали доброта и жалость.

И рада, что живу в Америке –
в краю, где злости нет и зависти,
не между Яузой и Тереком,
не между Тереком и Яузой.

А ты представил, что в Америке
меж Сакраменто и Миссури
ни разу не терялись судьбы.
Мне и самой хотелось верить бы...

Твой голос: – Всё, судьба потеряна
на промежуточных дорогах,
она меж Яузой и Тереком
влачится где-нибудь на дрогах.

А я в ответ: – Вопрос не шуточный, –
а у самой внутри всё сжалось:
там на дорогах промежуточных
пропали доброта и жалость.

И рада, что живу в Америке –
в краю, где злости нет и зависти,
не между Яузой и Тереком,
не между Тереком и Яузой.

А ты представил, что в Америке
меж Сакраменто и Миссури
ни разу не терялись судьбы.
Мне и самой хотелось верить бы...

Твой голос: – Всё, судьба потеряна
на промежуточных дорогах,
она меж Яузой и Тереком
влачится где-нибудь на дрогах.

А я в ответ: – Вопрос не шуточный, –
а у самой внутри всё сжалось:
там на дорогах промежуточных
пропали доброта и жалость.

И рада, что живу в Америке –
в краю, где злости нет и зависти,
не между Яузой и Тереком,
не между Тереком и Яузой.

А ты представил, что в Америке
меж Сакраменто и Миссури
ни разу не терялись судьбы.
Мне и самой хотелось верить бы...

Твой голос: – Всё, судьба потеряна
на промежуточных дорогах,
она меж Яузой и Тереком
влачится где-нибудь на дрогах.

А я в ответ: – Вопрос не шуточный, –
а у самой внутри всё сжалось:
там на дорогах промежуточных
пропали доброта и жалость.

И рада, что живу в Америке –
в краю, где злости нет и зависти,
не между Яузой и Тереком,
не между Тереком и Яузой.

А ты представил, что в Америке
меж Сакраменто и Миссури
ни разу не терялись судьбы.
Мне и самой хотелось верить бы...

Островок святой Елены
или статуя Свободы...
Не решаются дилеммы,
когда спорят антиподы.

Ныне, как во время оно,
нет решения простого –
хуже путь Наполеона
или посох Льва Толстого...

Островок святой Елены
или статуя Свободы...
Не решаются дилеммы,
когда спорят антиподы.

Ныне, как во время оно,
нет решения простого –
хуже путь Наполеона
или посох Льва Толстого...

Островок святой Елены
или статуя Свободы...
Не решаются дилеммы,
когда спорят антиподы.

Ныне, как во время оно,
нет решения простого –
хуже путь Наполеона
или посох Льва Толстого...

Островок святой Елены
или статуя Свободы...
Не решаются дилеммы,
когда спорят антиподы.

Ныне, как во время оно,
нет решения простого –
хуже путь Наполеона
или посох Льва Толстого...

Островок святой Елены
или статуя Свободы...
Не решаются дилеммы,
когда спорят антиподы.

Ныне, как во время оно,
нет решения простого –
хуже путь Наполеона
или посох Льва Толстого...

Островок святой Елены
или статуя Свободы...
Не решаются дилеммы,
когда спорят антиподы.

Ныне, как во время оно,
нет решения простого –
хуже путь Наполеона
или посох Льва Толстого...

Островок святой Елены
или статуя Свободы...
Не решаются дилеммы,
когда спорят антиподы.

Ныне, как во время оно,
нет решения простого –
хуже путь Наполеона
или посох Льва Толстого...

Музыкант, и пробегающий народ...
Здесь не залы, а подземный переход.

Показалось мне – играет сам апрель.
Это Мусоргский, «Картинки», и... свирель.

– Кто мелодию ведёт, небось, щегол? –
Исполнитель, я смотрю, не бос, не гол...

Я сказать хотела: – Музам нужен рост!
Но опомнилась: – Ведь кто велик, тот прост...

Видно, Музыка устроена вот так,
чтоб дарить себя прохожим за пятак.

Музыкант, и пробегающий народ...
Здесь не залы, а подземный переход.

Показалось мне – играет сам апрель.
Это Мусоргский, «Картинки», и... свирель.

– Кто мелодию ведёт, небось, щегол? –
Исполнитель, я смотрю, не бос, не гол...

Я сказать хотела: – Музам нужен рост!
Но опомнилась: – Ведь кто велик, тот прост...

Видно, Музыка устроена вот так,
чтоб дарить себя прохожим за пятак.

Музыкант, и пробегающий народ...
Здесь не залы, а подземный переход.

Показалось мне – играет сам апрель.
Это Мусоргский, «Картинки», и... свирель.

– Кто мелодию ведёт, небось, щегол? –
Исполнитель, я смотрю, не бос, не гол...

Я сказать хотела: – Музам нужен рост!
Но опомнилась: – Ведь кто велик, тот прост...

Видно, Музыка устроена вот так,
чтоб дарить себя прохожим за пятак.

Музыкант, и пробегающий народ...
Здесь не залы, а подземный переход.

Показалось мне – играет сам апрель.
Это Мусоргский, «Картинки», и... свирель.

– Кто мелодию ведёт, небось, щегол? –
Исполнитель, я смотрю, не бос, не гол...

Я сказать хотела: – Музам нужен рост!
Но опомнилась: – Ведь кто велик, тот прост...

Видно, Музыка устроена вот так,
чтоб дарить себя прохожим за пятак.

Музыкант, и пробегающий народ...
Здесь не залы, а подземный переход.

Показалось мне – играет сам апрель.
Это Мусоргский, «Картинки», и... свирель.

– Кто мелодию ведёт, небось, щегол? –
Исполнитель, я смотрю, не бос, не гол...

Я сказать хотела: – Музам нужен рост!
Но опомнилась: – Ведь кто велик, тот прост...

Видно, Музыка устроена вот так,
чтоб дарить себя прохожим за пятак.

Музыкант, и пробегающий народ...
Здесь не залы, а подземный переход.

Показалось мне – играет сам апрель.
Это Мусоргский, «Картинки», и... свирель.

– Кто мелодию ведёт, небось, щегол? –
Исполнитель, я смотрю, не бос, не гол...

Я сказать хотела: – Музам нужен рост!
Но опомнилась: – Ведь кто велик, тот прост...

Видно, Музыка устроена вот так,
чтоб дарить себя прохожим за пятак.

Музыкант, и пробегающий народ...
Здесь не залы, а подземный переход.

Показалось мне – играет сам апрель.
Это Мусоргский, «Картинки», и... свирель.

– Кто мелодию ведёт, небось, щегол? –
Исполнитель, я смотрю, не бос, не гол...

Я сказать хотела: – Музам нужен рост!
Но опомнилась: – Ведь кто велик, тот прост...

Видно, Музыка устроена вот так,
чтоб дарить себя прохожим за пятак.

Вспыхни и высвети снова
в память заложенный код –
вещее таинство слова,
мысли невидимый ход.

Звуки скрепи воедино,
шёлковой нитью свяжи
мысли из жизни рутинной
с гордым полётом души.

Вспыхни в негаснущих спорах,
высвети, чтобы не сник
слова таинственный шорох,
мысли неслышный язык.

Вспыхни и высвети снова
в память заложенный код –
вещее таинство слова,
мысли невидимый ход.

Звуки скрепи воедино,
шёлковой нитью свяжи
мысли из жизни рутинной
с гордым полётом души.

Вспыхни в негаснущих спорах,
высвети, чтобы не сник
слова таинственный шорох,
мысли неслышный язык.

Вспыхни и высвети снова
в память заложенный код –
вещее таинство слова,
мысли невидимый ход.

Звуки скрепи воедино,
шёлковой нитью свяжи
мысли из жизни рутинной
с гордым полётом души.

Вспыхни в негаснущих спорах,
высвети, чтобы не сник
слова таинственный шорох,
мысли неслышный язык.

Вспыхни и высвети снова
в память заложенный код –
вещее таинство слова,
мысли невидимый ход.

Звуки скрепи воедино,
шёлковой нитью свяжи
мысли из жизни рутинной
с гордым полётом души.

Вспыхни в негаснущих спорах,
высвети, чтобы не сник
слова таинственный шорох,
мысли неслышный язык.

Вспыхни и высвети снова
в память заложенный код –
вещее таинство слова,
мысли невидимый ход.

Звуки скрепи воедино,
шёлковой нитью свяжи
мысли из жизни рутинной
с гордым полётом души.

Вспыхни в негаснущих спорах,
высвети, чтобы не сник
слова таинственный шорох,
мысли неслышный язык.

Вспыхни и высвети снова
в память заложенный код –
вещее таинство слова,
мысли невидимый ход.

Звуки скрепи воедино,
шёлковой нитью свяжи
мысли из жизни рутинной
с гордым полётом души.

Вспыхни в негаснущих спорах,
высвети, чтобы не сник
слова таинственный шорох,
мысли неслышный язык.

Вспыхни и высвети снова
в память заложенный код –
вещее таинство слова,
мысли невидимый ход.

Звуки скрепи воедино,
шёлковой нитью свяжи
мысли из жизни рутинной
с гордым полётом души.

Вспыхни в негаснущих спорах,
высвети, чтобы не сник
слова таинственный шорох,
мысли неслышный язык.

1.
Я торопилась к тебе, источник,
вдруг пересохнешь, и – был таков
с целебной влагой, холодной очень
водой живительных родников.

К тебе пришла я за вдохновеньем,
ручей с английским названьем spring,
а ты бормочешь... Заводишь пеньем?
Что ж не находит стиховный стих?

…И я к потомкам приду однажды,
водой в пустыню я к ним приду –
глотком холодным, когда от жажды
всё пересохнет у них во рту.

2.
Из родниковой воды, холодный...
Не оттого ли ты одинок?
И родовитый, и беспородный,
И хлещут ивы тебя, дружок.

Как это больно, прутами – ивы.
Я здесь чужая, как ты ничей.
О, дай мне силы на переливы!
Чуть слышной песней своей, ручей,

мне в душу лейся, дари напевы,
а я потомкам передарю
живой источник целебной пены,
твою негромкость как мощь твою.
2009

1.
Я торопилась к тебе, источник,
вдруг пересохнешь, и – был таков
с целебной влагой, холодной очень
водой живительных родников.

К тебе пришла я за вдохновеньем,
ручей с английским названьем spring,
а ты бормочешь... Заводишь пеньем?
Что ж не находит стиховный стих?

…И я к потомкам приду однажды,
водой в пустыню я к ним приду –
глотком холодным, когда от жажды
всё пересохнет у них во рту.

2.
Из родниковой воды, холодный...
Не оттого ли ты одинок?
И родовитый, и беспородный,
И хлещут ивы тебя, дружок.

Как это больно, прутами – ивы.
Я здесь чужая, как ты ничей.
О, дай мне силы на переливы!
Чуть слышной песней своей, ручей,

мне в душу лейся, дари напевы,
а я потомкам передарю
живой источник целебной пены,
твою негромкость как мощь твою.
2009

1.
Я торопилась к тебе, источник,
вдруг пересохнешь, и – был таков
с целебной влагой, холодной очень
водой живительных родников.

К тебе пришла я за вдохновеньем,
ручей с английским названьем spring,
а ты бормочешь... Заводишь пеньем?
Что ж не находит стиховный стих?

…И я к потомкам приду однажды,
водой в пустыню я к ним приду –
глотком холодным, когда от жажды
всё пересохнет у них во рту.

2.
Из родниковой воды, холодный...
Не оттого ли ты одинок?
И родовитый, и беспородный,
И хлещут ивы тебя, дружок.

Как это больно, прутами – ивы.
Я здесь чужая, как ты ничей.
О, дай мне силы на переливы!
Чуть слышной песней своей, ручей,

мне в душу лейся, дари напевы,
а я потомкам передарю
живой источник целебной пены,
твою негромкость как мощь твою.
2009

1.
Я торопилась к тебе, источник,
вдруг пересохнешь, и – был таков
с целебной влагой, холодной очень
водой живительных родников.

К тебе пришла я за вдохновеньем,
ручей с английским названьем spring,
а ты бормочешь... Заводишь пеньем?
Что ж не находит стиховный стих?

…И я к потомкам приду однажды,
водой в пустыню я к ним приду –
глотком холодным, когда от жажды
всё пересохнет у них во рту.

2.
Из родниковой воды, холодный...
Не оттого ли ты одинок?
И родовитый, и беспородный,
И хлещут ивы тебя, дружок.

Как это больно, прутами – ивы.
Я здесь чужая, как ты ничей.
О, дай мне силы на переливы!
Чуть слышной песней своей, ручей,

мне в душу лейся, дари напевы,
а я потомкам передарю
живой источник целебной пены,
твою негромкость как мощь твою.
2009

1.
Я торопилась к тебе, источник,
вдруг пересохнешь, и – был таков
с целебной влагой, холодной очень
водой живительных родников.

К тебе пришла я за вдохновеньем,
ручей с английским названьем spring,
а ты бормочешь... Заводишь пеньем?
Что ж не находит стиховный стих?

…И я к потомкам приду однажды,
водой в пустыню я к ним приду –
глотком холодным, когда от жажды
всё пересохнет у них во рту.

2.
Из родниковой воды, холодный...
Не оттого ли ты одинок?
И родовитый, и беспородный,
И хлещут ивы тебя, дружок.

Как это больно, прутами – ивы.
Я здесь чужая, как ты ничей.
О, дай мне силы на переливы!
Чуть слышной песней своей, ручей,

мне в душу лейся, дари напевы,
а я потомкам передарю
живой источник целебной пены,
твою негромкость как мощь твою.
2009

1.
Я торопилась к тебе, источник,
вдруг пересохнешь, и – был таков
с целебной влагой, холодной очень
водой живительных родников.

К тебе пришла я за вдохновеньем,
ручей с английским названьем spring,
а ты бормочешь... Заводишь пеньем?
Что ж не находит стиховный стих?

…И я к потомкам приду однажды,
водой в пустыню я к ним приду –
глотком холодным, когда от жажды
всё пересохнет у них во рту.

2.
Из родниковой воды, холодный...
Не оттого ли ты одинок?
И родовитый, и беспородный,
И хлещут ивы тебя, дружок.

Как это больно, прутами – ивы.
Я здесь чужая, как ты ничей.
О, дай мне силы на переливы!
Чуть слышной песней своей, ручей,

мне в душу лейся, дари напевы,
а я потомкам передарю
живой источник целебной пены,
твою негромкость как мощь твою.
2009

1.
Я торопилась к тебе, источник,
вдруг пересохнешь, и – был таков
с целебной влагой, холодной очень
водой живительных родников.

К тебе пришла я за вдохновеньем,
ручей с английским названьем spring,
а ты бормочешь... Заводишь пеньем?
Что ж не находит стиховный стих?

…И я к потомкам приду однажды,
водой в пустыню я к ним приду –
глотком холодным, когда от жажды
всё пересохнет у них во рту.

2.
Из родниковой воды, холодный...
Не оттого ли ты одинок?
И родовитый, и беспородный,
И хлещут ивы тебя, дружок.

Как это больно, прутами – ивы.
Я здесь чужая, как ты ничей.
О, дай мне силы на переливы!
Чуть слышной песней своей, ручей,

мне в душу лейся, дари напевы,
а я потомкам передарю
живой источник целебной пены,
твою негромкость как мощь твою.
2009

Смотрели на клин журавлей
две пары смеющихся глаз
в тиши украинской, а в ней
был местом их встреч перелаз.

Любви деревенской вокзал,
он ждёт постояльцев своих.
Как много бы он рассказал,
заветный вокзал для двоих,

о детской их первой любви,
которой ничто не грозит...
А в небе кричат журавли,
что жизнь – это вечный транзит.

Смотрели на клин журавлей
две пары смеющихся глаз
в тиши украинской, а в ней
был местом их встреч перелаз.

Любви деревенской вокзал,
он ждёт постояльцев своих.
Как много бы он рассказал,
заветный вокзал для двоих,

о детской их первой любви,
которой ничто не грозит...
А в небе кричат журавли,
что жизнь – это вечный транзит.

Смотрели на клин журавлей
две пары смеющихся глаз
в тиши украинской, а в ней
был местом их встреч перелаз.

Любви деревенской вокзал,
он ждёт постояльцев своих.
Как много бы он рассказал,
заветный вокзал для двоих,

о детской их первой любви,
которой ничто не грозит...
А в небе кричат журавли,
что жизнь – это вечный транзит.

Смотрели на клин журавлей
две пары смеющихся глаз
в тиши украинской, а в ней
был местом их встреч перелаз.

Любви деревенской вокзал,
он ждёт постояльцев своих.
Как много бы он рассказал,
заветный вокзал для двоих,

о детской их первой любви,
которой ничто не грозит...
А в небе кричат журавли,
что жизнь – это вечный транзит.

Смотрели на клин журавлей
две пары смеющихся глаз
в тиши украинской, а в ней
был местом их встреч перелаз.

Любви деревенской вокзал,
он ждёт постояльцев своих.
Как много бы он рассказал,
заветный вокзал для двоих,

о детской их первой любви,
которой ничто не грозит...
А в небе кричат журавли,
что жизнь – это вечный транзит.

Смотрели на клин журавлей
две пары смеющихся глаз
в тиши украинской, а в ней
был местом их встреч перелаз.

Любви деревенской вокзал,
он ждёт постояльцев своих.
Как много бы он рассказал,
заветный вокзал для двоих,

о детской их первой любви,
которой ничто не грозит...
А в небе кричат журавли,
что жизнь – это вечный транзит.

Смотрели на клин журавлей
две пары смеющихся глаз
в тиши украинской, а в ней
был местом их встреч перелаз.

Любви деревенской вокзал,
он ждёт постояльцев своих.
Как много бы он рассказал,
заветный вокзал для двоих,

о детской их первой любви,
которой ничто не грозит...
А в небе кричат журавли,
что жизнь – это вечный транзит.

Откуда идёт дорога?
Куда поведёт большак?
За будущее тревога –
из прошлого чей-то знак.

День завтрашний, день вчерашний
порой звучат в унисон.
Часы – SOS старинной башни –
стучат, будоражат сон.

Бьёт прошлое небылицами.
Что встречу в грядущем дне?
Сегодня не раздвоиться бы
и не сфальшивить мне.

Откуда идёт дорога?
Куда поведёт большак?
За будущее тревога –
из прошлого чей-то знак.

День завтрашний, день вчерашний
порой звучат в унисон.
Часы – SOS старинной башни –
стучат, будоражат сон.

Бьёт прошлое небылицами.
Что встречу в грядущем дне?
Сегодня не раздвоиться бы
и не сфальшивить мне.

Откуда идёт дорога?
Куда поведёт большак?
За будущее тревога –
из прошлого чей-то знак.

День завтрашний, день вчерашний
порой звучат в унисон.
Часы – SOS старинной башни –
стучат, будоражат сон.

Бьёт прошлое небылицами.
Что встречу в грядущем дне?
Сегодня не раздвоиться бы
и не сфальшивить мне.

Откуда идёт дорога?
Куда поведёт большак?
За будущее тревога –
из прошлого чей-то знак.

День завтрашний, день вчерашний
порой звучат в унисон.
Часы – SOS старинной башни –
стучат, будоражат сон.

Бьёт прошлое небылицами.
Что встречу в грядущем дне?
Сегодня не раздвоиться бы
и не сфальшивить мне.

Откуда идёт дорога?
Куда поведёт большак?
За будущее тревога –
из прошлого чей-то знак.

День завтрашний, день вчерашний
порой звучат в унисон.
Часы – SOS старинной башни –
стучат, будоражат сон.

Бьёт прошлое небылицами.
Что встречу в грядущем дне?
Сегодня не раздвоиться бы
и не сфальшивить мне.

Откуда идёт дорога?
Куда поведёт большак?
За будущее тревога –
из прошлого чей-то знак.

День завтрашний, день вчерашний
порой звучат в унисон.
Часы – SOS старинной башни –
стучат, будоражат сон.

Бьёт прошлое небылицами.
Что встречу в грядущем дне?
Сегодня не раздвоиться бы
и не сфальшивить мне.

Откуда идёт дорога?
Куда поведёт большак?
За будущее тревога –
из прошлого чей-то знак.

День завтрашний, день вчерашний
порой звучат в унисон.
Часы – SOS старинной башни –
стучат, будоражат сон.

Бьёт прошлое небылицами.
Что встречу в грядущем дне?
Сегодня не раздвоиться бы
и не сфальшивить мне.

                   Язык – это оборона.
                            (Из прочитанного) 

Значит, не острее бритвы...
Занимай же оборону.
Сотвори скорей молитвы
и вагону, и перрону,
проводам, что с ночи сонно
просыпаются со стоном.
Передай живое слово
в Приднепровье, в Приднестровье.
И надейся, что понятен,
слова раб и рифмы узник,
Морзе шифр стучащий дятел,
твой невидимый союзник.

                   Язык – это оборона.
                            (Из прочитанного) 

Значит, не острее бритвы...
Занимай же оборону.
Сотвори скорей молитвы
и вагону, и перрону,
проводам, что с ночи сонно
просыпаются со стоном.
Передай живое слово
в Приднепровье, в Приднестровье.
И надейся, что понятен,
слова раб и рифмы узник,
Морзе шифр стучащий дятел,
твой невидимый союзник.

                   Язык – это оборона.
                            (Из прочитанного) 

Значит, не острее бритвы...
Занимай же оборону.
Сотвори скорей молитвы
и вагону, и перрону,
проводам, что с ночи сонно
просыпаются со стоном.
Передай живое слово
в Приднепровье, в Приднестровье.
И надейся, что понятен,
слова раб и рифмы узник,
Морзе шифр стучащий дятел,
твой невидимый союзник.

                   Язык – это оборона.
                            (Из прочитанного) 

Значит, не острее бритвы...
Занимай же оборону.
Сотвори скорей молитвы
и вагону, и перрону,
проводам, что с ночи сонно
просыпаются со стоном.
Передай живое слово
в Приднепровье, в Приднестровье.
И надейся, что понятен,
слова раб и рифмы узник,
Морзе шифр стучащий дятел,
твой невидимый союзник.

                   Язык – это оборона.
                            (Из прочитанного) 

Значит, не острее бритвы...
Занимай же оборону.
Сотвори скорей молитвы
и вагону, и перрону,
проводам, что с ночи сонно
просыпаются со стоном.
Передай живое слово
в Приднепровье, в Приднестровье.
И надейся, что понятен,
слова раб и рифмы узник,
Морзе шифр стучащий дятел,
твой невидимый союзник.

                   Язык – это оборона.
                            (Из прочитанного) 

Значит, не острее бритвы...
Занимай же оборону.
Сотвори скорей молитвы
и вагону, и перрону,
проводам, что с ночи сонно
просыпаются со стоном.
Передай живое слово
в Приднепровье, в Приднестровье.
И надейся, что понятен,
слова раб и рифмы узник,
Морзе шифр стучащий дятел,
твой невидимый союзник.

                   Язык – это оборона.
                            (Из прочитанного) 

Значит, не острее бритвы...
Занимай же оборону.
Сотвори скорей молитвы
и вагону, и перрону,
проводам, что с ночи сонно
просыпаются со стоном.
Передай живое слово
в Приднепровье, в Приднестровье.
И надейся, что понятен,
слова раб и рифмы узник,
Морзе шифр стучащий дятел,
твой невидимый союзник.

Быть с морем накоротке,
послушать волну, волнуясь,
послушней перо руке,
безбрежью волн повинуясь.

Прищуришься, как орёл,
расширишь глаза по-совьи,
И моря не слышишь рёв,
И видишься философом.

И веришь, конца нет свету,
вовеки не канет в Лету.
И веришь, вот эти волны
начало берут из Волги.

Быть с морем накоротке,
послушать волну, волнуясь,
послушней перо руке,
безбрежью волн повинуясь.

Прищуришься, как орёл,
расширишь глаза по-совьи,
И моря не слышишь рёв,
И видишься философом.

И веришь, конца нет свету,
вовеки не канет в Лету.
И веришь, вот эти волны
начало берут из Волги.

Быть с морем накоротке,
послушать волну, волнуясь,
послушней перо руке,
безбрежью волн повинуясь.

Прищуришься, как орёл,
расширишь глаза по-совьи,
И моря не слышишь рёв,
И видишься философом.

И веришь, конца нет свету,
вовеки не канет в Лету.
И веришь, вот эти волны
начало берут из Волги.

Быть с морем накоротке,
послушать волну, волнуясь,
послушней перо руке,
безбрежью волн повинуясь.

Прищуришься, как орёл,
расширишь глаза по-совьи,
И моря не слышишь рёв,
И видишься философом.

И веришь, конца нет свету,
вовеки не канет в Лету.
И веришь, вот эти волны
начало берут из Волги.

Быть с морем накоротке,
послушать волну, волнуясь,
послушней перо руке,
безбрежью волн повинуясь.

Прищуришься, как орёл,
расширишь глаза по-совьи,
И моря не слышишь рёв,
И видишься философом.

И веришь, конца нет свету,
вовеки не канет в Лету.
И веришь, вот эти волны
начало берут из Волги.

Быть с морем накоротке,
послушать волну, волнуясь,
послушней перо руке,
безбрежью волн повинуясь.

Прищуришься, как орёл,
расширишь глаза по-совьи,
И моря не слышишь рёв,
И видишься философом.

И веришь, конца нет свету,
вовеки не канет в Лету.
И веришь, вот эти волны
начало берут из Волги.

Быть с морем накоротке,
послушать волну, волнуясь,
послушней перо руке,
безбрежью волн повинуясь.

Прищуришься, как орёл,
расширишь глаза по-совьи,
И моря не слышишь рёв,
И видишься философом.

И веришь, конца нет свету,
вовеки не канет в Лету.
И веришь, вот эти волны
начало берут из Волги.

На планете BART,  как на Кин-Дза-Дза...
Вот и кончен бал...  Где все поезда?
Сверху телекамера вниз глядит:
на скамейке мраморной троглодит.
Ждёт в пещере каменной свиста пуль? –
Изучает камера вестибюль:
ходят люди толпами – косяк рыб,
равнодушно топают вкось и вкривь.
Или видят происки там и тут,
ненавидя в год длиной ход минут?

На планете BART,  как на Кин-Дза-Дза...
Вот и кончен бал...  Где все поезда?
Сверху телекамера вниз глядит:
на скамейке мраморной троглодит.
Ждёт в пещере каменной свиста пуль? –
Изучает камера вестибюль:
ходят люди толпами – косяк рыб,
равнодушно топают вкось и вкривь.
Или видят происки там и тут,
ненавидя в год длиной ход минут?

На планете BART,  как на Кин-Дза-Дза...
Вот и кончен бал...  Где все поезда?
Сверху телекамера вниз глядит:
на скамейке мраморной троглодит.
Ждёт в пещере каменной свиста пуль? –
Изучает камера вестибюль:
ходят люди толпами – косяк рыб,
равнодушно топают вкось и вкривь.
Или видят происки там и тут,
ненавидя в год длиной ход минут?

На планете BART,  как на Кин-Дза-Дза...
Вот и кончен бал...  Где все поезда?
Сверху телекамера вниз глядит:
на скамейке мраморной троглодит.
Ждёт в пещере каменной свиста пуль? –
Изучает камера вестибюль:
ходят люди толпами – косяк рыб,
равнодушно топают вкось и вкривь.
Или видят происки там и тут,
ненавидя в год длиной ход минут?

На планете BART,  как на Кин-Дза-Дза...
Вот и кончен бал...  Где все поезда?
Сверху телекамера вниз глядит:
на скамейке мраморной троглодит.
Ждёт в пещере каменной свиста пуль? –
Изучает камера вестибюль:
ходят люди толпами – косяк рыб,
равнодушно топают вкось и вкривь.
Или видят происки там и тут,
ненавидя в год длиной ход минут?

На планете BART,  как на Кин-Дза-Дза...
Вот и кончен бал...  Где все поезда?
Сверху телекамера вниз глядит:
на скамейке мраморной троглодит.
Ждёт в пещере каменной свиста пуль? –
Изучает камера вестибюль:
ходят люди толпами – косяк рыб,
равнодушно топают вкось и вкривь.
Или видят происки там и тут,
ненавидя в год длиной ход минут?

На планете BART,  как на Кин-Дза-Дза...
Вот и кончен бал...  Где все поезда?
Сверху телекамера вниз глядит:
на скамейке мраморной троглодит.
Ждёт в пещере каменной свиста пуль? –
Изучает камера вестибюль:
ходят люди толпами – косяк рыб,
равнодушно топают вкось и вкривь.
Или видят происки там и тут,
ненавидя в год длиной ход минут?

Независимая. Независтливая.
Не простая, к ней  –  птичья стая,
в перепевах  звенит заливисто
имя, «Дзуен! Дзуен!», витая…
Из преданий Востока,
               здесь,  в скверике
золотисто-осенней окраски,
азиатка,
        подруга в Америке.
Знает птичий язык.
Верит в сказки.

Независимая. Независтливая.
Не простая, к ней  –  птичья стая,
в перепевах  звенит заливисто
имя, «Дзуен! Дзуен!», витая…
Из преданий Востока,
               здесь,  в скверике
золотисто-осенней окраски,
азиатка,
        подруга в Америке.
Знает птичий язык.
Верит в сказки.

Независимая. Независтливая.
Не простая, к ней  –  птичья стая,
в перепевах  звенит заливисто
имя, «Дзуен! Дзуен!», витая…
Из преданий Востока,
               здесь,  в скверике
золотисто-осенней окраски,
азиатка,
        подруга в Америке.
Знает птичий язык.
Верит в сказки.

Независимая. Независтливая.
Не простая, к ней  –  птичья стая,
в перепевах  звенит заливисто
имя, «Дзуен! Дзуен!», витая…
Из преданий Востока,
               здесь,  в скверике
золотисто-осенней окраски,
азиатка,
        подруга в Америке.
Знает птичий язык.
Верит в сказки.

Независимая. Независтливая.
Не простая, к ней  –  птичья стая,
в перепевах  звенит заливисто
имя, «Дзуен! Дзуен!», витая…
Из преданий Востока,
               здесь,  в скверике
золотисто-осенней окраски,
азиатка,
        подруга в Америке.
Знает птичий язык.
Верит в сказки.

Независимая. Независтливая.
Не простая, к ней  –  птичья стая,
в перепевах  звенит заливисто
имя, «Дзуен! Дзуен!», витая…
Из преданий Востока,
               здесь,  в скверике
золотисто-осенней окраски,
азиатка,
        подруга в Америке.
Знает птичий язык.
Верит в сказки.

Независимая. Независтливая.
Не простая, к ней  –  птичья стая,
в перепевах  звенит заливисто
имя, «Дзуен! Дзуен!», витая…
Из преданий Востока,
               здесь,  в скверике
золотисто-осенней окраски,
азиатка,
        подруга в Америке.
Знает птичий язык.
Верит в сказки.

А было ли это, и въявь,
и вправду ль я слышала эту
щемящую музыку трав,
собой дополнявшую лето?

Невольная прихоть смычка
и струн,  упоённых моленьем,
отрывистый цокот сверчка,
листочек, прильнувший к коленям.

Фантазии дерзкий каприз,
реальность, без слов, без названий,
и песня, летящая ввысь,
негромкая, в зыбком тумане.

А было ли это, и въявь,
и вправду ль я слышала эту
щемящую музыку трав,
собой дополнявшую лето?

Невольная прихоть смычка
и струн,  упоённых моленьем,
отрывистый цокот сверчка,
листочек, прильнувший к коленям.

Фантазии дерзкий каприз,
реальность, без слов, без названий,
и песня, летящая ввысь,
негромкая, в зыбком тумане.

А было ли это, и въявь,
и вправду ль я слышала эту
щемящую музыку трав,
собой дополнявшую лето?

Невольная прихоть смычка
и струн,  упоённых моленьем,
отрывистый цокот сверчка,
листочек, прильнувший к коленям.

Фантазии дерзкий каприз,
реальность, без слов, без названий,
и песня, летящая ввысь,
негромкая, в зыбком тумане.

А было ли это, и въявь,
и вправду ль я слышала эту
щемящую музыку трав,
собой дополнявшую лето?

Невольная прихоть смычка
и струн,  упоённых моленьем,
отрывистый цокот сверчка,
листочек, прильнувший к коленям.

Фантазии дерзкий каприз,
реальность, без слов, без названий,
и песня, летящая ввысь,
негромкая, в зыбком тумане.

А было ли это, и въявь,
и вправду ль я слышала эту
щемящую музыку трав,
собой дополнявшую лето?

Невольная прихоть смычка
и струн,  упоённых моленьем,
отрывистый цокот сверчка,
листочек, прильнувший к коленям.

Фантазии дерзкий каприз,
реальность, без слов, без названий,
и песня, летящая ввысь,
негромкая, в зыбком тумане.

А было ли это, и въявь,
и вправду ль я слышала эту
щемящую музыку трав,
собой дополнявшую лето?

Невольная прихоть смычка
и струн,  упоённых моленьем,
отрывистый цокот сверчка,
листочек, прильнувший к коленям.

Фантазии дерзкий каприз,
реальность, без слов, без названий,
и песня, летящая ввысь,
негромкая, в зыбком тумане.

А было ли это, и въявь,
и вправду ль я слышала эту
щемящую музыку трав,
собой дополнявшую лето?

Невольная прихоть смычка
и струн,  упоённых моленьем,
отрывистый цокот сверчка,
листочек, прильнувший к коленям.

Фантазии дерзкий каприз,
реальность, без слов, без названий,
и песня, летящая ввысь,
негромкая, в зыбком тумане.

       …с  молитвенной трелью короткою
            серой птички в ветвях надо мной...
                                   Георгий Голохвастов
                              
Спасибо, птенец, что приветил мой дом
пасмурным днём, в дождь-морось,
песней о солнце, весне и о том,
что неподвластен голос,
щебечущий и высвистывающий,
воле ничьей руки.

Звучание это чистое
сбереги.

       …с  молитвенной трелью короткою
            серой птички в ветвях надо мной...
                                   Георгий Голохвастов
                              
Спасибо, птенец, что приветил мой дом
пасмурным днём, в дождь-морось,
песней о солнце, весне и о том,
что неподвластен голос,
щебечущий и высвистывающий,
воле ничьей руки.

Звучание это чистое
сбереги.

       …с  молитвенной трелью короткою
            серой птички в ветвях надо мной...
                                   Георгий Голохвастов
                              
Спасибо, птенец, что приветил мой дом
пасмурным днём, в дождь-морось,
песней о солнце, весне и о том,
что неподвластен голос,
щебечущий и высвистывающий,
воле ничьей руки.

Звучание это чистое
сбереги.

       …с  молитвенной трелью короткою
            серой птички в ветвях надо мной...
                                   Георгий Голохвастов
                              
Спасибо, птенец, что приветил мой дом
пасмурным днём, в дождь-морось,
песней о солнце, весне и о том,
что неподвластен голос,
щебечущий и высвистывающий,
воле ничьей руки.

Звучание это чистое
сбереги.

       …с  молитвенной трелью короткою
            серой птички в ветвях надо мной...
                                   Георгий Голохвастов
                              
Спасибо, птенец, что приветил мой дом
пасмурным днём, в дождь-морось,
песней о солнце, весне и о том,
что неподвластен голос,
щебечущий и высвистывающий,
воле ничьей руки.

Звучание это чистое
сбереги.

       …с  молитвенной трелью короткою
            серой птички в ветвях надо мной...
                                   Георгий Голохвастов
                              
Спасибо, птенец, что приветил мой дом
пасмурным днём, в дождь-морось,
песней о солнце, весне и о том,
что неподвластен голос,
щебечущий и высвистывающий,
воле ничьей руки.

Звучание это чистое
сбереги.

       …с  молитвенной трелью короткою
            серой птички в ветвях надо мной...
                                   Георгий Голохвастов
                              
Спасибо, птенец, что приветил мой дом
пасмурным днём, в дождь-морось,
песней о солнце, весне и о том,
что неподвластен голос,
щебечущий и высвистывающий,
воле ничьей руки.

Звучание это чистое
сбереги.