|
2022-2023-ЛЕВИНЗОН, Рина (1939-2022)
Рина Левинзон (1939 – 2022) и Александр Воловик (1931 – 2003)
СУЛАМИФЬ
Но ты позвал, и я отозвалась.
Струится серебро над черной почвой.
Любовь слепит и лепит нас из нас,
Отпаивая влагою молочной.
Но ты позвал, и я к тебе пришла.
Так из ручья спешат напиться кони.
Какая влага теплая текла,
Тебя пою и пью с твоей ладони.
О, эта тяжесть, этот сладкий груз –
Плодов созревших и волны ленивой
Но ты пришел, и я к тебе тянусь,
И сонный ветер кружит над оливой.
* * *
Берегла – не сберегла,
Расступились берега.
Собирала воду в сито,
Из любви пирог пекла.
И до самого светла
Раскаляло добела,
Как все длилось – явно, скрыто…
Нас одна судьба свела.
Из руки твоей пила,
Ничего не пролила.
А теперь – навеки слито,
Даже смерть не развела.
* * *
Это солнце так снижалось,
время длилось,
это жимолость и жалость,
Божья милость.
Это сердце колотилось –
так ли бьётся
серебристое ведро
о дно колодца?
Это жаворонок, музыка-жалейка,
воронёнок большеглазый,
грудь и шейка.
Цвет вороний, воздух жаркий,
рук дрожанье,
это милого встречанье-провожанье.
Это воздух еле видимый над нами.
Что мне с этими желаньями и снами,
что мне делать с ними,
милостивый Боже,
что мне делать с этой нежностью и дрожью...
* * *
Любовь моя – ныряльщица за жемчугом,
Что в этой глуби – радость или смерть?
Как мне легко желать, смеяться, сметь,
И больше ничего – быть только женщиной!
Не разрывать кольца, да и к тому ж,
Чем больше доброты, тем больше силы,
И кто мне ты? Ребёнок или муж?
Такая нежность, Господи, помилуй.
* * *
Совсем нежданный и совсем непрошенный,
Как тайный ангел, между двух планет,
Такой далёкий и такой хороший мой,
Держу в ладони что-то, чего нет.
Похоже на хрустальную горошину,
На льдинку, что не тает под лучом...
Нежданный мой, несуженый, хороший мой,
Как ветер, прилетевший ни на чём...
* * *
Волшебник мой, дружок, чудак
Невидимый, почти неслышный...
Всё было... Так или не так,
Светился в полночи чердак,
И к лету поспевали вишни.
Прошло ли, будет ли ещё,
Дай руку мне, подставь плечо,
Пусть снова зимний ветер свищет,
Но ты останься, светом стань,
Пока сиреневая рань
Колдует над моим жилищем.
* * *
Жалей меня, веди меня, вели,
я так легко себя тебе вверяю,
веди меня по острию, по краю,
по шпалам ошалевшей колеи.
По твоему полночному молчанью,
по космосу касанья твоего.
Молочный ветер, сонных звёзд качанье,
и тишина. И больше ничего.
* * *
Толпа стоит у черного перрона –
над ней огонь и пепел, кровь и дым...
Наш путь –
в Освенцим
от холмов Хеврона,
и нынче снова возвращенье к ним.
Но Бог не оставляет нас одних,
какая бы ни выпала планида.
Мы – сироты Освенцимских портных,
но мы – навеки – правнуки Давида!
ВАВИЛОНСКАЯ БАШНЯ
Что Бог задумал, языки смешав,
И тем разъединив родные души?
Я милому скажу: "Постой, послушай!"
А он уйдет, ни слова не поняв.
И Бог мне тот, который соберет
Всех вместе нас и под единым кровом,
И наградит нас всех единым словом,
И это слово каждый разберет.
* * *
Там солнца золотое блюдце,
На дне земли.
Когда два облака сойдутся,
Сойдемся мы.
Когда два облака, два света,
Два заполошных сна,
Пересекутся где-то, где-то,
Где жизнь ясна.
Где слышен теплый крик олений,
Где дом – река,
Где ляжет на мои колени
Твоя рука.
Пусть все осколки солнца льются,
Как звук зимы...
Когда два облака сойдутся,
Сойдемся мы.
* * *
Я забуду тебя, я забуду,
Я кружение лун прекращу,
И озноб свой, и жар, и простуду
Всё, что было – легко отпущу.
Растворение солнечной тени,
И горение злого огня
Я забуду.
Печаль и смятенье
Наконец-то оставят меня.
И в пространстве, очерченном мелом,
Две свечи над любовью одной...
Только, Господи, что же мне делать
С долгожданной моей тишиной?
* * *
На серебряной лодочке нашей,
Ветер южный – нам с ним по пути.
Уплываем всё дальше и дальше,
помоги нам, луна, посвети.
Снова вместе – судьбе неподвластны,
лишь бы лунная речка текла
И не важно совсем, и не ясно –
ты ли жив, или я умерла.
* * *
Я держусь за лесенку,
Я на ней стою.
Я держусь за песенку,
Песенку твою.
Я держусь за память –
В ней – твое тепло.
Судеб не исправить,
Что ушло – ушло.
Голубые звезды
В темени сплошной.
Я держусь за воздух,
Что исчез с тобой.
* * *
О, Боже, не испытывай меня!
Я не боюсь ни ветра, ни огня,
ни слова и ни горестного знака...
Но так же, как спасал Ты Исаака,
как нож отвел Ты от груди его,
так защити и сына моего.
МОНОЛОГ ЦАРЯ ДАВИДА
Чем виноват я, Господи, и в чем,
что сын родной мой на меня с мечом?
Все камни мира, злое торжество
не так страшны, как темный взгляд его.
Но каждый вздох мой, каждый мой псалом –
всё о тебе, мой сын Авессалом.
Публикация Раисы РЕЗНИК
|
|
2022-2023-ВОЛОВИК, Александр (1931-2003)
ДЕТСТВО
Я – дитя военного порядка,
Хлебных карточек, очередей.
И осталась лишь седая прядка
Мне в наследство от судьбы моей.
Ветер дунет, и в пространстве сиром
Стынет в непогоду естество.
И летит себе над лёгким миром
Одуванчик детства моего.
* * *
Вот чувства. Нельзя отрицать их,
Понять их – уходят года…
Сентиментальные песни тридцатых.
А я был ребёнком тогда.
Пластинка, слова повторяя,
Кружилась, круша матерьял.
Спешил я, наивность теряя.
Да, видно, не всю потерял.
Я – из довоенного теста,
Из тех незабвенных рассей…
И плачу над глупостью текста.
А, может, над жизнью своей.
* * *
Все причины перечисли,
Не пора ли нам?.. Пора:
Начинаем игры птичьи –
Пробу горла и пера.
Это ремесло сурово,
И возвысит нас всегда
Не возвышенное слово,
А простое – из гнезда.
Потому-то к поднебесью
На единственном крыле
Нас вздымает только песня,
Что сложили на земле.
МОЛЕНИЕ О ПОСЛЕДНЕЙ КНИГЕ
С первого вдоха к последнему вздоху –
В этих границах, в обложках моих
Я проживаю сквозь сердце эпоху,
Словно дорогу, и нету других.
С первого мига до смертного мига –
Жить и любить, умирать и спасать.
Каждая книга – последняя книга,
Просто иначе не стоит писать.
Всё, что не комкаясь, терпит бумага...
(Боже, молю: поддержи на краю!)
С первого шага – до горького шага:
В пропасть упасть, словно в книгу свою.
МОЛЕНИЕ О ИЕРУСАЛИМЕ
Молю Тебя о городе моем.
Омой его,
наполни водоем
прозрачной влагой,
скопленной веками.
Молю Тебя –
верни ему его,
очисти от придумок торжество
и от надстроек –
заповедный камень.
Молю Тебя о городе,
ему
не могут подсчитать точнее годы,
и путают, и льстят, и потому
его так алчут жадные народы.
Ты знаешь правду вечную мою,
о городе моем Тебя молю!
МОЛЕНИЕ О ПРОЩЕНИИ
Прости меня, Господь,
Молю, не обессудь.
Плоть проникает в плоть,
Суть отвергает суть.
День упадает в ночь,
Ночь иссякает в день.
И кто придет помочь,
Хоть руки в твердь воздень.
Из множества неволь
Свободы не явить.
Но боль рождает боль,
Нить переходит в нить.
И нечего решить,
И некому решать.
Я так спешил грешить,
Так медлил совершать.
МОЛЕНИЕ О ПОЭТАХ
Молю, Господь, поэтов охрани
От пустоты души и постаренья плоти.
Поэтам наслаждение в работе
Вострит перо, но Ты повремени
И не решай судеб их, в щедрости шутя.
Поэт – он простодушное дитя.
Дай хлеба им, дай вдохновенья им,
Отсрочки дай в ежесекундной пытке.
Пусть булочник не менее раним,
Но у него хотя бы хлеб в избытке.
А у поэтов времени в обрез,
И топит с головой непониманье...
Молю, Господь, яви им интерес!
Прости, Господь, мое напоминанье!
МОЛЕНИЕ О ЖЕНЕ
Мне повезло однажды, слава Богу!
Я выстрадал, или пришла пора –
Я сделал точный выбор на дорогу,
И выиграл в любовь. Такая есть игра!
Молю, Господь, моей жене прелестной,
Чей нежный дар небесного верней,
Дай доли и удачи. Нам ли вместе,
А, если по отдельности, то ей.
И если сердце биться перестанет,
Что тяжба душ, что перевес в борьбе...
Дай счастья ей, когда меня не станет,
Пока я здесь, я помогу Тебе!
МОЛЕНИЕ О ХЛЕБЕ
Над пропастью этой бездонной,
Где твой воссияет Престол,
Придвинем скамью поудобней,
И локти поставим на стол.
Молю, чтобы время настало,
Чтоб срок неизбежный настал,
Чтоб каждому хлеба хватало,
И чтобы никто не хватал.
За сытое это здоровье,
Печенное в жаркой золе,
Уплачено плачем и кровью
На грешной невинной земле.
Чтоб чинно, не скоро, и честно
Делили по-братски ломоть.
Чтоб каждому было не тесно
В застолии этом, Господь!
МОЛЕНИЕ О ТИШИНЕ
Ночь небо наполняет тишиной.
В нем ни звезды, ни звука, ни кометы.
И счет иной, и разговор иной,
Иные предсказанья и приметы.
Мне полог этот надо мной насущ,
Необходим, подарен, одинаков.
Он – обещание блаженства райских кущ.
Он – весть благая и даренье знаков.
Молю Тебя, Господь, о тишине,
О темноте, скрывающей огрехи,
Молю не позабыть и обо мне,
Всё подсчитать, не пропуская вехи.
Молю пощады слуху и уму,
Дурачиться, пожалуй, поздновато.
Пополню обещаньями суму,
Мольбами отложить чуть-чуть расплату.
Чем успокоить плачущих ко сну,
И не утешу их и не утишу...
Позволь мне, Бог, услышать тишину!
И, может, наконец, себя услышу.
НЕ СНИЖАЯСЬ
Распахнулись крыла
Наподобие твари небесной.
Ах, была – не была:
Я кружу, не снижаясь над бездной.
Понапрасну меня не кори.
Просто жизнь – это не-остановка.
Я, наверно, родился с полётом в крови,
Ну, а всё остальное – сноровка.
Словно срезали строп –
Оборвали мою пуповину.
На обломках европ
Не пророки в несчастьях повинны.
И кружу я с подобными мне
Над ущельем и кряжем,
Утешаясь вполне,
Что однажды мы всё это свяжем.
Публикация Раисы РЕЗНИК
|
|
2022-2023-ДУБРОВИНА, Елена. Маленькая тайна.
Елена ДУБРОВИНА
МАЛЕНЬКАЯ ТАЙНА
Рассказ
Солнце медленно выходило из-за облаков, стараясь растворить их в своих лучах. Наконец, устав от борьбы с упорными солнечными лучами, облака потихоньку рассеялись, и поток оранжевого солнца пролился на землю, еще слегка покрытую тающим весенним снегом. Был конец марта, и после затянувшейся зимы первый теплый день растопил грязные сугробы, оставшиеся после февральских заносов. Но дорожки парка уже были расчищены, и веселые люди в распахнутых пальто радостно вдыхали теплый, весенний воздух.
Я присела на скамейку, любуясь переливами солнечных лучей на поверхности голубого озера. Спокойно и величественно серебрилось оно почти у самых моих ног. Где-то вдалеке показалась цепочка утиного семейства, вышедшего на свою обычную прогулку. Залюбовавшись этой картиной, я не заметила, как кто-то удобно устроился на скамейке возле меня. Мои мысли прервал мужской голос, совсем близко. Голос был громкий, но очень приятный, несколько мелодичный, с какими-то извиняющимися нотками.
– I am sorry to bother you. All benches are occupied. I hope you don't mind1.
Я уловила едва заметный русский акцент и повернула голову, чтобы взглянуть на незнакомца. Рядом со мной сидел пожилой мужчина импозантной наружности. Темная куртка была расстегнута, вокруг шеи обмотан длинный серый шарф.
– It is too hot, – пожаловался он, разматывая свой длинный шарф2.
— Мне кажется, что Вы говорите по-русски. Не так ли? – поинтересовалась я, не отвечая на его вопрос.
Мужчина почему-то очень обрадовался.
– Да, русский язык мой родной. Приятно услышать русскую речь в этом захолустье. Я ведь живу в Америке давно, с начала семидесятых. А Вы?
– С конца семидесятых, – ответила я, заинтересовавшись моим неожиданным собеседником.
Так завязался наш долгий разговор. Между нами пролегла какая-то весенняя дорожка тепла и взаимопонимания. Было ему на вид лет 80, а может быть, и меньше, так как по его голосу и молодцеватой осанке было трудно определить возраст. Было в его внешности что-то отдаленно знакомое, даже как будто неуловимо родное. Я заметила, что и он внимательно смотрит на меня, как бы стараясь что-то припомнить.
Небо полностью очистилось от облаков, поднялся южный ветер, который слегка рябил так недавно еще спокойную поверхность озера. Чем-то обеспокоенная утиная семья вышла на берег и быстро засеменила вдоль озера, пока не скрылась из виду. Вдали были слышны только отрывочные и тревожные крики матери-утки, нарушающие тишину еще не пробудившейся природы.
Мое одиночество было нарушено, и недавнее чувство спокойствия сменилось неожиданным чувством разочарования и любопытства. Неожиданно для меня мой новый знакомый снова заговорил, не обращаясь ко мне, а так, будто бы разговаривал сам с собой, стараясь что-то припомнить."Может быть, именно любопытство к чужим жизням влияет на наше отношение к собственной жизни? Уметь выслушать другого, вникнуть в суть его рассказа, задать нужный вопрос – дано не многим. Слушать собеседника еще недостаточно – надо еще и услышать его» – подумала я."
– У каждого человека есть в жизни тайна, которую он прячет в самой глубине своего сознания, хоронит как пепел, в котором еще теплятся угольки памяти. Он думает, что все сгорело, ушло в небытие, но та материя, из которой состоят наши чувства, готова вспыхнуть вновь от легкого прикосновения мельчайшей искры. Иногда в бессонную ночь человек возвращается к ней, этой тайне, и она снова погружает его в прошлое, приносит боль давно пережитого. Желание разрушить старое и на его пепле построить новую жизнь преобладает, но и гложет, потому что, разрушая старое, можно навсегда убить тот лучший момент твоей жизни, который никогда не повторится. А иногда… – он на минуту задумался, – а иногда, вдруг случается, что-то знакомое промелькнет в воздухе, в пейзаже, в прошедшей мимо тебя женщине, и все прошлое вдруг поднимается на поверхность сознания, захлестывает, и ты чувствуешь, что задыхаешься. Так и сегодня…, – он снова помолчал и, внимательно посмотрев на меня, продолжал, – вы напомнили мне мое прошлое, женщину, которую я когда-то любил. Есть вещи в жизни, которые нельзя забыть. Бывают раны, которые не затягиваются. Боль, которая не утихает. Образы, которые не стираются. Встречи, которые невозможно вычеркнуть из жизни. Мечты, которые не свершились по вашей собственной вине. Знаете, есть такое прекрасное слово – «гордость». Вот эта самая «гордость» и помешала мне быть счастливым. Хотите послушать?
Он опять повернулся ко мне, и я заметила, как погрустнели его глаза, будто тень прошлого заволокла их оболочкой воспоминаний. Я не успела ответить, как он заговорил снова, будто забеспокоившись, что я могу отклонить его предложение, встать и уйти, оставив его со своей, так никогда никому и нерассказанной тайной. Он продолжал, обращаясь ко мне. Голос его стал чуть-чуть глуховатым, иногда он переходил почти на шепот, будто боялся, что кто-то еще может подслушать его тайну.
– Шел 1947 год. Я только что вернулся в Ленинград из армии и поселился у старой моей тетушки, в коммунальной квартире, как сейчас помню – Невский 88, кв. 17. Я не спросил вас, откуда вы?
– Да, да, я тоже из Питера и жила когда-то, правда всего несколько лет, в том же доме, только в квартире 13, этажом ниже.
– Странное совпадение, – сказал он задумчиво и, помолчав несколько секунд, продолжил свою историю.
– Комнатка у тети была маленькая, продолговатая, с одним окном, выходящим на большой двор. Стояли в комнате две узкие кровати, стол и два стула. Тетушка моя была старенькая, часто плакала по ночам, громко всхлипывая и что-то бормоча. Семья наша вся погибла в начале войны в Белоруссии, где жили мои родные. Всех расстреляли, до единого – только она одна и спаслась чудом. Поступил я сразу же учиться в Холодильный институт, хотя всегда мечтал о журналистике. Но дело не в этом.
В двух кварталах от нашего дома, на Невском проспекте, была студия фотографии, находилась она в подвале четырехэтажного старинного здания. Витрина студии была почти на уровне земли, но окно было большое, и в окне этом выставлялась только одна фотография. Вот от этого лица я не мог отвезти глаз. Помните биографию Александра Грина – он тоже полюбил женщину, фотографию которой увидел в витрине. Описать лицо этой женщины невозможно. Его надо было видеть – тонкие черты лица, густые, волнистые волосы и глаза, глубокие, печальные, проникающие прямо в душу. Не я один любовался этой фотографией. Она как будто притягивала к себе людей – столько было в лице этой женщины одухотворенного, неземного и трагичного. Я мечтал ее найти. Но как? Зайти в фотоателье и спросить – я стеснялся, хотя и проходил мимо почти каждый день. Наконец, я уговорил моего друга сделать это за меня. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что она работает именно в этой самой фотографической мастерской. Два дня я проходил мимо, не решаясь зайти. Мужество покинуло меня, и я превратился в настоящего труса, хоть и вернулся с войны с медалями за отвагу.
Холодные, зимние сумерки медленно вечерели. На Невском кое-где зажглись уличные старые фонари, сохранившиеся еще со старых времен. Пошел мелкий, искрящийся снежок, прилипавший к фонарям. Снежинки кружились вокруг, как маленькие светлячки, пока их не отогнал порывистый ветер. Я долго шел пешком и потому изрядно замерз в своей военной шинели. Проходя мимо студии, я заметил, что в ней еще горит свет, хотя шел уже девятый час вечера. Я сбежал по маленьким, крутым ступенькам и распахнул дверь. Свет в помещении был тусклый, и я не сразу ее увидел. Она стояла ко мне спиной, перебирая или упаковывая какие-то снимки. «Здравствуйте», – сказал я, испугавшись своего собственного взволнованного голоса. Женщина обернулась, и глаза наши встретились. Они сомкнулись только на долю секунды, но я увидел в них чистый, ясный свет и тень грусти, и какую-то глубокую печаль. Что-то больно кольнуло в сердце. Я молчал. Молчала и она, все еще удивленно смотря на меня, такого позднего и неожиданного посетителя. Я хотел что-то сказать, но не знал, что нужно говорить в таких случаях. «Извините», – произнес я и без всякого объяснения, открыл дверь и, взбежав по крутым ступенькам, вышел на улицу. Глупо, не правда ли? Но я был тогда еще очень молод и не опытен. Я остановился возле витрины, задумавшись. К моему удивлению, я вскоре услышал стук закрывающейся двери. Подняв голову, я увидел, что она стоит возле меня и улыбается.
– Чем же я вас так напугала?
Я растерялся и тут же выпалил:
– Я просто познакомиться хотел. Можно?
– Можно, – сказала она просто и протянула руку, –Марина.
Вот так мы и познакомились. В этот первый наш вечер мы долго гуляли по Невскому проспекту, потом повернули на Литейный, обошли круг и снова вышли на Невский. Расставаться не хотелось, но стало уже темно и холодно. Редкие прохожие торопились укрыться от пронизывающего, зимнего ветра. Она жила недалеко от меня, в Поварском переулке, и я проводил ее домой. Казалось бы простая, банальная история любви двух одиноких людей, переживших войну и потери. Но не торопитесь с выводами. Ведь любые чувства и обстоятельства имеют разные оттенки. Обстоятельства…. Какое ужасное слово.… В нем содержится столько всяких оттенков и значений, – он долго молчал, устремив взгляд на гаснущую поверхность озера. Наконец, собравшись с мыслями, продолжал.
– Марина была замужем. Сейчас, вспоминая каждую деталь наших встреч, я думаю, что недостаточно понимал ее, не пытался понять. Муж ее в то время работал директором какого-то военного завода в Минске, и виделись они очень редко. Она вышла замуж не по любви, еще до войны, когда не было ей и 18 лет. Отец настоял – или он, или уходи, я, мол, тебе больше не отец. Во время войны родился сын, родился мертвым. Мы встречались уже почти год. Последнее время я заметил, что Марина часто глухо покашливала, на все мои просьбы обратиться к врачу, только отмалчивалась. Я умолял ее разойтись с мужем. Она обещала, только не говорила когда. Как-то зайдя к ней в студию, я увидел его – невысокого роста, немного лысоватый, с хорошей доброй улыбкой и пухлыми, как у ребенка губами. Если бы вы только видели, какими глазами смотрел он на Марину. Меня охватило дикое чувство ревности. Я понял в эту самую секунду, что женщина, которую я любил, не принадлежала мне. Она могла исчезнуть из моей жизни в любую минуту. Больше всего было обидно, почему она не сказала мне о приезде мужа, почему скрыла? Я повернулся и выбежал из студии. Всю бессонную ночь я думал о Марине, о наших отношениях, и решил не видеть ее, пока она сама меня не позовет или расстанется с мужем. Я данное себе слово сдержал и целую неделю выдерживал характер, неся с достоинством свою, так называемую «гордость». Но выдержать больше недели я не смог. Возвращаясь в пятницу вечером с занятий, я увидел в ее лаборатории тот же едва мерцающий свет. Постояв несколько минут в раздумье, я сбежал по крутым ступенькам и распахнул дверь, столкнувшись в дверях с незнакомым мужчиной в больших, толстых очках. Я был ошеломлен.
– А где Марина? – почти прокричал я, разочарованно глядя на этого толстого, незнакомого человека с желчной ухмылкой.
– Она здесь больше не работает. «Я вместо нее», –сказал он неприятным, как мне показалось, даже писклявым голосом, глядя на меня через толстые стекла очков.
Я был раздосадован.
– А как я могу ее найти? – почти прохрипел я.
– Помочь не могу, молодой человек, — ответил он уже более дружелюбно, — если адрес знаете, попытайтесь найти ее дома.
Я выбежал из студии расстроенный. Неужели она уехала с мужем? На звонок в ее квартире долго никто не открывал, пока, наконец, не выползла маленькая, сгорбленная старушка.
– Нет здесь такой, не живет, – сообщила старушка недовольным, разбуженным голосом и захлопнула дверь.
Прошел месяц, я метался, я ждал…. Я надеялся, что она вернется.… И, наконец, только через два месяца я получил от нее письмо в конверте без обратного адреса. Она писала, что была больна, почти при смерти, что у нее нашли туберкулез, и муж увез ее на лечение в Крым. Просила не искать… забыть. Писала, что будет всегда помнить и любить…. Я перечитывал ее письмо каждый день, пытаясь найти между строк ответ.… Если любила, почему уехала, почему не сказала, что тяжело больна. Тетушка моя видела мои страдания и, не выдержав, села как-то рядом, взяла за руку, я и рассказал ей все. Она долго молчала, а потом, вытерев рукой вдруг скатившуюся слезу, сказала:
– Я ведь тоже потеряла любимого человека. Расстрелян он был немцами еще в 42-м. Понимаю, как тяжело терять. А почему потерял ее – отвечу – оба вы были слишком гордые. Не хотела она говорить тебе о своей болезни, боялась, что не поймешь и бросишь, а мужу доверилась, вот он ее и увез лечиться. Спас он ее, и потому она с ним и осталась. Видно, человек был хороший. Да, ведь и ты, увидев ее с ним, исчез. Гордость и ревность победили любовь. Может быть, она ждала…. Кто теперь знает…
Он замолчал. Молчала и я.… Почему-то вспомнилась мама, всегда молчаливая, сосредоточенная и грустная. Уже десять лет, как не стало ее… угасла она медленно… было больное сердце.
– Я ведь так никогда и не женился. Все ее искал…
Он неожиданно достал толстый бумажник, вытащил старую, потертую фотографию и протянул мне. На этом выцветшем, коричневом снимке он стоял под высоким деревом в форме военного летчика, лицо серьезное, задумчивое. А рядом стояла тоненькая девушка в длинном, цветном сарафане, счастливая и улыбающаяся. Летчик смотрел прямо в камеру, обнимая ее одной рукой за талию. На другой стороне была надпись «Ленинград, 1947 год».
Я узнала ее сразу…. Мама всегда бережно хранила этот снимок в альбоме с другими, дорогими ее сердцу старыми фотографиями. Здесь была другая мама – веселая, молодая, святящаяся изнутри счастьем. Мужчина мало изменился – то же благородство в лице, глубина взгляда и доброта.
Я думала о маме, о ее судьбе. Почему я так мало знала о ее прошлом? Наверное, потому, что мама никогда ничего о себе не рассказывала. Она редко улыбалась, и на ее прекрасном и загадочном лице лежала печать постоянной грусти. Была она не только красива, но и талантлива. После ее смерти я нашла в ящике письменного стола тетрадку ее неопубликованных стихов. На обложке стояло посвящение – всего две буквы «А. П.». Я перебрала в голове всех наших знакомых, но никого с такими инициалами найти не могла. Помню, что на все мои вопросы мама отвечала: «Не спрашивай… это мой секрет.… У каждого человека должна быть в жизни своя маленькая тайна».
Я задумалась, а когда снова обернулась к незнакомцу, его уже не было рядом…. Он медленно спускался по тропинке к озеру – высокий, прямой, он шел, опустив голову, видимо, о чем-то думая. Солнце почти опустилось за горизонт, высвечивая на поверхности воды розовыми и желтыми лучами длинную, узкую дорожку. Заходящее солнце слепило глаза, и мне казалось, что он идет по этой странно освещенной дороге куда-то за горизонт, в бесконечность, унося с собой ту маленькую тайну, которую так глубоко хранил все эти годы…
Елена ДУБРОВИНА, Филадельфия
Примечания:
1 Извините за беспокойство. Все скамейки уже заняты. Надеюсь, что вы не возражаете.
2 Слишком жарко.
|
|
2022-2023-ДУБРОВИНА, Елена. Маленькая тайна.
Ирина ЧАЙКОВСКАЯ
Предположения
Рассказ
А вот я интересуюсь, вы чужую судьбу никогда не придумывали? В смысле, чтобы высказать предположение...Ну, хоть судьбу ваших соседей? Таких, чтобы не очень близких, скажем, через три дома? Не предполагали, что у них случилось, скажем, что-то не совсем хорошее? Вроде бы женщина одна, и на коляске, а его, мужа то есть, нет и детей не видно… не случилось ли чего? Ну, предположим, нечто вполне житейское, – ссора, она на него обиделась, хлопнула дверью и на своей коляске отбыла к себе, в наши края, а он с детьми, остался у ее родителей, в Вирджинии… а как иначе?
Что еще можно предположить, если мы увидели ее, одну и на коляске, в промозглую январскую ночь, когда совершали свой вечерний прогулочный круг до станции и обратно? Я ещё сказала мужу – какой ветрило, давай вернёмся.
И тут увидели ее на дороге, видно, она ехала из магазина – коляска вся была обвешана сумками. Наверное, покупала провизию, дома-то ничего не было, они примерно за месяц до того, уезжали надолго, к ее родителям, в Вирджинию, я даже видела большую машину, настоящий автобус, в который они погружались и погружали всякую всячину.
Она со своей коляской и двое прелестных ангелят, девочка-помельче, и мальчик, покрупнее и посерьёзнее. А девчушка – настоящая егоза. Ну и он, муж ее, – на руле. Он на вид такой славный парень, с маленькой чёрной бородкой, похож на еврея. Может, и еврей. Зовут Давид. Да вообще вся семья чудесная.
Я их помаленьку узнала и очень к ним прониклась. Она на коляске. Но такая улыбчивая, милая, словно и не переживает.
И дети… дети просто ангелы, наверное, близнецы или погодки, мальчик постарше. Но, может, и близнецы. Трудно представить, что она два раза мучилась, все же выносить ребёнка и родить – дело тяжелое. Ну, двоих сразу – еще туда-сюда. Но не по отдельности. Да и погодков. Нет, на это не всякая решится, даже и здоровая. Скорей всего, двойня, мальчик и девочка, близнецы. Ангелята настоящие. Нет у меня самой внуков, вот я на чужих и радуюсь.
Так о чем я? Ну да. Увидели ночью темной, холодной и ветреной, в январе месяце. Едет по дороге на своей коляске. Я даже не сразу сообразила, что это она. А она нам издалека улыбается. Улыбчивая. Мы уже года три как знакомы. Я как-то увидела, летом было дело, едет молодая женщина на коляске, а с одного и с другого боку девочка и мальчик, ангелята. Я даже руками всплеснула. Говорю, естественно, по-английски. Вот у вас какое счастье, двойное. Как же ваших деток зовут?
Детишки промолчали. А она с улыбкой такой хорошей мне их представила. Это, говорит, Синди, а это Натан. А меня, говорит, зовут Сара. Ну точно еврейская семья по именам. Мужа я после узнала, черненький, симпатичный из себя, и тоже с еврейским имечком – Давид.
Но я про первую встречу. Вот она мне всех представила, ну и я назвалась. Найс, говорю, ту мит ю, меня зовут Алина, по-вашему, Элин. И будем знакомы. Я тут неподалёку живу, мы с вами соседи через три дома. Подождите меня минуточку, пожалуйста. И побежала к себе, благо они мне встретились прямо возле нашего дома.
А мы как раз в то утро, как сейчас помню, хорошее было июльское утро, не жаркое, так вот, мы тем утром на ферму ездили – и привезли целую корзину персиков. Очень я их люблю. И как только поспевают, мы сразу по воскресеньям начинаем ездить на эту персиковую ферму. И вот вынесла я три персика, им всем троим по персику. Мужа ее я тогда ещё не знала. Они так застенчиво их взяли. Меня потом все муж ругал, что я американцам персики вынесла. Не принято у них, говорит. Они, говорит, выбросят твои персики, у них такое, чтоб незнакомый что-то давал из еды, не принято, да хоть и знакомый. Не принято и все. А я не верю, не то, чтобы совсем не верю, но сомневаюсь. Ну почему бы персик не взять, хотя бы и из чужих рук?
Короче, так мы познакомились. А там уж и вовсю стали здороваться. Увижу ее, на коляске едущую – здравствуй, Сара.
Она мне в ответ улыбнётся – улыбка такая у неё светлая – и в ответ: здравствуй, Элин! Я ей – хороший сегодня день. Она – прекрасный! А я ей на это: гуд вишес твоей семье, Синдечке, Натанчику и Давиду. Хорошо общались, по-соседски, по-человечески.
Ну вот, я к тому веду, что как увидела ее ночью, одну, в коляске, увешанной сумками с провизией, сердце у меня торкнулось. Да, ещё такой момент. Она нам прокричала – ветер был сильный – приходилось кричать, чтобы тебя услышали, так вот, прокричала она, что дети остались в Вирджинии, а она вернулась… Про Давида ничего не сказала.
А на следующий день я специально сбегала посмотреть на ихний дом. Машины во дворе нет. Небось, она на специальной машине вернулась, которая для инвалидов… тьфу, слово какое поганое, не для неё, хотя она и на коляске… в общем поняла я, что одна она вернулась, без мужа и без деток. И представила себе, как это могло получиться. Как он мог одну ее отпустить? В пустой дом, без корки хлеба и, чтоб зимой без них дни и ночи коротать. Это что же получается? Женщину на коляске одну бросить? Может ли такое быть?
И вот я подумала: значит, она в такой кондиции была, что не могла остаться. Обиделась. Вы думаете, что я стерплю? Что инвалид, значит, можете издеваться сколь хотите? Ан нет, уеду, даже от своих родителей, от детишек-ангелят, а главное – от тебя, дурень ты стоеросовый, дубина. Можно ли женщину до такого доводить? И вот она ему сказала, даже крикнула – не ездий со мной, ты мне не нужен, никто мне не нужен, сама без вас обойдусь. Вызвала инвалидную машину – и была такова. А, каково?
Я когда мужу этот поворот рассказала, он посмеялся. Все ты придумываешь, говорит, у тебя всегда мужья во всем виноваты. А чтобы своё объяснение дать – кишка тонка, не способен на долгое размышление. Все делает по команде, хоть начальника, хоть моей.
Чтобы задуматься о судьбе человеческой – это ни-ни. Вот и войну украинскую оправдывает. Говорит – там наверху лучше нас все знают. Эх, ну да ладно... по этому поводу я тоже много чего предполагаю. Короче, муж мой говорит – это, говорит, твои женские домыслы. А как же ты иначе объяснишь, что человек, женщина на коляске, неделю целую одна живет? Я проследила. Мы теперь когда с прогулки вечерней возвращаемся, – муж сразу домой, а я специально на три дома дальше иду, к их домику. И вижу – огонь в окне горит. Сидит там, бедняжка, одна. И машины ихней нет во дворе. Значит, Давид не с ней, а где-то там, в Вирджинии.
А через неделю – утром дело было – вижу: стоит ихняя машина, вернулся. Ну, думаю, авось помирятся. Выдержала она характер, да и он дурачок, нет, чтобы воспротивиться такому ее решению, успокоить, уладить конфликт, а он, дурень – смирно сидел, только через неделю пожаловал. Это какой же характер должен быть у человека. Или какая жестокость. Жена сидит одна- одинешенька, беспомощная на коляске. А ты отдыхаешь в Вирджинии. Все они, мужики, такие.
Вот и на этой проклятой войне, нет, чтобы головой подумать, зачем грабить, убивать мирное население? Что вам эти украинцы такого сделали, что вы как фашисты? Но нет, они на шаг от команды не отойдут. Велено убивать – они и убивают. А что самих могут убить – почему-то в дурную голову не приходит. Ну да ладно. Я на эту тему еще много могу распространяться, сейчас о другом.
Дня через два вижу – и деток привёз. Утречком, когда я мимо пробегала – не было на месте машины, а ближе к вечеру – погода такая отличная, дай думаю, прошвырнусь, – вышла прошвырнуться – и прямиком к ихнему домику.
Смотрю: возле ихнего дома стоит коляска, а Сара-то наша подле коляски на своих ножках, за коляску только руками держится. А слева и справа – ангелята – Синдечка и Натанчик, бегают как угорелые, того и гляди мамку с ног собьют. Она меня увидела, улыбнулась по-своему, светло, и рукой мне помахала.
Пожалела я тогда, что не было у меня с собой для них гостинчика. В следующий раз нужно с собой носить, апельсинчиков-мандаринчиков-яблочек, хоть и не с фермы, все же зима, но органического производства, мужу-то все равно, а я за этим слежу.
И вот я по новой стала думать: может, она ту неделю, что одна была, упражнялась, как с коляски вставать? Чтобы не мешал никто? Уехала для упражнений. А ещё может быть, средство какое-то испытывала, типа лекарства. Чтобы, когда семья вернется, – им продемонстрировать: вот я уже на ногах стою. А? Насчет лекарства я не случайно подумала. У них перед домом табличка висит: «Мы верим в науку».
Мне раньше-то казалось, к чему эта табличка, что в ней, в этой науке, какая польза для человека? Но в разрезе моих новых предположений… польза есть.
Очень большая польза. Человек, можно сказать, для жизни возродился. Вы-то хотя бы мне верите? А то муж все одно твердит: все это твои женские штучки. Все ты придумываешь. Была-дескать она не одна все это время, а с мужем, просто он рано уезжал на работу – вот ты и не видела его машины. Хорошо. А к вечеру куда машина могла деваться? Если он с работы возвращался? Вот у мужчин всегда так: никогда мысль до конца не доведут. А считают себя нас, женщин, умнее. Ну что ты, говорит, каждый час туда бегаешь? Чего ты там потеряла? Ну разве объяснишь, если человек бессердечный, или даже не бессердечный, а просто бесчувственный, разучился чужой беде сострадать? Разве втолкуешь ему? А я... ну да, бегаю туда на ихний домик взглянуть. Машина на месте, все в порядке. Она не одна, Давид при ней, и ангелята.
Я словно вторую жизнь живу – с этой Сарой. Все жду, когда она ногами своими начнет ходить...
Загадала – и Богу молюсь, честное слово. Сначала за наших ребят и за украинских, тех, что пали в этой войне проклятой, и чтоб она поскорее кончилась. А потом и за нее, за Сару, чтобы Господь дал ей излечение. А вы говорите, предположения...
Ирина ЧАЙКОВСКАЯ, шт. Мэриленд
|
|
2022-2023-ЧАЙКОВСКАЯ, Ирина. Предположения.
Ирина ЧАЙКОВСКАЯ
Предположения
Рассказ
А вот я интересуюсь, вы чужую судьбу никогда не придумывали? В смысле, чтобы высказать предположение...Ну, хоть судьбу ваших соседей? Таких, чтобы не очень близких, скажем, через три дома? Не предполагали, что у них случилось, скажем, что-то не совсем хорошее? Вроде бы женщина одна, и на коляске, а его, мужа то есть, нет и детей не видно… не случилось ли чего? Ну, предположим, нечто вполне житейское, – ссора, она на него обиделась, хлопнула дверью и на своей коляске отбыла к себе, в наши края, а он с детьми, остался у ее родителей, в Вирджинии… а как иначе?
Что еще можно предположить, если мы увидели ее, одну и на коляске, в промозглую январскую ночь, когда совершали свой вечерний прогулочный круг до станции и обратно? Я ещё сказала мужу – какой ветрило, давай вернёмся.
И тут увидели ее на дороге, видно, она ехала из магазина – коляска вся была обвешана сумками. Наверное, покупала провизию, дома-то ничего не было, они примерно за месяц до того, уезжали надолго, к ее родителям, в Вирджинию, я даже видела большую машину, настоящий автобус, в который они погружались и погружали всякую всячину.
Она со своей коляской и двое прелестных ангелят, девочка-помельче, и мальчик, покрупнее и посерьёзнее. А девчушка – настоящая егоза. Ну и он, муж ее, – на руле. Он на вид такой славный парень, с маленькой чёрной бородкой, похож на еврея. Может, и еврей. Зовут Давид. Да вообще вся семья чудесная.
Я их помаленьку узнала и очень к ним прониклась. Она на коляске. Но такая улыбчивая, милая, словно и не переживает.
И дети… дети просто ангелы, наверное, близнецы или погодки, мальчик постарше. Но, может, и близнецы. Трудно представить, что она два раза мучилась, все же выносить ребёнка и родить – дело тяжелое. Ну, двоих сразу – еще туда-сюда. Но не по отдельности. Да и погодков. Нет, на это не всякая решится, даже и здоровая. Скорей всего, двойня, мальчик и девочка, близнецы. Ангелята настоящие. Нет у меня самой внуков, вот я на чужих и радуюсь.
Так о чем я? Ну да. Увидели ночью темной, холодной и ветреной, в январе месяце. Едет по дороге на своей коляске. Я даже не сразу сообразила, что это она. А она нам издалека улыбается. Улыбчивая. Мы уже года три как знакомы. Я как-то увидела, летом было дело, едет молодая женщина на коляске, а с одного и с другого боку девочка и мальчик, ангелята. Я даже руками всплеснула. Говорю, естественно, по-английски. Вот у вас какое счастье, двойное. Как же ваших деток зовут?
Детишки промолчали. А она с улыбкой такой хорошей мне их представила. Это, говорит, Синди, а это Натан. А меня, говорит, зовут Сара. Ну точно еврейская семья по именам. Мужа я после узнала, черненький, симпатичный из себя, и тоже с еврейским имечком – Давид.
Но я про первую встречу. Вот она мне всех представила, ну и я назвалась. Найс, говорю, ту мит ю, меня зовут Алина, по-вашему, Элин. И будем знакомы. Я тут неподалёку живу, мы с вами соседи через три дома. Подождите меня минуточку, пожалуйста. И побежала к себе, благо они мне встретились прямо возле нашего дома.
А мы как раз в то утро, как сейчас помню, хорошее было июльское утро, не жаркое, так вот, мы тем утром на ферму ездили – и привезли целую корзину персиков. Очень я их люблю. И как только поспевают, мы сразу по воскресеньям начинаем ездить на эту персиковую ферму. И вот вынесла я три персика, им всем троим по персику. Мужа ее я тогда ещё не знала. Они так застенчиво их взяли. Меня потом все муж ругал, что я американцам персики вынесла. Не принято у них, говорит. Они, говорит, выбросят твои персики, у них такое, чтоб незнакомый что-то давал из еды, не принято, да хоть и знакомый. Не принято и все. А я не верю, не то, чтобы совсем не верю, но сомневаюсь. Ну почему бы персик не взять, хотя бы и из чужих рук?
Короче, так мы познакомились. А там уж и вовсю стали здороваться. Увижу ее, на коляске едущую – здравствуй, Сара.
Она мне в ответ улыбнётся – улыбка такая у неё светлая – и в ответ: здравствуй, Элин! Я ей – хороший сегодня день. Она – прекрасный! А я ей на это: гуд вишес твоей семье, Синдечке, Натанчику и Давиду. Хорошо общались, по-соседски, по-человечески.
Ну вот, я к тому веду, что как увидела ее ночью, одну, в коляске, увешанной сумками с провизией, сердце у меня торкнулось. Да, ещё такой момент. Она нам прокричала – ветер был сильный – приходилось кричать, чтобы тебя услышали, так вот, прокричала она, что дети остались в Вирджинии, а она вернулась… Про Давида ничего не сказала.
А на следующий день я специально сбегала посмотреть на ихний дом. Машины во дворе нет. Небось, она на специальной машине вернулась, которая для инвалидов… тьфу, слово какое поганое, не для неё, хотя она и на коляске… в общем поняла я, что одна она вернулась, без мужа и без деток. И представила себе, как это могло получиться. Как он мог одну ее отпустить? В пустой дом, без корки хлеба и, чтоб зимой без них дни и ночи коротать. Это что же получается? Женщину на коляске одну бросить? Может ли такое быть?
И вот я подумала: значит, она в такой кондиции была, что не могла остаться. Обиделась. Вы думаете, что я стерплю? Что инвалид, значит, можете издеваться сколь хотите? Ан нет, уеду, даже от своих родителей, от детишек-ангелят, а главное – от тебя, дурень ты стоеросовый, дубина. Можно ли женщину до такого доводить? И вот она ему сказала, даже крикнула – не ездий со мной, ты мне не нужен, никто мне не нужен, сама без вас обойдусь. Вызвала инвалидную машину – и была такова. А, каково?
Я когда мужу этот поворот рассказала, он посмеялся. Все ты придумываешь, говорит, у тебя всегда мужья во всем виноваты. А чтобы своё объяснение дать – кишка тонка, не способен на долгое размышление. Все делает по команде, хоть начальника, хоть моей.
Чтобы задуматься о судьбе человеческой – это ни-ни. Вот и войну украинскую оправдывает. Говорит – там наверху лучше нас все знают. Эх, ну да ладно... по этому поводу я тоже много чего предполагаю. Короче, муж мой говорит – это, говорит, твои женские домыслы. А как же ты иначе объяснишь, что человек, женщина на коляске, неделю целую одна живет? Я проследила. Мы теперь когда с прогулки вечерней возвращаемся, – муж сразу домой, а я специально на три дома дальше иду, к их домику. И вижу – огонь в окне горит. Сидит там, бедняжка, одна. И машины ихней нет во дворе. Значит, Давид не с ней, а где-то там, в Вирджинии.
А через неделю – утром дело было – вижу: стоит ихняя машина, вернулся. Ну, думаю, авось помирятся. Выдержала она характер, да и он дурачок, нет, чтобы воспротивиться такому ее решению, успокоить, уладить конфликт, а он, дурень – смирно сидел, только через неделю пожаловал. Это какой же характер должен быть у человека. Или какая жестокость. Жена сидит одна- одинешенька, беспомощная на коляске. А ты отдыхаешь в Вирджинии. Все они, мужики, такие.
Вот и на этой проклятой войне, нет, чтобы головой подумать, зачем грабить, убивать мирное население? Что вам эти украинцы такого сделали, что вы как фашисты? Но нет, они на шаг от команды не отойдут. Велено убивать – они и убивают. А что самих могут убить – почему-то в дурную голову не приходит. Ну да ладно. Я на эту тему еще много могу распространяться, сейчас о другом.
Дня через два вижу – и деток привёз. Утречком, когда я мимо пробегала – не было на месте машины, а ближе к вечеру – погода такая отличная, дай думаю, прошвырнусь, – вышла прошвырнуться – и прямиком к ихнему домику.
Смотрю: возле ихнего дома стоит коляска, а Сара-то наша подле коляски на своих ножках, за коляску только руками держится. А слева и справа – ангелята – Синдечка и Натанчик, бегают как угорелые, того и гляди мамку с ног собьют. Она меня увидела, улыбнулась по-своему, светло, и рукой мне помахала.
Пожалела я тогда, что не было у меня с собой для них гостинчика. В следующий раз нужно с собой носить, апельсинчиков-мандаринчиков-яблочек, хоть и не с фермы, все же зима, но органического производства, мужу-то все равно, а я за этим слежу.
И вот я по новой стала думать: может, она ту неделю, что одна была, упражнялась, как с коляски вставать? Чтобы не мешал никто? Уехала для упражнений. А ещё может быть, средство какое-то испытывала, типа лекарства. Чтобы, когда семья вернется, – им продемонстрировать: вот я уже на ногах стою. А? Насчет лекарства я не случайно подумала. У них перед домом табличка висит: «Мы верим в науку».
Мне раньше-то казалось, к чему эта табличка, что в ней, в этой науке, какая польза для человека? Но в разрезе моих новых предположений… польза есть.
Очень большая польза. Человек, можно сказать, для жизни возродился. Вы-то хотя бы мне верите? А то муж все одно твердит: все это твои женские штучки. Все ты придумываешь. Была-дескать она не одна все это время, а с мужем, просто он рано уезжал на работу – вот ты и не видела его машины. Хорошо. А к вечеру куда машина могла деваться? Если он с работы возвращался? Вот у мужчин всегда так: никогда мысль до конца не доведут. А считают себя нас, женщин, умнее. Ну что ты, говорит, каждый час туда бегаешь? Чего ты там потеряла? Ну разве объяснишь, если человек бессердечный, или даже не бессердечный, а просто бесчувственный, разучился чужой беде сострадать? Разве втолкуешь ему? А я... ну да, бегаю туда на ихний домик взглянуть. Машина на месте, все в порядке. Она не одна, Давид при ней, и ангелята.
Я словно вторую жизнь живу – с этой Сарой. Все жду, когда она ногами своими начнет ходить...
Загадала – и Богу молюсь, честное слово. Сначала за наших ребят и за украинских, тех, что пали в этой войне проклятой, и чтоб она поскорее кончилась. А потом и за нее, за Сару, чтобы Господь дал ей излечение. А вы говорите, предположения...
Ирина ЧАЙКОВСКАЯ, шт. Мэриленд
|
|
2022-2023-ВОЛОДИМЕРОВА, Лариса. Память.
Лариса ВОЛОДИМЕРОВА
ПАМЯТЬ
Рассказ
Память живет по своим законам и творит, что захочет. Я не сильно на нее полагаюсь, но невольно прислушиваюсь. С ледника мне видны пологий склон, усиженный грязными овцами, и все четыре сезона, ноги в кошках царапают снег, а солнце слепит нестерпимо и быстро сжигает ресницы. Но я мысленно вовсе не здесь, а в парикмахерской на главной площади Иерусалима – название стерлось, а снаружи так же спешат следующие поколения, я вдыхаю запахи питы и слизываю зиру, включаю сигнализацию и слышу отклик машины, поворачиваю ключ зажигания и отчетливо понимаю, что мне ехать нельзя: тело, оторванное от реальности, механически соблюдает все бывшие правила и завезет не туда. Ни дорог таких, ни развязок.
Мой приятель считает, что жизнь его удалась, ведь он судит по ближнему бою: на его столе чашка дымится, раскатов грома не слышно, у него не то что войны, а пока что нету и голода. Он ловит звоночек трамвая, сосед хлопает дверью и бежит, как всегда, на работу, потом дворник железом скребет по асфальту и сгоняет к люку листву: нужно выключить новости и застыть в своем интерьере. Но упрямая память подключает воображение, ты отмахиваешься, как от пчелы, а она не меняет маршрута и жужжит тебе в ухо. Ты трясешь головой, как собака, но репей застрял в волосах, наконец ты его отлепляешь и бросаешь на спутницу, уворачивающуюся со смехом – заодно от объятий, а чай виновато остыл и подернулся тоненькой пленкой.
Я не очень-то знаю, куда приклеить воспоминание, ведь я тебя не звала, ровно наоборот: я стою над рекой и слежу, как уносит она наших мертвых и приближает живых, лупит о сваи волной и убегает обратно. Я среди вас – оставаясь на смятой траве: вот же ползет муравей, качается стебель, увеличенный близостью, – петушок-курочка. Но меня уже нет – а они продолжаются. Самое время то ли сделать гимнастику, то ли, может быть, в баню, чтобы почувствовать кожу и вернуться на землю, но листок березы от веника прилипает к окну, и вот уже свежая поросль, танцуя, кружит от верхушки на фоне легкого облачка, пробивает голубизну и порхает от ветки к стволу, а потом тихо ластится под ноги. Я наклоняюсь и срываю под корень рубчатую сыроежку, она крошится в ладонях, но запах ее остается, а я задираю лицо и гляжу, как Баталов, на карусели вершин, представляя разлуку и гибель.
На меня смотрит рысь. Зрачки ее неподвижны, а фигура напряжена, и мы мгновенье в упор глядим друг на друга, пока я соображаю, что это знак для бушменов, и что овчарка не любит, а что если наоборот, и спиной повернуться нельзя, и что быть выше ростом – а куда тут, ведь рысь давно за мной наблюдает и сгруппировалась на ветке. Я хочу предложить ей грибы и делаю жест, но она меня упреждает, и мне остается застыть, как дети играют в «замри». И тут время берет обратный отсчет, меняется его поступь и влажная пластика, искажается и расстояние, одновременно это я и путник, и зверь, на охоте и для забавы, я – это прошлое в будущем, и я знаю, чем все это кончится. Как растает ледник, чашка чая сорвется с края стола, рога трамвая слетят с проводов и повиснут – это штанговый токоприемник, и во мне его энергетика, мое движенье заклинило, я ни туда – ни сюда, коченею ночью на улице, а снежинки молча летят мне в глаза, и они так теплы и прекрасны в ореоле фонаря где-то в сквере в заброшенном городе. Я кусаю с шарфа сосульки, дробя их зубами, и потихоньку переваливаюсь на скамейку из белых реек – сначала ползут мои варежки, затем шапка с помпоном и расхристанный воротник, и вот уж коленка в шароварах; я уменьшаюсь до размера ребенка, галошка застряла в сугробе, но валенок еще кое-как держится, и мне остается заплакать.
У нас в Америке океан дотягивается, пока ты отдыхаешь, и до крана дома на кухне, и до грибного дождя, когда бабушка тычет палкой и поднимает травинки – посмотри, какая грибница. Я ее раньше нашла и привела сюда бабушку, чтобы она удивилась и воскликнула, какая удачная осень. Паутина летает, перенося пауков, а мне снова хочется спать, забравшись на руки к папе, но, наверное, у меня папы нет – или я приемный ребенок, меня все не любят, не замечают и бросили. Бабушка трогает лоб, у меня он пылает, и я долго гляжу на огонь в открытой дверце печи, а потом улетаю.
Может быть, это Болгария. Я на параплане над морем, но меня относит встречным потоком воздуха, светлое дно сначала сменяется темнеющими островами, затем рябь набегает и становится чернильной волной, ветер злится и рвет веревки, в меня тычут пальцами с пляжа, спасатели заметались, но я вспоминаю, как в «Трех толстяках» я летала на связке шаров, поднявшись из торта, и все это мне так знакомо. Тибул где-то рядом, а Просперо уже расколол свои цепи и освободил арестантов, а мне нужно чуть-чуть подождать. Я снижаюсь на горизонт и хочу спрыгнуть на кромку, но он снова отодвигается, мальки убегают в испуге, и я погружаюсь в ту черно-зеленую зыбь, обдающую холодом, за которой кончается время.
Мне не ясно, как жить, когда в эту секунду пытают ребенка. Старик затихает от голода, и собака, свернувшись, застывает навеки от ран, и солдат бросается в бой, и всё это одновременно. Я разглядываю свои руки, и все линии жизни – мои.
Только перенаправить энергию, закачать паруса, сдвинуть снежные тучи в пустыню, напоить заключенного в карцере и прилипшую мелкую ракушку на другой стороне земного шара под микроскопом. Но я уже далеко: это память швыряет, как хочет, туда и обратно, я протягиваю к тебе руки – но оказалось, к себе.
Я беру тебя на руки и укачиваю под колыбельную, и на звуки мелодии собирается наша семья под оранжевым абажуром.
И это уже навсегда.
Лариса ВОЛОДИМЕРОВА, Амстердам, Нидерланды
|
|
2022-2023-ГОЛЛЕРБАХ, Сергей. К 100-летию со дня рождения(1923-2021)
К 100-летию со дня рождения
Сергей Голлербах за работой в художественной мастерской
Сергей Львович Голлербах (англ. Serge Hollerbach; 1 ноября 1923, Детское Село – 19 февраля 2021, Нью-Йорк) – американский живописец, график, художественный критик и литератор российского происхождения. Родился в семье инженера завода имени Козицкого Льва Фёдоровича Голлербаха (1887–1943) и учительницы Людмилы Алексеевны Голлербах (урождённой Агаповой). Отец был участником Гражданской войны, служил в Управлении инспектора радиотелеграфа Красной армии[3]. Мать создала в Детском Селе коллектив владельцев служебных собак для охраны колхозов и службы в Красной Армии, умерла в 1980 году в Нью-Йорке.
Начал брать уроки рисования в изостудии Воронежского Дома пионеров, куда в 1935 году были сосланы его родители. Семья вернулась домой в 1938 году. В январе 1941 года поступил в среднюю художественную школу при Ленинградском институте живописи, скульптуры и архитектуры.
В 1942 году был вывезен с матерью немцами из оккупированного пригорода Ленинграда на работы в Германию. В 1945 году оказался в американской оккупационной зоне и отказался вернуться в СССР].
С 1946 по 1949 год учился в Мюнхенской академии художеств вместе со многими русскими художниками.
В 1949 году получил американскую визу и переехал в США, поселился в Нью-Йорке, где с тех пор жил и работал. Работы находятся в собраниях:
Государственная Третьяковская галерея, Москва.
Государственный Русский музей, Санкт-Петербург.
Научно-исследовательский музей Российской Академии художеств, Санкт-Петербург.
Воронежский областной художественный музей
им. И. Н. Крамского, Воронеж.
Нижегородский государственный художественный музей, Нижний Новгород.
Дом русского зарубежья имени Александра Солженицына, Москва.
РАССКАЗЫ ИЗ НЬЮ-ЙОРКСКОГО БЛОКНОТА
РУССКИЙ БРОДВЕЙ
«Бродвей» по-русски означает «широкая улица». Она начинается в южной части острова Манхэттен и подымается на многие километры на север, продолжаясь в городке Йонкерс. Название «Бродвей» было мне известно ещё в России. Читая «Вешние воды» Тургенева, я узнал, что брошенная Саниным итальянка Джемма эмигрировала в Америку и поселилась на Бродвее. Селились и продолжают селиться там русские эмигранты всех волн. Конечно, не только на самом Бродвее, но и на прилегающих к нему улицах.
Русским Бродвеем можно было считать район, начинающийся на 60-х и заканчивающийся на 180-х улицах. В нём и насчитывались отдельные оазисы русской жизни в Нью-Йорке. Об одном таком оазисе на поперечной Бродвею улице я хочу рассказать. Там я снял свою первую квартиру.
Дом под номером 16 Вест 109 улица оказался наполовину заселенным русскими. Он был в шесть этажей, без лифта и, конечно, с пожарными лестницами по фасаду, то есть снаружи. Рядом с нашей квартирой была квартира доктора Владимира Михайловича Иляхинского из Таганрога. С супругами в квартире жили двое взрослых детей – сын Вячеслав и дочь Ира. Со Славой я быстро подружился, так как он, как и я, был начинающим художником. В отличие от нас, реалистов, его тянуло к абстрактному искусству.
Напротив, на той же площадке пятого этажа проживал священник о. Александр Киселев с матушкой Каллистой, сыном Алексеем и дочерью Милицей. Родом он был из Эстонии, после войны оказался в Мюнхене, где основал церковь св. Серафима Саровского и Дом Милосердный
самаритянин. В Нью-Йорке эта церковь находилась в доме на 108-й улице, а на верхнем этаже дома располагался Зал имени Рахманинов. Этот зал стал одним из центров культурной жизни в Нью-Йорке.
Этажом ниже проживал доктор Вира-Виссарионов, а ещё
ниже – артисты цирка, иллюзионисты по фамилии Черни. Госпожу Черни муж клал в ящик и распиливал пополам. На самом верхнем этаже некоторое время проживал молодой священник Слободской. В доме рядом, ближе к Центральному парку, поселились молодожены Алеша и Таня Ретивовы. Алеша, родившийся в Чехословакии, со стороны матери был внуком писателя Евгения Чирикова. Таня, дочь инженера Андрея Львовича Киршнера, пережила блокаду Ленинграда. Отец, получив хорошую должность в Нью-Йорке, на свои деньги поддерживал организованный здесь Русский театр.
Семья Ретивовых стала моими большими друзьями.
В их доме я познакомился с художником-сценографом Владимиром Одиноковым. Много старше нас, он стал профессионалом ещё в СССР, в Нью-Йорке заведовал впоследствии всеми сценическими мастерскими оперы Метрополитен, работал вместе с известным художником Евгением Берманом, тоже уроженцем России, и встречался с Марком Шагалом. Известные полотна Шагала, украшающие по сей день стеклянный фасад оперы Метрополитен в Манхэттене, на самом деле написаны Володей, по эскизам именитого художника. Несколько позже на этой же улице снял квартиру Юра Бобрицкий, с женой Ильзой и маленькой дочерью Аленушкой. Там я познакомился с его двоюродным братом Владимиром Бобрицким, известным художником-графиком, работавшим под именем Бобри. Он прекрасно играл на гитаре, возглавлял нью-йоркский филиал Общества классической гитары и дружил со знаменитым Андресом Сеговия. Мне рассказывали потом о трагической смерти Бобри в очень пожилом уже возрасте. В загородном доме, где он жил, случился пожар. Он с женой успел выйти, но вспомнил, что в доме осталась его любимая гитара. Он бросился ее спасать, но назад уже не вернулся…
СЛУЧАЙНЫЕ ВСТРЕЧИ И НАБЛЮДЕНИЯ
В жизни каждого человека бывают случайные встречи, которые ни в какой мере не влияют на его судьбу, но их приятно вспомнить, в особенности если это были встречи с интересными или знаменитыми людьми. Упоминаешь их не для того чтобы «набить себе цену», а просто из радости, что в жизни ты коснулся их. Расскажу о нескольких таких встречах.
Встретил я один раз двух знаменитых актёров. У Володи Одинокова, управляющего сценическими мастерскими оперы Метрополитен, была большая квартира, где он изредка принимал гостей. В опере в тот год ставили «Кармен», и в постановщики пригласили знаменитого французского актёра и мима Жана Луи Барро. У Володи в этот вечер собралось много гостей, в большинстве своём русских. Неожиданно открылась дверь и вошёл Барро вместе с французским сценографом, имя которого вспомнить сейчас не могу.
Барро был маленького роста, с лицом, испещрённым морщинами, но живым и выразительным. По-английски он почти не говорил, мы же плохо знали французский. Это не помешало нам восторженно его приветствовать и изъясняться с ним жестами. Мне посчастливилось выпить с ним маленькую рюмочку, причём Барро сказал мне: «На здоровье!». С английским актёром Дереком Джакоби я встретился несколькими годами позже в загородном доме семьи Завойко. Актриса Ася Дубровская, родившаяся в Литве, пригласила литовского режиссёра Йонаса Юрасиса для постановки пьесы Николая Эрдмана «Самоубийца». Главную роль исполнял Джакоби. Я видел этого актёра по телевидению в серии фильма «Я, Клавдий». В жизни он оказался гораздо моложе. «В фильме я носил маску», – пояснил он. Джакоби вскоре стал «душой общества», великолепно передразнивая акцент британской аристократии. Фамилия Якоби (так она пишется по-русски) была мне знакома. Со слов моей матери я знал, что до революции в Царском Селе жила семья Якоби, видного адвоката или даже сенатора. С двумя его дочерями на несколько лет старше неё, Елизаветой и Анастасией, моя мать дружила. Про них в те времена говорили: «Девушки Якоби ведут себя совершенно неприлично, они не носят корсетов и играют в теннис!».
Эти девушки, уже в преклонном возрасте, жили в Нью-Йорке, и мы с матерью часто навещали их. Анастасия Николаевна, в замужестве Армадерова, уже овдовела, Елизавета Николаевна никогда замужем не была. В советское время они работали в ленинградском Эрмитаже, и их называли «эрмитажными старушками».
Обе сестры очень гордились тем, что для фильма «Дубровский» им удалось по старым литографиям узнать, какие подтяжки мог носить герой фильма. С тёплым чувством вспоминаю этих милых, оставшихся очень старорежимными, царскоселок. Их племянница, моя добрая знакомая Людмила Сергеевна Оболенская-Флам, живущая в Вашингтоне, рассказала мне как-то, что Анастасия Николаевна, бывшая замужем, говорила: «Книгу Набокова "Лолита" Лизе читать не следует». Но Елизавета Николаевна тайком от сестры книгу всё же прочла.
Сестры Якоби похоронены на кладбище монастыря Ново-Дивеево, к северу от Нью-Йорка, где покоятся почти все старые русские жители этого города.
Упомянув фамилию Оболенских, хочу сразу же сказать, что это очень многочисленный княжеский род. Некоторые его представители говорили даже: «Мы не род, а народ». Помимо Людмилы Сергеевны Оболенской и её первого, ныне покойного мужа Валерьяна, я встретил в свое время еще двух Оболенских. С одним из них я кратко познакомился не в Нью-Йорке, а во Флоренции в 1963 году. В галерее Уффици я заметил небольшую группу русских туристов. То были еще суровые советские времена, и советских граждан можно было легко отличить по одежде и дешевым фотоаппаратам в руках. Группу вел пожилой человек, объяснявший им картины и прекрасно произносивший итальянские имена художников Возрождения. У меня возникла мысль присоединиться к группе, но я решил, что этим могу смутить их, и пошел дальше. На другой день на улице я вдруг заметил этого старого гида и решил познакомиться с ним. «Оболенский», – ответил он, когда я ему представился. Николай Алексеевич (так, кажется, звали его) оказался старым эмигрантом. «Живу в старческом доме в Турине, – сказал он мне, – но когда приезжает группа из Советского Союза, меня вызывают». Прекрасно знавший Флоренцию, Оболенский дал мне несколько ценных советов о том, что следует обязательно посмотреть в этом замечательном городе. Он сказал мне также, что его сын живет в Америке и работает в Госдепартаменте в Вашингтоне. Мне сказали потом, что он, в конце концов, переехал к сыну и скончался уже здесь, в Америке. С Флоренцией связана у меня еще одна встреча, тоже краткая. Перед тем как ехать в Италию, я провел несколько дней в Париже, где мне дали имя православного священника, у которого во Флоренции был небольшой приход.
Отец Савва Тищенко, как его звали, встретил меня очень радушно. Приход его действительно был очень маленький – две старушки и греческий мальчик. На воскресной службе я оказался четвертым в довольно большой церкви, выстроенной, кажется, в конце ХIX века, когда во Флоренции жило достаточное число русских. Я вспомнил, что мне говорили в Париже: отец Савва, образованный человек, в прошлом офицер, был «выслан» во Флоренцию за свой острый язык. В этом я быстро убедился, когда, высказав желание посетить Грецию, услышал: «Мой друг, знайте, что древних эллинов давно уже нет, вместо них там гнусная смесь турок и болгар». Узнав от меня, что недавно скончалась супруга известного профессора Федора Степуна, лекции которого о Достоевском я слушал в Мюнхене в1948 году, отец Савва, вздохнув, произнёс: «А кто ему теперь будет завивать кудри перед лекциями? Ведь супруга его всегда завивала их щипцами». Наконец, когда я сказал, что знаком с Ниной Георгиевной Федотовой, в замужестве Рожанковской, отец Савва сказал: «Федотов с его "Новым градом" и вся вообще либеральная русская интеллигенция – бомбометатели! Им взрывать все хочется!». Я не возражал и, съев несколько спелых фиг прямо с фигового дерева в садике приходского дома, отправился в Париж, откуда полетел обратно в Нью-Йорк.
За день до отлета я решил посетить Собор Парижской Богоматери. К моему удивлению, я увидел перед собором громадную толпу народа и много вооруженной охраны. Спросив, в чем дело, я узнал, что в соборе будет отслужена месса по недавно скончавшемуся Папе Павлу VI. Я увидел также людей в белых плащах с большим мальтийским крестом на них, то были мальтийские рыцари, о которых я только читал. Заметил я также у самого входа в собор голову возвышающегося над всеми человека, вернее, его большую лысину, – то был президент Франции Шарль де Голль.
Много лет спустя в Нью-Йорке я познакомился с Еленой Георгиевной и Александром Петровичем Оболенскими, уже немолодой парой. Александр Петрович, эмигрант из Франции, преподавал французский язык в Нью-Йоркском университете (NYU); Елена Георгиевна была большой любительницей балета и лично хорошо знала Рудольфа Нуреева. Именно от нее я впервые узнал, что знаменитый танцор тяжело болен. В последние годы жизни Нуреев попробовал свои силы в кино, сыграв главную роль в фильме «Рудольф Валентино». Когда-то идол американской публики, он исполнил также комический танец с Мисс Пигги, карикатурным персонажем «Свинушка», и даже взял на себя роль сиамского короля в музыкальной комедии «Король и я», пользовавшейся в свое время большим успехом в американских театрах. Роль короля исполнял тогда русско-американский актер Юл Бриннер. Новая и очень скромная постановка этой комедии состоялась в небольшом театре города Стэмфорд в штате Коннектикут, к северу от Нью-Йорка. Елена Георгиевна и я поехали туда и, конечно, зрелище было очень грустное. Рудольфу Нурееву нужно было петь, но голоса у него не было. Будучи очень музыкальным человеком, он все же справился со своей ролью, да и какой голос мог иметь сиамский король? Но глухие, сиплые звуки, им издаваемые, заставили наши сердца сжаться.
Мы пошли навестить Рудольфа в его уборной. Он встретил нас с каким-то смущенным видом. «Какие у него впалые щеки, – сказала мне Елена Георгиевна, когда мы вышли, – он тяжело болен и долго не протянет». Она оказалась права. Мне пришлось, таким образом, видеть великого артиста как в расцвете его сил, так и в период трагического их упадка.
Из книги воспоминаний «Нью-Йоркский блокнот», New York Review Publishing, 2013
Пара в кафе
Группа молодёжи
Из работ, присланных в редакцию
Силуэты
Архив «Связи времён»
|
|
2022-2023-ФРАШ, Берта. О трех поэтических сборниках.
О трёх поэтических сборниках
Владимир Батшев. «Из разных лет». – Не изданные стихи. –Литературный европеец, Франкфурт-на-Майне. 2022, 116 с.
Владимир Батшев постоянно трудится, если судить по творческим результатам. А это не только романы и стихи редактора журналов «Литературный европеец» (с 1998 года) и «Мосты» (с 2004). Но также издательская деятельность. Об этом он сообщает в самом конце, на обратной обложке. Высказывание «...пусть я без имя-отчества, нигде не знаменит. ...» (стр. 93) нужно оставить без внимания. Это же подтвердят авторы его журналов с разных континентов.
В 2005 году в «Библиотеке Литературного европейца» вышли «45 лирических стихотворений разных лет» Владимира Батшева.
В серии «Русская зарубежная поэзия» издан его новый сборник стихотворений. Русская зарубежная поэзия, Русская зарубежная проза – эти рубрики издательства являются постоянными участниками на книжной ярмарке во Франкфурте-на-Майне, где уже много лет с огромным энтузиазмом их сопровождает Владимир Батшев.
«...Поэзия всех диаспор сильней метропольных вьюг!» – заявляет Батшев в начале, в первом стихотворении сборника.
Русская зарубежная – такое восприятие творчества – результат всей его жизни, это в его крови. Он не бывший диссидент, Владимир Батшев им и остался. Бурное прошлое не осталось эпизодом в тумане. Оно с ним, оно в этих стихах «Из разных лет», посвящённых жене Гале. «Мы с тобою стояли у моря...». «История – сука, а не соловей, / ломает эпохе суставы…»
(с. 52). Стихи – диалог с ней и с читателем.
На обложке 2005 года и 2022 года его лицо почти без изменений, морщин не прибавилось (если они или седина вообще существенны для мужчины!). Но теперь другое выражение глаз. В моей интерпретации (а значит субъективно) — смесь иронии со скептицизмом. И это отражается в поэзии, этим внутренним состоянием проникнуто содержание стихотворений Владимира Батшева.
По краю квадрата стекает
попавшая капля впросак –
граненные в моде стаканы –
ограненные не так,
как помнили в Замоскворечье.
Стон стопок граненных
и стук
подреберный, вечный, зловещий,
как вещи, как хрип от простуд –
извечный.
Что ныне за гранью былого?
Приспособиться к системе, её обстоятельствам не стало «счастьем» поэта, который в семнадцать хотел драться (стр.11), а затем понял – «не за что драться». В стихотворении «Фотография 1965 года» – лаконичное, проникновенное жизнеописание не оставляет равнодушным читателя:
Нам не надо подводить итоги.
Там друзья мои живы. Я – тоже.
Неизвестен горький привкус измены.
Мне ещё не переломали ноги,
и с живого не содрали кожу,
и не вычеркнули имя из метрик. (стр. 38)
Много волнующих строк, передающих обиду, «продажные будни», ложь и невозможность забыть «обыск, арест и донос». Но есть лирические строки, в которых «страсть диким зверем рычала» (стр. 69).
Искренность своего разочарования «друзья-то становятся суками!» поэт не скрывает. Но с ним радость творческой работы, которая не предаст, радость выражения себя в стихах: «Они – слезиночка тебя, они — шальная жизнь...».
Ассоциации с эпохой в созерцании природы, увлекают страсти стихии:
...разбиться разом в зеркалах
прудов, ручьев и озера,
которых дождь не закрывал
вчера во время позднее,
где ветер проползал в окно,
где рвало небо зарево,
где птицы мокрою волной,
день начинали заново. (стр. 36)
Владимир Батшев беспощаден к прошлому, где он родился, где прошла его молодость.
Страна, которую оставил поэт, шантажирует и держит мир в страхе. То, за что он боролся, даже не мираж. Россия — не была и не является демократической страной. И теперь не имеет значения населяют ли Москву лимитчики, о которых нередко сокрушается поэт. «Возвращаться совсем не хочется в город воров и лимитчиков» (стр. 109). «Годы проходят. Сменяется власть. Только сажают по-прежнему — всласть». (стр. 26). Теперь даже диктатор постоянный.
Сбегали капли, как по лезвию –
по глади листьев дождь хлестал.
Я поутру опять порезался
о кромку чистого листа.
Я вздрогнул – гневный крик отчаянья
возник, разросся и упал.
И палец, словно знак молчания,
поднес к испуганным губам.
Лист ждал меня – не на свидание.
Он звал на жизнь, а не в кабак.
Он из меня опять выдавливал,
как Чехов говорил – раба,
раба случайности и прихоти,
канатоходца без шеста,
чтоб не выплескивался криками,
а тихие слова шептал.
Давно прошла пора рыдания,
но раз поднялся ты с колен,
то плюй на каждое предательство
друзей случайных и коллег.
О чем? Про что? Зачем мне ребусы —
я не украл и не убил!
А лист кричал, молил и требовал
моей работы и любви.
Когда он монолог заканчивал,
в висках забился ритм стиха.
Из пальца больше кровь не капала,
и дождь в кустах устал стихать.
«Из разных лет» – поэтическое описание прошлого и настоящего, предполагающее продолжение.
Виктор Фет. «Ткань памяти». Стихи августа – декабря 2022. Друкарський двiр Олега Федорова. Київ, 2022. 147 стр.
Виктор Фет – уникальный человек, профессор-биолог, которого природа щедро наградила разнообразными талантами, среди которых поэтический дар — явление настоящего и прошлого, то есть ума, сердца, памяти. Такая поверхностная классификация его творчества едва ли поможет мне передать впечатление от сборника «Ткань памяти», по определению автора, являющегося продолжением предыдущей книги стихов, «Над бездной». Книга также интеллигентно, добротно издана в Киеве, в серии «TEXTUM @RANEUM». И война продолжается, страшная война. Виктор Фет оказывает помощь Украине изданием там книг. И, как он пишет, «несказанно рад, что стихи пишутся, и что я могу своим словом издалека поддержать друзей в борющейся Украине».
«Над бездной», предыдущий сборник, произвёл на меня очень сильное впечатление. И я предполагала, что превзойти эмоциональное потрясение будет сложно. Конечно, восприятие творчества и, в частности, поэзии, субъективно (я не устаю это повторять).
В продолжении нет усталости поэта! Он по-прежнему необычайно плодотворен, его стихотворения волнуют мыслями. Подлость истории, неравнодушным свидетелем которой является Виктор Фет, не даёт покоя ни днём, ни ночью. И всем, кому понятны и близки однозначность отношения поэта к осколкам реальности, к пережидающим и заблуждающимся в понимании мира для Украины и для всех нас.
Цепляясь за сплетения корней,
в словах запутываясь и скользя,
пытаясь увернуться от камней,
мы вверх ползём; нам вниз смотреть нельзя:
там бездна. Мы соседствовали с ней
ещё давно, на дальних берегах… (стр. 35)
Не все могут передать свои переживания. «Слова текут, как боль из полости души. Их надо записать.» (стр. 33). Поэт болен творящимся злом.
...
Сейчас, я знаю, очень трудно петь
и говорить, пока событий плеть
ежесекундно падает на раны
сквозь прерывающиеся экраны.
Столетие пройдёт свой путь на треть
лет через десять. Как же уцелеть
и нам, и сыновьям и внукам?
Где им достать устойчивости к ядам? … (стр. 19)
В пасхальные дни Германию захлестнули марши мира. О каком мире говорили демонстранты, ведомые умелой режиссёрской рукой, понимают ли они свою позорную роль? О влиянии России, о её неустанной, изощрённой пропаганде (в интернете, в частности) власти официально предупреждают. И уже есть доказательства в суде, что возглавляющий «кверденкеров» (у поэта они ферштейеры) получил миллионы пожертвований для своей деятельности (официальная информация).
Но и там не все готовы или хотят покинуть «империю зла», тихо пережидая или ему сопутствуя. Своё мнение об интеллигенции повсюду поэт выразил однозначно:
Мы можем говорить, а многие из нас
умеют и писать. И где вы в этот час?
Где ваш Народный фронт и где интербригады?
Я здесь пристрастен и несправедлив,
но прекратите же извечный свой мотив
о том, что аду нет преграды! …
нет выбора в концлагере, но кто-то ж его построил, и охраны рота
питалась чем-то. Кто ж её поил,
кормил и в школе впаривал чего-то?
На ком теперь ответственность легла?
Гнилые корни погребает ил;
печаль моя темна и тяжела. (10 октября 2022, стр. 42-43)
Поэт рассказывает свои сны, которые «приобретают облик слов», доверяет их читателю.
Отогрей в замёрзшей руке
то, что выловлено в реке
сна и памяти, и в слова
собери остывшие звуки … (стр. 121)
<…>
память – орган, ненужный нам –
увязает в моём песке. <...> (стр. 125)
И в этом потоке памяти поэта, в его стихотворном восприятии года войны, различных географических мест Украины, желание словом защитить границы страны, своё, наше детство. Память подарок жизни и её проклятие.
Ткань памяти
Ткань памяти расчерчена на клетки,
для каждой существуют этикетки,
которые я тщательно храню,
как те карандаши, что я чиню
опасным лезвием — и с острия
стекают смыслы, как с конца копья.
Но гаснет факел мой в пещере змия:
Здесь девы нет; она – мечта и мрiя,
Скорей на свет, беги, лети скорее!
Вихрь наполняет белые поля,
И отрастает голова на шее
У нового хозяина кремля.
Не поддавайся дьявольскому сну!
Он чёрн, как дёготь смрадный и тягучий;
нырни в него, уйди на глубину,
где корни бед сплелись во тьме гремучей,
светящейся, как демона лицо:
сквозь тучи монстров опустись на дно,
найди источник, дёрни за кольцо,
пускай в огне расплавится оно.
Плыви теперь за нами и за мной,
спасаясь от расплавленного ада,
в который нам заглядывать не надо:
там бесы корчатся за каменной стеной. (2 декабря 2022, с. 120)
Первое стихотворение книги написано 19 сентября, последнее 16 декабря 2022 года. Всего – сто одиннадцать стихотворений, несколько написаны в один день.
Стихотворение есть форма бытия
особая, отдельной жизни род;
не мы их пишем, а наоборот,
как было сказано давно и точно;
не мы находим их: они как раз
лоцируют и выбирают нас. (стр. 40)
Не всех стихи «выбирают», но читать их могут все! Стихи Виктора Фета – поэтический пульс, стихия слов, пурга из снов и мыслей, непостижимость военного лета, краски, вихри из прошлого скукоженных кусков, намыста дней, печали вышиванка.
Ткань памяти и марля (слова лечат), и парча (знамени победы Украины!).
Евгений Терновский «MCMLXXIV (1974)». Стихотворения. Литературный европеец. Франкфурт-на-Майне, 2021. 184 с.
Новый сборник стихотворений Евгения Терновского, известного русского зарубежного поэта, прозаика, доктора философии, литературоведа, эмигрировавшего в 1974 году, начинается с обложки, выполненной самим автором. Вместе с названием картина почти разрушенного здания – ключ к содержанию. Подведение итогов? «Выпьем за век, выпьем за путь, что ускользнул от меня!» – в стихотворениях поэт рассказывает о времени и о том, что в нём было.
Помню, всё кривилось от скуки и зла
во время оно.
Я покинул дом, где Жар-Птица слыла
белой вороной.
В год, когда вполголоса пела судьба:
«За мной следуй!
Ты уйдёшь от лагеря и суда,
но напоследок
посмотри на дом, что окован льдом!».
Пустым и лишним
показался мне…
Но не стал тот дом
мне домовищем.
И есть. Необыкновенно прочувствованные им годы, пейзажи и, конечно, люди. Там и здесь, в эмиграции. География, история, ветер и море. Стихия моря и чувств – так я воспринимаю поэзию Евгения Терновского, кстати, так же интересного писателя.
Большое влияние на его поэтическое творчество оказали знания мифологии, мировой литературы и религии. И там, где они встречаются, автор даёт пояснения. Таким образом, способствуя беспрепятственному общению с читателем. Евгений Терновский использует мифологию для изображения прошлого и настоящего.
Логичным продолжением обложки мне показались стихи, отразившие трагедию души: уход дорогого человека, описывающие время до и в самой эмиграции, одиночество и свободу.
Знакомым, замечательным стихотворением начинается этот сборник:
Я знал, что ты уйдёшь накануне зимы,
как октябрь или дождь <…>
И закрыв последнюю страницу, я вернулась к нему. И к тем, что показались мне раскрытием душевной раны:
Во всю мощь и прыть,
и в ночи, и в рань,
за тобою – подожди меня, пожалуйста!
Нам бы вместе плыть
в Финистер, в Бретань,
без весла, ветрила и без паруса.
Но, увы, наверх
якорь не поднять,
и судьба, золотоглазая, русалочья,
уплыла навек.
Пролетела над
берегами каравелла неизвестно чья.
Стих галерн и смолк
в челноке Харон,
облекаясь ночью в траурное рубище.
Если бы я смог
сквозь громаду волн…
Но не умирай! Со мной побудь еще!
Несколько стихотворений о восприятии Рождества инициировали желание перечитать «рождественские» Бродского. Магическое время года и вложенное в него содержание естественно всегда инспирировало поэтов. В этом нет соревнования, а только возможность выразить свои чувства.
Сер, серебрист,
Город в летучих кристаллах опала. <....>
Лишь фонари
Смотрят еще на фольгу и обертки
Тучной халвы. ...
Несколько стихотворений посвящены или продолжают разговор с поэтом Дмитрием Бобышевым.
Пронзительные строки не один раз обращены к «М.Л.», обнажая грани одиночества:
… Что ж, удаляйся, друг. Приму и не нарушу
отплытие твое, и не взгляну снаружи
на век, что без тебя пустынен, как пустырь.
Пусть стынет, далеко от дамбы и от дома,
от арморийских туч, от пики волнолома,
опустошенный мир.
Как и прежде цитируемые отрывки стихотворений не отражают всего поэтического творчества.
Евгений Терновский владеет всеми регистрами литературного творчества, в том числе и поэзии. Он автор нескольких романов, некоторые из них написаны на французском языке, в том числе исследование «Пушкин и род Гончаровых» – сообщает издательство Литературный европеец, в котором вышли пять книг стихов Евгения Терновского. С 1974 года он живёт в эмиграции. Приобрёл мир и себя в нём. Непросто. Оставаться человеком, «один раз прожить чужую жизнь, но дважды умирать» – непросто. Об этом в его стихотворениях.
...жизнь – игра с пространством –
только в беге, не в борьбе.
Лучшее спасенье от простраций,
от депрессий – одинокий бег.
Берта ФРАШ, Йена, Германия
|
|
2022-2023-БОБЫШЕВ, Дмитрий-Поэтические переводы на английский язык.
в переводе на английский язык
ЛЮБОЙ ПРЕДЛОГ
(Венера в луже)
Зрит ледяное болото явление светлой богини…
Пенорожденная – вниз головою с небес
в жижу торфяно-лилейную под сапоги мне
кинулась, гривной серебряной, наперерез.
Бедная! Белая – в рытвине грязной она отразилась…
Видно, и в самой ледащей из наших дорог –
лишь бы вела! – с ней замешена общая милость
низкому озеру Вялью и острову Милос,
и пригодится для чуда любой завалящий предлог.
Вот и гляди в оба глаза на мокрые волглые глади:
чахлые сосны, коряга застряла как хряк,
да лесопилка сырая вся чиркает сзади;
в кучу слежались опилки, и будка на складе
в серых подтеках глядит – отвернись от меня, Бога ради!
Это ведь родина. Что же ты плачешь, дурак!
ANY EXCUSE
(Venus in a Puddle)
The icy swamp beholds a goddess born in foam…
Head first into lilli-colored muck
under my boots she plunges, a silvery sovereign.
Poor one, pale one reflected in a pot hole…
It seems the scrawniest of our dirt roads –
just so it leads somewhere – has a little bit
of common grace for swampy lake Vyalye
and isle of Melos.
Any old excuse
will do for a miracle.
Now look, then, with both eyes on the wet bottomland:
consumptive pines, dead branches mired like hogs,
a damp sawmill as well, clattering there beyond.
The shavings have pilled up, the guard shack in the yard
looks out on wet grey ruts – Oh, turn away,
for God sake. After all, this is the homeland.
And what are you crying for,
fool!
(translated by Joseph Langland)
КОГОТЬ
Улавливая голыми руками
разрыв пернатого снаряда
(кнутом настигнутого ястреба),
пастух,
как скареда, его в брезент,
в раскрытый раструб,
не вынимая завтрак из мешка,
сует, замешкался –
картофелины, хлеб
помолоты резиновым ботфортом –
бой оперения –
туда его, туда –
когтящего...
Улавливая голыми руками
настигнутого ястреба,
пастух,
уже не понимая, кто
когтит,
суёт его,
суёт его пропеллер или спицы,
неважно,
всё туда, в мешок, в мешок,
поехала клеенка от плаща,
соль из тряпицы высыпалась, гложет
порезы.
Глаз.
Неважно.
Снова глаз
сухой пощечиной крыла его ушиблен.
Шипенье, клюв
и костяной язык
всерьез уже грозят другому глазу.
И – сразу
за спину мешок
с обломком птицы,
спуск ископыченный прошел,
за валунами,
(над валунами вилась ястребица),
за валунами изгородь была,
он уходил, согнувшись,
словно коготь,
прошивший дождевую мешковину.
Так и вошел в околицу села.
THE CLAW
Catching with bare hands
that feathered grenade, exploding,
(a hawk lassoed with a whip)
the shepherd, like a miser,
claps him into the gearing canvas bag
without even removing his breakfast from the sack,
then he is stuffing it all, for one brief moment,
potatoes, hawk, and bread,
all ground together there by his rubber boots
as in some feathered fight
trapped inside itself
with the clawing one…
Pushing with his bare hands
the caught hawk, the shepherd
knows not who is clawing whom,
or shoving at him propeller or spokes,
but it does not matter;
all goes into the sack, into the sack.
Threads of his ripped mackintosh run loose;
salt spills from his pouch,
stinging the cuts in his hands.
And the eye?
it does not matter.
But again the eye
is lashed by the dry slap of wings.
The hawk hisses; the beak and bony tongue
strike for the other eye.
And, as suddenly as it happened
the sack on his back
with fractured fragments of the bird
subsides. His boot heels imprint the slope
over the boulders where the female hawk
circles above him. There by a fence
along the heavy boulders he walks away,
bent over like a claw
piercing the drizzled melting of the daylight;
it is thus he comes to outskirts of the village.
(translated by Joseph Langland)
ЗВЕЗДА
Какая яркая – огня и льда слиянья,
И – силится внушить пульсирующий знак!
Я мог его понять, но только сам сияя,
сияя, – что давно и далеко не так.
А виделось: горит в селеньях занебесных
оконная свеча в покое, где ночлег.
Последний перегон, и мысль истает в безднах.
И всё же не совсем, – так верит человек.
Но ежели вблизи мерцания и света
на месте мировом откроется дыра
и слижет огонёк, – примите весть, что это
кому-то на покой в той горнице пора.
Какая яркая, какая ледяная
и вечная... Хотя – вся вечность: до зари.
Мгновения мои в себе соединяя,
вот – и сорвётся луч. Я говорю: – Гори!
STAR
What brilliance! Fire and ice, matter
and anti-matter, the void exploding
into reasons I could only understand
by turning into light myself... But how?
I understood things better as a child.
Stars were simpler then, candles merely
in rooms where one might spend the night.
But to think of never waking up –
that was exhausting. As if, somehow,
anywhere at random, a hole might open
and lick those fires up completely...
Meaning another quest had gone to sleep
or into... into what? How icy-cold
those little rooms must be. And what
an eternity until dawn! Star, destiny,
childhood fuses into a single heartbeat
burn, burn I say!
(translated by Michael Van Walleghan)
ТОТ СВЕТ…
...куда пути непоправимы.
Где то звезда, то снова полоса.
Грядущего нарядные руины,
лириодендроны, бурундуки, раввины...
И – галактические небеса.
И – механические херувимы.
И – ты. По вавилонам барахла,
живой, идешь, хотя отпет и пропит,
свой поминальный хлеб распопола, –
где палестинам снеди несть числа...
Делясь, ты половинишь вкус и опыт
по зарослям дерев Добра и Зла.
Да, ты – туда ж – с утопией великой,
с ужасною, как тот кровавый хлеб,
духовностью! Ты встречен будешь в пику
улыбкою тончайшей, поелику
здесь души не давались на зацеп
десятка двух "единственных религий".
И – каждая – для них за то не та,
что к счастью стыдному отнюдь не доступ.
(Единственность – язвимая пята.)
Тоталитарна только пестрота,
и абсолютны сдобные удобства, –
в них даже грязь охранна и чиста.
Учись на всем.
И слушай содроганья
(бутылочная сыплется гора)
и рев зеленоводного органа.
По небу письмена над Ниагарой
цветут, опять УДОБСТВА предлагая...
Горит закат огромно и угарно.
Горячих красок хладная игра.
Тот свет. И мы живые, дорогая.
THE OTHER WORLD
From whence no paths return…
Just stars and stripes forever,
the gaudy, catastrophic future –
liriodendrons, chipmunks, Hari Krishnas…
whole new galaxies in fact
complete with mechanical cherubim
and you. Alive along the alien trash.
Otherwise, the funeral went perfectly,
right down to the bloodstained bread
of last remembrance, yours to offer up
in Babylon – your taste and wisdom too –
where everyone is gorged on bread
and forbidden fruit alike. And you –
your winked at “Russian” spirituality
reeking of that selfsame bloody bread –
what can you say to these utopians
who have resisted at least two dozen
“true and apostolic faiths”? And why?
Can you deduce for them a noble motive?
Unconditional happiness? Is that it?
A one and only anything is anathema here.
Only variety, change, endless multiplicity
have value; and sybaritic comfort is the law.
Even their shit is privileged and clean.
Learn from everything. Listen to the shuddering
boom of Niagara falls (a celestial organ –
a mountain of green glass shuddering down)
while over the city, lights start coming on,
signs offering us even more CONVENIENCES…
an icy spray of dazzling, overworldly color…
to find us here, my darling. Still alive.
(translated by Michael Van Walleghan)
ВАЛЛЕГАН, Майкл Ван / Michael Van Walleghen (1938 – 20 мая 2022) – американский поэт. Опубликовал шесть сборников стихов; второй – «More Trouble With the Obvious» (1981), стал лауреатом премии Ламонта в области поэзии Академии американских поэтов. Получил две стипендии Национального фонда искусств, первый приз премии Borestone Mountain Poetry Awards, премию Pushcart и несколько грантов Совета искусств Иллинойса. До выхода на пенсию был профессором английского языка в Иллинойском университете в Урбана-Шампейн и первым директором созданной там в 2003 году программы MFA в области творческого письма.
ЛЭНГЛЕНД, Джозеф / Joseph Langland (16 февраля 1917 – 9 апреля 2007) – американский поэт. Родился в Спринг-Гроув, штат Миннесота, вырос в северо-восточной части Айовы на семейной ферме. Получил степень бакалавра (1940 г.) и степень магистра (1941 г.) в Университете Айовы. Служил в армии США пехотинцем во время Второй мировой войны. Первый сборник стихов «Для Гарольда» (1945) был написан в память о младшем брате, погибшем в бою на Филиппинах. Преподавал в Университете Айовы, а позже – в Университете Вайоминга. В 1959 году перешел в Массачусетский университет в Амхерсте, где основал программу MFA для поэтов и писателей. С 1959 по 1979 год преподавал в Массачусетском. Публиковался в Massachusetts Review, Paris Review, The Nation, The New Yorker. Книги: The Green Town (1956), The Wheel of Summer (1963), An Interview and Fourteen Poems (1973), The Sacrifice Poems. North American Review University of Northern Iowa. 1975. ISBN 978-0-915996-01-8. Any Body’s Song, Doubleday, 1980 (National Poetry Series), A Dream of Love (A poem with etchings), Pleiades Press (1986), Twelve Preludes and Postludes (1988).
|
|
2022-2023-МИНКИН, Олег. Перевод с белорусского Виктора ГОЛКОВА.
(Алег МІНКІН)
в переводе Виктора ГОЛКОВА
История
А тот, кто на ковчег не поместился с Ноем,
Остался под водой, по дну растекся гноем
Он удобрит чудесный вертоград,
Который Ной ещё посадит, брат.
На мокрых от дождя и от потопа склонах,
А всё- таки вполне цветущих и зелёных.
Когда исчез бушующий поток,
Воскликнул Ной – так значит, любит Бог!
Я и моя семья одни на возвышенье,
Хвала тебе, мой Бог, за важное решенье.
Затем войдёт в шалаш и в полной тишине
Историю про тех, кто там лежит на дне,
Он перепишет вновь и так изобразит
Как хочется ему – никто ж не возразит.
И точкой завершит великий свой роман.
А радуги дуга прорвется сквозь туман.
Горничная
Никто уж не прошепчет ночью:
Ты бесподобно хороша.
И так, чтоб дрогнула душа,
Никто не поцелует в очи.
Не той, прелестной Афродиты,
Завьется локон у плеча.
А просто горничной сердитой
Пройдёт Бессоница, ворча.
Прикосновение
Да, запах был хорош.
За неким поворотом,
Куда в конце придёшь,
Не обольешься потом.
Где лишь водоворот
И полное забвенье,
Пусть будет запах тот
И то прикосновенье.
Свеча
А вы не видели, как свечка угасает,
Как пламя тонкое колеблется, мерцает?
Но вдруг так яростно и коротко блеснет,
Потом опустится и нехотя заснёт.
А дым над тёплым воском вытянется в клин,
Как доказательство, что Мрак лишь
властелин.
Тень
Мне в спину солнце светит – только зря,
Ведь тени нет, по правде говоря.
Я пережил отца на день всего,
Но тень моя исчезла, как его.
Этюд
Вот засуха, и ни зелёной
Травинки... Господи, вот ад.
Последний классик удивлённо
Глядит на первый листопад.
На поля жёлтое сиянье,
Где в обрамленье слюдяном
Стог высится, как изваянье,
И жёлтым кажется слоном.
Вид с балкона
Не так далеко, где пространство пустое
И палые листья мне видеть дано
С балкона – лежит в глубине золотое
Под синею гладью озерное дно.
И там, где луч солнца свирепо и хлёстко
По крыше жестяной фотонами бьёт,
Находит мой взгляд одинокую лодку,
Где, слившись в одно, силуэт наш встаёт.
И видим мы оба, а может, нам снятся
На камешках, в гальке, среди синевы,
Едва уловимо в воде серебрятся
Листки удивительной жабер-травы.
И шепчешь ты мне, что тот листик прижатый
К виску на секунду, поможет тебе
Услышать судьбы грозовые раскаты,
И может быть, всё поменяет в судьбе.
Рванулся я было на дно за травою,
Чтоб несколько листьев тебе принести...
Но вот не посмел, ты не стала живою.
Один на балконе стою я. Прости.
Собака
Твой верный пёс, как верный человек.
Завоет он, коль ты уйдёшь навек.
Не понимает, как отец родной,
Не шевелясь, лежит к нему спиной.
И злится за измену оттого,
Что ты не треплешь за уши его.
Лодка
Олегу Аблажэю
Кончен праздник, не грусти.
Жаль, что стало холоднее,
А глаза ещё темнее.
Нам с тобой вдвоём грести,
Погружая весла в воду
Сквозь туннельное жерло
В край, где радостно, светло –
В бестелесность и свободу.
Эпитафия
Итак, зачем всю жизнь стихами ты болел,
В часы бессонницы ища простое слово?
Летал в нездешний мир, где лишь азот белел,
Забыв, что, в сущности, земля всему основа?
Не для того же, чтоб один эстет лениво
Спросил другого – Фёдор Ницка1 это кто?
Да помню, был такой, кропал стишки. А что?
Да просто к слову я. И улыбнётся криво.
_______________________________
¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬
1 Федор Ницка – псевдоним Олега Минкина
На пожарище
(по мотивам Э.По)
Какие-то гарь и пыль
Накрыли шоссе волной.
Оставив автомобиль,
Я в лес шёл, что встал стеной.
Сказал бы мне кто, пожалуй,
Зачем я иду наугад
Сквозь отблеск пожара алый
И этот дурманящий чад.
Как дождь моросящий сея,
Плыл пепел, дымился мох.
Но я за моей Психеей
Уже не идти не мог.
Вот мы подошли к болотцу,
Его не задел пожар.
Сквозь дым пробивалось солнце,
Лениво гудел комар.
Хотя и не знал я, где я,
Но было пути концом –
Чистилище, а Психея
Застыла с таким лицом,
Что вряд ли бывают лица
Белее...вдруг крыльев стук
Раздался, и вспышкой птица
Упала на мёртвый сук.
Поломанный сук сосновый...
Как с ясного неба – гром.
Свет яростный и багровый
Был каждым её пером.
Напротив, неподалёку,
А может рядом со мной,
Светилось чудесное око,
Пронзая мой лик земной.
От века чужая миру,
Молчит и гнезда не вьет.
Живущая вечно сиро,
Во мне лишь она поёт.
Да, голос её знаком мне,
Я слышал его не раз.
Огонь, что зажёг он, помню,
Десятками лет не гас.
Он рвался сквозь птичье горло,
Но был так далёк, далёк...
А имя, что время стерло,
Я вспомнить уже не мог.
Пока подбирал названье –
Стратим, Висажир, Багрим…
Она сорвалась, как пламя,
И стал её след незрим.
За пепельной занавеской
Стонало шоссе, дыша.
И голос Психеи резко
Сказал мне: она – Душа.
Кукабака2 и зеркало
Смотрю я в зеркало печально.
Кто мой двойник? Давно не тайна.
Вот жёлтый лоб в морщинах сплошь.
И лес волос на плешь похож.
Итак, понятно, почему,
Гниль завелась в твоём дому,
Пан, гордый Дух, куда Господь
Тебя швыряя, молвил: Плоть.
_________________¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬_________
2часто употребляемый автором вымышленный персонаж
Скамейка в саду
Я знаю скамейку в забытом и старом
Саду,
Не видно её за высокой травой и листвою.
Но если случайно присядет там кто
На беду,
Всю жизнь в этот миг он в пространство
Столкнет роковое.
Не то, чтобы страшное что-то случилось,
Но вот
Таинственный холод вовнутрь проникает
Невольно.
Он тёплое сердце своей пустотой
Обовьет,
Прижмется к виску, и вискам оттого станет
Больно.
И можно не знать, что причина у боли –
скамья.
А можно и знать, но не хватит уже
Алкоголя,
Не хватит любви или сказки другой,
Хоть бы я,
А может и он, по войне объявили
Той боли.
Она остаётся с тобою, а с ней
Пустота
вопьется как пиявка, чтоб жизнь твоя
Сделалось адом.
Я знаю скамейку, которая вечно пуста
Меж ржавой решёткой
И жухлым запущенным садом.
Соль
Коль смерть-старуха
Жужжит мне в ухо
Всё ту же муть,
То было б проще
В какой-то роще
Огонь лизнуть.
Но вдруг бездомный
В аллее тёмной
Расцвел цветок.
Совсем без света.
Давно не лето,
И как он смог?
Росток убогий,
Там на дороге –
Вот так дела.
Я вытер губы
Слегка, но грубо
Соль губы жгла.
С какого лиха
Возник ты тихо? –
Спросить позволь.
Ведь ты не чудо,
Тогда откуда
Вот эта соль?
Я сам не знаю,
Но боль ночная
Во мне сейчас.
А соли едкость –
Совсем не редкость –
Слеза из глаз.
Корица
Не касаюсь я чувств,
Что мне стали узки.
Входит слово, как гвоздь,
В твердь могильной доски.
Ведь напрасны усилия
Губ или рук,
Жаркий шепот
И сердца глухой перестук.
Горькой страсти
Корицею не подсластишь.
То, что есть, через миг
Станет прошлое лишь.
Потому что любовь
Ведь по сути война.
Эх, разлука-подруга,
Плесни мне вина.
* * *
Почесав на затылке проплешину,
Приоткроет заслонку Илья.
И всю землю затапливать бешено
Станет враз ледяная струя.
Кто ловчей, те, конечно, устроятся,
Поскорей заползут на плоты
Там, глядишь, новый мир и отстроится
На холмах, но без лишних, как ты…
Бей, вода, целый свет захлестнувшая!
Но я вижу сквозь прорезь окна:
Афродита плывёт, утонувшая,
Неземной белизною страшна.
На полустанке
Когда на полустанке летом,
Мой поезд в темноте затих,
Вдруг пара рельс зелёным светом
Покрылась, что упал на них.
И вот через минуту встречный
Проплыл. Вагон, ещё вагон...
Был каждый светом поперечным
Зелёным – странно обрамлен.
прошла ещё одна минута,
Качнулся он, исчез вовне,
Но я себя увидел будто
С любимой некогда в окне.
Когда же с огоньком неверным
Последняя пропала связь,
Я понял – молодость, наверно,
По рельсам в полночь пронеслась.
Она светилась тем же светом,
Как поезд, что вперёд летел.
Но я на полустанке этом
В неё вернуться не хотел.
Ведь старику или грудному,
Мне совершенно все равно:
Крича, ползти к родному лону
Или в песок сойти на дно.
Перевел с белорусского Виктор ГОЛКОВ
|
|
2022-2023-МОЛОДИД, Влад. Перевод с украинского Виты Штивельман.
МОЛОДИД, Влад
в переводе Виты ШТИВЕЛЬМАН
Танго в Буче
Я видел танго в разрушенной Буче,
в том страшном апреле – без света, без смеха,
когда вечера холодны и тягучи,
и рвутся снаряды, и слышно их эхо.
Я видел, он к ней подошел и молвил:
«Я паску привез, а что ещё надо?».
В ответ не сказала она ни слова –
не надо ей хлеба средь этого ада.
И он повторял, что поможет чем может:
возьми одеяла, вот чай из малины.
Она лишь пожала плечами: ну кто же
вернётся сюда, чтобы жить на руинах.
Она улыбнулась: «Смотри, на обломках
тут бегают две одичавшие кошки.
Я грею их ночью, и в этих потёмках
я с ними сама согреваюсь немножко...»
«Ну как мне рассеять твои печали?
Как мне разорвать этот сумрак колючий?..»
«Станцуй со мной танго под Bella Ciao,
станцуем здесь, в обесточенной Буче!»
Перевод с украинского
ОТ ПЕРЕВОДЧИКА:
В этом стихотворении описана реальная сцена в Буче, и автор оказался участником этой сцены. Я узнала эту историю и оригинал от замечательного человека – Эвелины Кольчинской. Стихотворение Влада Молодида вдохновило Эвелину на прекрасный проект: стихотворение переводят на разные языки. Я рада сотрудничать с этим проектом.
Вита ШТИВЕЛЬМАН, Торонто
|
|
2022-2023-ДИКИНСОН, Эмили. Перевод с английского Ины Близнецовой.
Эмили ДИКЕНСОН
в переводе Ины БЛИЗНЕЦОВОЙ
* * *
Нашу долю ночи стерпеть,
и утренние чаянья.
Нашу ноту радости спеть,
нашу ноту отчаянья.
Там – звезда и тут – звезда,
какая заблудится.
Там – туман и тут – туман,
но день пробудится!
* * *
В бою прославится храбрец.
Его отважней тот,
кто с конницей отчаянья
свой в сердце бой ведёт.
Кто победит – не увидят,
падёт – не узнают вовек,
умрёт – с благодарной любовью
народ не закроет век.
Но знаю – такого парадным строем
ангелы сопроводят –
в снежных мундирах, к крылу – крыло,
чеканя шаг, за рядом – ряд.
* * *
И есть в безумьи – божий смысл
для трезвого ума,
а смысл иной – безумие.
Но тут, как и везде,
где большинство решает:
согласен – здрав! – и цел,
а коли нет – опасен,
на цепь его, на цепь!
* * *
Я знаю, что Он есть
где-то там, в молчании,
спрятав редкую жизнь
от недостойных глаз.
Это – в прятки игра,
на мгновенье забава –
пусть заработает радость
радостный возглас: «Здесь!»
Ну а если игра
пронзительной станет вправду,
и смеющийся взгляд
встретит смерти зрачок –
не слишком ли дорога
станет эта игрушка,
не слишком ли далеко
эта игра зашла?
* * *
Тут небо – вот, до туч – рукой,
и злы, хоть псов спускай.
Летит и думает: «На кой!»
снежинка на сарай.
И ветер чем-то недоволен,
ноет без конца.
Природа, как и мы, – бывает,
выйдет без венца.
* * *
Спокойно в алебастровых чертогах,
ни утро где, ни полдень не достанет,
спит кроткая община воскресенья –
стропила из сатина, крыша – камень.
Бризы смеются в своих замках солнца,
в ухо пчела прожужжала весть,
бездумно чирикают милые птицы –
О, что за мудрость пропала здесь!
Годы уходят в месяц над ними,
миры – в клубок, небеса – в побег,
диадемы падают, дожи сдаются
беззвучно, как точки снежинок – в снег.
Перевела с английского Ина БЛИЗЕЦОВА
|
|
2022-2023-БОЖКО, Игорь
ФОТОГРАФИРОВАНИЕ
* * *
вот и кончается лето старинное
с запахом тюльки в базарных рядах
многоквартирное лето сортирное
с прыщиком ярким на детских губах
вот и кончается… и начинается
пьяная осень на все времена
видно что мается но усмехается
и остаётся по жизни одна
рвутся надежды и всё разрывается
все нагонялись за страстью сполна.
только одна – иногда разрыдается –
не нагонялась за ветром – она.
27.08.22
* * *
вот и угол наших расставаний
ты – вдоль рельсовой / а мне – сюда
шорох сумрачный осенних раздеваний
и окон вечерних тусклая слюда
даст Господь и завтра будет встреча
двух счастливцев тронутых умом
их вовсю шальные – руки-речи
всё о том же глупом – об одном
а ещё о льющемся модерне
с тех домов – что с нами говорят
о любви и самой нежной вере
пока спички – на ветру горят.
12.10.22
* * *
тёплый вечер возле нашего подвала
на бесцветной улице – увы
торопливых пешеходов мало
манекен сидит без головы
это осень темноты прощальной
обниманий ненасытных рать
отголоски нежности подвальной
манекену безголовому под стать
в темноте привычный вой сирены
в арке неба тлея смерть летит
это осень – с запахом сирени
«и звезда с звездою говорит».
14.10.22
* * *
смейся Виктория смейся
этот мир создан для смеха
даже когда нельзя –
смех не помеха
мы-то с тобой знаем
создан он не для плача
даже когда кусается
глотка собачья
мы ещё посмеёмся
когда на зубах чечётка
когда в небесах шатается
подводная лодка
наше здесь пребывание –
как на льду – на ходулях
смейся Виктория смейся
при взрывах и поцелуях.
01.10.22
ФОТОГРАФИРОВАНИЕ
осень в парке городском
львы запрятаны в коробки
в небесах как в горле ком –
колокол… но вот вам фотки
это – буро-жёлтый лист
это – (так себе) мотивчик
это – ветки / дождик мглист
это просто – профиль птичий
тянет нищий гармонист
звуки тонкие как нитки
вдоль аллеи дождик мглист
зеркалом в аллейной плитке
вот и всё. отбой тревоги –
колокол замолк уже
как всегда – промокли ноги
но светлеет на душе
это – пёстрая аллея
с небом цвета – «крик ворон»
это – дождик мглистость сеет
с шелестом со всех сторон
это – под зонтом старушка
а за ней «мадам клико»
с (на лице) и нос и ушки
в пьяном стиле – рококо
это – мальчик с самокатом
это – женщина с ведром
это – девушка с солдатом
это – умный с дураком
ну вот так… нащёлкал фоток
осень в парке городском
я фотограф тих и кроток
всё сутулясь / всё пешком…
ах! а это кто такая?
(нос с горбинкой / трубка / шаль)
неужели это Тая?
нет. ошибся (блин!) а жаль
я б красиво снял бы б Таю
(как пьёт / как улыбается)
я б красиво снял бы б – знаю…
жаль – не попадается.
22.11.22
* * *
где ты бродишь моя Маргарита
на каких перекрёстках дорог
нас сведут роковые копыта
или дождиком сеющий Бог?
где ты странствуешь? зимы извёсткой
прикоснулись к моей голове.
на каком / на каком перекрёстке…
только ветер в пожухлой траве.
где ты скрылась? ни знака ни звука
как прозрачная роща душа.
только тенью приблудная сука
ковыляет за мной не спеша.
27.11.22
* * *
ты мой свет неугасимый
дорогая – не тужи.
нам бы только эту зиму
эту зиму пережить.
нам бы только шаг за шагом
протянуть за перевал.
ну а там – хмельные флаги
и зелёная трава.
пусть на ощупь / пусть незримо
дорогая – сможем мы.
нам бы только эту зиму…
ну хотя бы ползимы.
15.12.22
ПАМЯТИ ПИСАТЕЛЯ И ДРУГА –
РОДИОНА ФЕДЕНЁВА
В земле теплее, чем снаружи.
Могил готовых длинный ров.
И в глину от житейской стужи
уходит греться Феденёв.
Кресты, вороны, холод, сопли.
Промозглый день со всех сторон.
Приятно выпить водки тёплой,
вернувшись с зимних похорон.
Борщ поминальный. Водка. Говор.
Речей хвастливая тоска.
Напиться снова выпал повод…
А он побудного свистка
остался ждать в промозглой глине.
И тишина его отныне
сопровождает в тишине.
В другой неведомой стране.
16.12.22
ИНТЕРМЕЦЦО
Зелёная волна –
весна – душа нагая.
Вот кончится война
и станет жизнь другая.
Поднимем все мосты.
Все города отстроим.
Закупим все цветы
и наградим героев.
Вот кончится война…
Но ни конца, ни края…
Отхлынула одна,
за ней встает – другая.
И так за годом год –
ломая и калеча,
идет она, идет,
вбирая шею в плечи.
И рот ее – латунь
и золото – петлицы.
Она седа, как лунь,
и вместо глаз – глазницы.
И набекрень мозги.
И смех ее убогий.
И чавкают в грязи
ее кривые ноги.
И вот уже – представь –
нет ни избы, ни хаты,
а только тут и там –
одни военкоматы…
2011
* * *
так привыкают к темноте
к её мерцанию и звукам
как к наваждениям и глюкам
как к холоду и теплоте
к различным линиям и лицам
живущим там – в её сетях
где каждая минута длится –
как чёрный кот / как чёрный стяг
так привыкают к темноте
к её могильной красоте
к её дыханью не земному
как бархат мягкому такому.
вдруг по глазам ударит свет
такой – какого в мире нет
и – чернота исчезнет враз
ах! – это лампочка зажглась.
16.12.22
* * *
не бойтесь дети темноты
да! – в ней взрываются ракеты
но там же с Боженькой – на ты
живут хвостатые кометы
не бойся старость темноты
в ней бледная от красоты
гуляет тётенька с косой
по острым кирпичам – босой
и там же в этой темноте
крича рождаются планеты
и феи делают конфеты
чтоб было сладко в животе.
17.12.22
* * *
за окном света нет
только так – немножко
через час придёт рассвет
на тоненьких ножках
заползёт как слизнячок
к нам на подоконник
как потёртый пятачок
бледный как покойник
пчихнет или кашлянёт
или даже – пукнет
а потом пойдёт-пойдёт
вспыхнет... и затухнет
и начнётся новый день
на тоненьких ножках
той же жизни канитель
и зимы – немножко.
1.12.22
* * *
жизнь со смертью пляшут «польку»
только грунт вздымается
друг на друга смотрят волком
но «полька» получается
раз-и-два-и / раз-и-два-и
па – то простые то пошлые
этот ритм уберёшь едва ли
из извилин прошлого
жизнь и смерть – две лесбиянки
под крылом у ворона
«полька» – на всемирной пьянке
на все четыре стороны.
26.12.22
ПОДВАЛЬНАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ
баю-баюшки баю
мы с тобой уже в раю
здесь тепло и есть мадера
и любовь и на –
(и вера)
– дежда есть хоть отбавляй
спи мой светик засыпай
светит в синее окно
месяц / старое стекло
отделяет нас от мира
эх / подвальная квартира
для хмельного теста
для простого текста
про загробный мир подвала
синева отбушевала
спи мой светик засыпай
за окном скулит трамвай
он скулит на повороте
на серебряной на ноте
на прозрачной ноте – ля –
ночь подвальная моя.
* * *
возле седьмого роддома
осень предельно чиста
даже моя глаукома
ноты читает с листа
желтые звуки на черном
черные на голубом
боже – какого же черта
думаю всё об одном –
с кем бы напиться под вечер
так чтоб оглохла душа
сделавшись облака легче
сгнившей листвою шурша.
ДОМ В ГОРОДЕ ДНЕПР
девушка среди обломков
сидит живая
между седьмым и шестым этажом
после попадания русской ракеты
в жилой дом
она сидит
между седьмым и шестым небом
оглушённая взрывом.
ангелы смерти кружась рядом
удивляются – что она живая
но вот спасатели протянули лестницу
и помогают ей сойти с чёрных небес
на землю…
Ты же видишь! Ты же не спишь!
Ты же накажешь тварь лютую
за страдания и убийства невинных!
Так хочется верить –
что они не скроются от очей Твоих.
15.01.23
* * *
майская гроза уже над городом
с грохотом – весёлая гроза.
шорохом по листьям / свежим холодом
блеск и вспышки радуют глаза.
«хорошо что это не бомбёжка»
говорит испуганно жена.
и дрожит от свежести немножко
надышавшись грохотом сполна.
пронеслась гроза – и стало ясно
солнце снова листья зеленит.
пронеслась – и жутко и прекрасно
но в ушах ещё то плачет то звенит.
19.05.23
|
|
2022-2023-МАШИНСКАЯ, Ирина
* * *
Уже пришел грядущий хам
уже открыл сезам
как водится и потекло
само себя темно рекло
само взрывалось по часам
горело так дотла
Уже пришли да как пошли
кому прийти дано
уже переступил отряд железополотно
Но ты не думай, что они
рабы не мы –
Из той же смеси солевой
из той же спеси соловей
и нашу плоть
и нашу с ними общу речь
они молоть пришли
…Он долго стать никем не мог
Был мелом бел его сапог
как плюнь и разотри
но слушал нас с тобой
и нашу гиль и нашу гниль
и низок стал высок
Наш пращур был его родня
прапращур ящер часть меня
Зола от нашей же золы
Земля от нашей же земли
И в том хлеву и те ж волы
зерно и пепел развели
и заново сожгли
2014
|
|
2022-2023-МАШИНСКАЯ, Ирина
* * *
Уже пришел грядущий хам
уже открыл сезам
как водится и потекло
само себя темно рекло
само взрывалось по часам
горело так дотла
Уже пришли да как пошли
кому прийти дано
уже переступил отряд железополотно
Но ты не думай, что они
рабы не мы –
Из той же смеси солевой
из той же спеси соловей
и нашу плоть
и нашу с ними общу речь
они молоть пришли
…Он долго стать никем не мог
Был мелом бел его сапог
как плюнь и разотри
но слушал нас с тобой
и нашу гиль и нашу гниль
и низок стал высок
Наш пращур был его родня
прапращур ящер часть меня
Зола от нашей же золы
Земля от нашей же земли
И в том хлеву и те ж волы
зерно и пепел развели
и заново сожгли
2014
|
|
2022-2023-СЛИВКИН, Евгений
* * *
А. Твердохлебу
Вот к берегу Чёрного моря
выходит страна Украина
и видит на гальке дельфина
седого от страха и горя.
Как будто Лернейская Гидра,
живое мертвящая разом,
линейного крейсера гидро-
локатор сгубил ему разум.
Мы выживем, горе отринув,
под шелест реляций победных.
Но будет война до последних
не чьих-то солдат – а дельфинов.
И через просветы в заборе,
собачьим привечены лаем,
мы станем на Чёрное море
смотреть и его не узнаем.
А помнишь, нам образ дельфина
раскрыла сполна Тахо-Годи!..1
И с плачем страна Украина
от берега моря отходит.
___________________
1Тахо-Годи А.А. – советский и российский филолог-классик, в 1980-х годах читала курс античной литературы в Литературном институте Союза писателей СССР. (Прим. автора)
В ДОРОГЕ
О Господи, что мы за раса!
Бросаешь рассеянный взгляд
на вывеску «Свежее мясо»,
и думаешь: – Военкомат.
СЕЛЬСКИЙ ПЕЙЗАЖ
С утра не оглушает взрывами,
дымы пожаров не видны…
Нет у меня ни дядьки в Киеве,
ни в огороде бузины!
Но выйдешь – а за водокачкою
лежат, травою шевеля,
сплошь в васильках и одуванчиках
жовто-блакитные поля.
* * *
«Тюльпан», и «Гвоздика», и «Витязь», и «Град» –
тупая несметная сила…
А знаешь, комбат, что Киев горбат,
и его не исправит могила!
Давай докури и своих подбодри:
«Мы выдюжим – русские ведь мы!»
А слышишь, комбат, как с Лысой горы
хохочут косматые ведьмы?..
* * *
Мы «не годными» все, как один,
оказались ещё до зачатья.
Шли отцы наши в бой на Берлин,
а в Кабул – наши младшие братья.
Нам никто не поставит в вину
то, что были с рожденья везучи.
Наши дети смиряли Чечню,
наши внуки отметились в Буче.
Только в песне для нас как упрёк –
гром брони и сверкание стали.
Не теряли ни рук мы, ни ног.
Да и праздник без слёз отмечали.
ЛИТЕРАТУРНОЕ
Шатнулась лира, сдулась марка,
надулся франк, но вот-вот лопнет...
Ах, эти пьяницы Ремарка,
блуждающие по Европе!
Стучат вагонные колёса,
огни столиц горят зловеще,
без коньяка и кальвадоса
ещё труднее, чем без женщин.
Нет, женщины не обделяли
их, помнящих не понаслышке
допросы в пыточном подвале
и лагерей кривые вышки.
Но им за всё пережитое
ещё одна светила ходка,
их пассий тратила чахотка,
кончались визы и спиртное…
Загнуться от тоски и блуда
легко во время пандемии –
вернулись не поймёшь, откуда
бездомцы Эриха Марии!
Опять в Европе пополненье:
спасаясь от стыда и боли,
непоротое поколенье
не хочет, чтоб его пороли.
НОВОГОДНЕЕ
Бьют куранты вечную тревогу;
на арене с видимым трудом
фигуристка поднимает ногу
над фосфоресцирующим льдом.
С виду ей никак не дашь полтинник –
вскидывает с выгнутой спиной
туго зашнурованный ботинок
над своей доверчивой страной!
* * *
Года глухие проносились,
и не рассеивалась мгла, –
коронавирус над Россией
простёр мышиные крыла.
Всё близко к сердцу принимая,
я вижу: между бренных тел
лежит поэзия родная
на аппарате ИВЛ.
А ты, мой стих, со всем стараньем
дыши, уже неисцелим,
дыши естественным дыханьем –
пускай последним, но своим!
СТИХОТВОРЧЕСТВО
Когда в душе светло и больно,
и недалёко до беды,
слова приходят добровольно –
ты только ставишь их в ряды.
Когда ж лукаво их вербуешь,
в душе утаивая ложь,
находишь и мобилизуешь,
то никуда не поведёшь.
ПРОХОЖДЕНИЕ ВОЕННОЙ ТЕХНИКИ
Орудий самоходная орда.
Под гул моторов двигаются танки.
Рыдает марш: как будто две славянки
прощаются друг с другом навсегда.
РАЗГОВОР
Тот эпизод и мне мерещится…
Душа болит за девку эту –
сестру нескладную процентщицы,
беременную Лизавету.
Но всё же за убивца Родю нам
больней и горше без сомнений.
Вот так и мне за нашу родину!..
Хочу, чтоб встала на колени.
* * *
Обычаи наши странные:
по праздникам за едой
чокаемся стаканами,
наполненными бедой.
Унылые, неразменные
на стихотворный хлам
песни поём – военные
с тюремными пополам.
В тех песнях пейзажи плоские:
дороги, степь да туман...
И беда переплёскивается
под песню в чужой стакан.
* * *
Им бы вывернуть всё наизнанку,
а тебе – задавись и терпи.
Не споёшь под хмельком ни «Землянку»,
ни «Солдаты идут по степи…»
Отобрали, как плюнули в душу,
вот и нечем беду перемочь:
не затянешь теперь ни «Катюшу»,
ни любимую «Тёмную ночь».
И неважно, кто сам ты по крови,
и с каким ты наречьем знаком –
это петь можно только на мове,
обретённой с грудным молоком.
* * *
Мы ещё соберёмся по-русски,
как мы раньше сходились всегда.
И холодные будут закуски,
и горячая будет еда.
Золотые балтийские шпроты
и варёной картошки развал…
Кто свои не досыпал остроты,
кто заветное не досказал.
А кому до звезды всё, что живо
в настоящем для нас и былом, –
за того постоит молчаливо
рюмка водки под хлебным ломтём.
ЗА РУССКОГО МЕНЯ НЕ ПРИНИМАЛИ
За русского меня не принимали –
от виски мой акцент слегка шатался:
сошёл я как-то даже за шотландца,
и пару раз за жителя Австралии.
Я говорил, что мне отчизна – Мальта;
однажды попросили по-мальтийски
сказать… И любознательной метиске
я выдал образец родного мата!
За русского меня не принимали
не то чтоб никогда, но иногда…
Ошибки эти то ли забавляли,
а то ли избавляли от стыда.
* * *
Многие умерли… Ты не держи под судом
всех, кто меня во дворе обзывали «жидом».
Ты пощади сопляков из безликой шеренги,
что из меня вытрясали карманные деньги.
Сжалься над тем, кто по пьянке настолько был слаб,
что отбивал у меня приглянувшихся баб.
Милуй их, Господи, не забывая при этом
тех мудаков, что меня не считали поэтом.
ЧУВСТВО ЛОКТЯ
Нет, он не изводил учителей,
но в классе по особому заказу
любому мог отвесить кренделей, –
со мной курил и в глаз не дал ни разу.
Однажды мы поспорили с ним про
не помню, что –
и фотку мне не портя,
меня он локтем двинул под ребро.
И понял я, что значит чувство локтя!
Оно крепчало в годы перемен
и после разрослось в игре без правил
до чувства двух локтей и двух колен,
когда на них тот шкет страну поставил.
СТАРОМУ НАХИМОВЦУ
Сергею Коковкину
Как будто удары нунчаков
звучали о стонущий борт, –
расстрелянный крейсер «Очаков»
в тюремный доставили порт.
Отчаянно крепость плевалась
огнём – перелёт, недолёт!
Мятежный линкор «Петропавловск»
врастал в окровавленный лед.
Наш гордый «Варяг» не сдаётся,
хоть дело пожалуй что швах:
спокойно на всех броненосцах
и тихо на всех крейсерах.
Исчерпаны напрочь резервы.
Что было, то было вотще!
Но прежние жирные черви
клубятся в матросском борще.
* * *
Это Шпаликов печальный
мог бы написать:
на площадке танцевальной
музыка опять.
«Рио-Рита», «Рио-Рита»,
вертится фокстрот.
вот Россия и закрыта –
все ушли на фронт.
Докатился грохот дальний
до сибирских рек.
На площадке танцевальной
двадцать первый век.
|
|
2022-2023-БОБЫШЕВ, Дмитрий
|
|
2022-2023-БОБЫШЕВ, Дмитрий
СЛОВА
(мой манифест)
Был извилисто телесным,
задышал и стал словесным –
пульсом пущенный мотив,
устье кверху обратив.
И по розовым излукам
полусмыслом, полузвуком
тайно вспыхивает грань,
и блаженствует гортань.
И в самом произнесеньи
из словесной тесной зерни
порождается на миг
жизни маленький двойник,
чуда крохотный источник,
беглый смысл, минутный очерк
человеческих потреб
и божественный портрет.
Целомудрием покрова
немота объемлет Слово,
но обмолвки тишины
в языке разглашены.
С ним согласны равно оба –
небо звёздное и нёбо.
Ну какой же это враг:
и солгал бы, да никак!
Только звуки у Глагола,
непомерного для горла,
пострадавшего за ны, –
страшны, влажны, солоны…
Написано в комнате на Петроградской стороне в 1973 году.
|
|
2022-2023-КРЕЙД, Вадим
* * *
Какие же мудрости перлы
сокрыты в морщинистом лбу
того, кто неспрошенный первым
свою мне поведал судьбу.
Не исповедь, не покаянье –
рассказ, отверзающий страх,
без злобы и без состраданья
о службе своей в лагерях.
Ведь я не судья – только надо,
невинный особенный такт,
когда о безумиях ада
он может рассказывать так...
Мы пятые сутки в дороге -
завьюженный север земли,
какие кромешные боги
ту землю изобрели.
В ГОРОДСКОМ САДУ
У фонтана, где игриво
пляшет водомет,
ослепительная дива
нам шансон поет.
И сверкает у фонтана
радужная пыль,
искажая средь платанов
городскую быль.
А когда над головами
белый свет померк,
расцветает над садами
чудный фейерверк,
взрыв – и в небо хвост закинул,
звездный исполин,
в изумрудах и рубинах
молодой павлин.
А в финале на полянке
духовой оркестр
марш «Прощание славянки»
протрубит окрест.
* * *
Сидели, балдели, галдели,
и лилась и речь и вино:
на этой – не позже – неделе
златое отыщется дно
и древний философов камень,
и юный как бог элексир...
Казалось, касались руками
орфеевых лютен и лир
какие-то мальчики русские
и гость (обходительный сноб),
идеи как семечки лузгали,
и вечности трогал озноб.
* * *
Чуть облачно, серебряное солнце
на город шлет спокойные лучи,
притихшей жизни ледяное донце,
звенит родник, и бьют, смеясь, ключи.
В молчаньи ход минут неторопливых,
ты здесь еще, а слух твой рыщет там...
где вопреки заботам и трудам
даровано быть праздным и счастливым.
* * *
Прошлогодней листвою дуб
жестко шелестит,
пожелтевший осоки труп
на холме блестит,
пересохший полыни куст
и вороний грай,
под ногой новогодний хруст
в прошлогодний край.
Синий день, кардинал поет,
алый кардинал,
на реке истончился лед,
зеленее стал,
без дороги иду с холма
в редком сосняке,
снег сошел, и зима видна
только на реке.
* * *
Соединяются все предметы
с широкозвонною тишиной,
а зло теряет свои приметы
и власть спесивую надо мной.
И нет разрыва между минувшим,
сиюминутным и той, что там,
за поворотом, рекой воздушной,
знакомой ангелам, но не нам –
что льется медленно в утре раннем,
в пространстве легком и даже здесь,
в моей вселенной. И нет желаний,
а есть лишь то,
что извечно есть.
|
|
2022-2023-НЕМИРОВСКИЙ, Александр.
Литературное кафе
Стеклянная стена. Малиновые шторы
и книги – стеллажи узорами
времён.
Кораблик – столик мой в волненье разговора
плывёт на парусах
стакана «Совиньон».
Аккорд
гитарный взят
и микрофон подлажен
Звучит баллада о... и кружатся
слова. Как листья ноября,
они ложатся
на и заметают рыжим
сиденья экипажа –
дрожит
купе-кафе, над строчками паря.
Прижатый
пальцем гриф
взмахнёт струны
прибоем,
и вздыбится крутым
волнением душа,
когда возьмёт мотив
в небесно-голубое,
тебя, меня с собою
в речитатив кроша.
По залу тишина.
Остановись, мгновение.
Для дуновенья
рук раздвинут локоток.
Одежды лишена,
жизнь продолжает пенье.
И дай ей Бог!
Снегопад
Горная деревушка,
засыпанная по колено белым.
Под снегом: крыши, дорожки, церквушка,
восходящая в небо.
А он продолжает сыпать.
Господи, красота какая!
Лепит в лицо,
кожу колет, тает.
Улица
то ли летит, то ли теперь
плывёт, просто накрени́вшись. На цыпках
забежать на крыльцо,
дёрнуть дверь
в тепло. Ввалиться
в тропики пустынного отеля.
Ночь. Зима. Камин подрагивает пламенем в фойе.
Отдельно
друг от друга незнакомцы – постояльцы.
По комнатам скрип половиц, вполне,
случайными шагами, как пальцами,
достоин джаза,
что дует в такт из радио системки.
(Жилища стенки,
навскидку глаза,
собранные лет сто пятьдесят
назад, наверняка, слыхали то вживую.)
Кресел спинки –
облокотись, присядь.
Эклектика: век, полтора?
В углу шифрует
время старое пиано
и странно
смотрится кора
обоев вместо краски.
По зданью ощущенье тряски
от поезда, гудящего ночным.
Трещащие дрова
печным
зверьком здесь, в паре миль
от шумного фривея.
Штиль.
Отсутствие за стойкою портье.
Снег продолжает за стеклом.
Как крутится! –
похоже, ветер свирепеет.
Остыл камин, и с ним осто́в
гостиницы поплыл по темноте.
Уйти на холод улицы,
где запах табака.
Кури́тся
трубка, издавая пых,
да кру́жатся снежинками века,
рождая стих.
(19.01.22)
Возраст
Сперва тихо.
А потом звук ходунка,
скребущего, не взирая на свежие мячики
на лапках.
Лихо
по имени время. Робко так
сначала целует пальчики,
морщинками кожи,
потом память, заметками в тетрадке.
Боже,
куда я её положил с вечера?
А солнце уже шумит
на терраске
на цветке январском,
где жужжит
шмель, беспечно
размешивая краски
дня.
Тапочками шаркая,
подобраться к прилавку кухни.
Огня.
Сварить что-то на завтрак.
Мир не рухнул?
Новости, – не вникая в событий пляску,
в мельканье кадра.
Дряхлость –
это из намеренного – внезапный вычет.
Потому-то теперь и крадёшься мимо,
любуешься, лишь бы не спугнуть.
Это ещё молодость, когда ловля птичек
не требует грима.
Согнуть
бы себя, подобрать урόненное,
пропавшее.
Развернуться бы к ней лицом, переиначить важное
за собой.
Кроме
сил, не оставшихся,
на что ещё надежду потратить, если не на любовь?
Costa de morte
В городке, не попавшем на карту
большой страны,
мы гуляем без масок
и кажемся всем странны.
Опускаем глазки
к асфальту,
туда, где вода, где в ней
ножки отражаются постройней.
Мы заразны
смертью,
наверное, и давно.
В круговерти
дней мы течём, позабыв про дно.
Но поверьте, жители городка,
чем брать
наши деньги, лучше – не умирать.
А пока, целовать
туда, где щека,
хорошо избегая губ.
Не бояться жить, не стесняясь плыть в облака,
обогнав испуг.
Городок гудит, словно улей пчёл,
и осенняя шумит по нему гроза,
и поток течёт.
Я обнял плечо. Губы на глазах –
пусть любовь прочтёт.
Только карта оборвана с уголка,
где название напечатано городка.
* * *
Ну что, мой Санчо? Пять веков спустя,
ни мельниц, ни доспехов, ни копья.
Лес точно стража
собрана в конвой,
обрыв каньона с высохшей рекой –
пейзаж бумажный,
замок из вранья.
На что бы, Санчо, это променять?
Быть может, ранчо, доброго коня,
и всё опять сначала?
Мы опоздали. Хлопаем штаны –
в каком кармане, есть ещё табак?
Все, что звучало –
только эхо фальши.
Мы строили, а оказалась – жгли.
Опять эпоха,
где мы не нужны,
где лишние. Что дальше?
Платок – капитуляционный флаг,
привязан к локтю.
Будет под рукой лицо прикрыть, когда б в какой кабак,
где похоть
и порок, и нищета души.
Как получились, что мы тут себя нашли?
Столетья вертятся, паршивые собой.
Прости мне, Санчо, что тебя вовлёк.
Какая мельница –
не победить. Отбой!
Мир – пепельница
жизни.
А небо, так же всё недостижимо,
особенно, когда ты мотылёк.
Видение
Твое жёлтое платье, подшитое снизу,
проходит по саду, как призрак
свиданья по случаю, о котором не помню.
Плывёт чуть качаясь.
Так цветы заполняют широкую вазу
по стебли от корня,
бутоном кончаясь.
Как волосы бризом,
шевелится память из образов тени.
Созвездий сплетенья
над дома карнизом
глядят на растения.
Но что же нам стоит
под вздохи вернуться обратно?
Нарядное
жёлтое платье, походкой босою,
по саду. Навряд ли.
Шарманка
Мороженщик на старом тарантасе
проедет мимо. Музыка шарманки.
Мы выбежим,
догоним, купим. Я в шароварах,
в шлёпанцах. Мы лижем,
кусаем. Сладкое течёт по подбородку.
Мы в первом классе
средней школы.
Мы большие
и взрослые, и денег звон в карманах,
той желтоватой мелочи тяжелой.
Прошли века. У этого мгновенья
не оказалось вечных атрибутов –
но вдруг мелодия,
как есть, без изменений,
включает: солнце, улицу. И куртка
твоя летит по ветру
платьицем коротким,
открыв колени.
Машинка покидает подворотню
её спешим догнать у перекрестка,
чтоб снова сладкое по подбородку.
Дом престарелых. Солнца блёстки
от стекла подъезда
плещут на газон,
пронзая тень от тучи.
Сестра толкает кресло
на колёсах через кочку.
Музон
по радио совсем достал.
Сменить канал –
хоть слушать новостную сводку,
всё же лучше.
Старик опять, похоже, плохо спал.
Взгляд в точку,
да в слюнях весь сам,
по подбородку.
The Shire
Трудно складывать, когда из тебя вычитают.
Вроде бы,
давнее прошлое
не вызывает боли.
По-английски родина ¬ ¬–
mótherland.
В советском крошеве
мама из Киева, а я вот, то ли москвич,
а то ли,
американский поэт.
Личное
это теперь имеет другое значение.
От похорон культуры
выживают лишь национальные черви.
Рабы. Они плывут по течению,
в реке времени,
и фигуры
их исчезают в истории, обречённой на повторение.
Война захлестнула Пасху.
Просели
колокола храма.
Воздушной сирены голос – вот и вся литургия.
Где весна подняла поросль – яма,
где сказывалась сказка –
погибель.
В прицеле
ракет – Одесса.
(Проклятые всех не сбить – летят быстро.)
Небесные ангелы чистые
пришлют крылья,
принять в сонм местных.
Вознесётся мадонна в небо
с трехмесячным бэби
над набережной,
над памятником Дюку,
заваленным мешками
с песком.
В слезах ослепнет
от ненависти вера в рок,
ни сколько
не видя протянутую ей руку.
С виском,
отмеченным красным,
возле погибнет бог.
Смолк
очередной налёт. Городу
опять раскроили
череп.
Плети ракет догорают на фасадах по комнатам
разбитых домов.
Вечереет.
Вверх, вверх поднимают убитых крылья.
Ветер открывает в черноте сажи
полотно картины.
Порт.
Спины
подъёмных кранов.
Переплёт
улиц в обрамлении пляжа.
Понт,
разбивающийся о скалы Украины.
В красной пене, так рождаются страны
(04.05.22)
|
|
2022-2023-МИРАНДА
Самолетик
Беги туда куда не просят
Забудь свой выморочный стыд
Пускай письмо на ветер бросят
А дальше точно долетит
Тебе на это намекают
Луна, и лужа, и табак
Слова на ветер не пускают
Но и на улицу никак
Пускай в большом, а также в малом
Играют в мекку и тюрьму
Переживают всем кагалом
Живут как хочется ему
Но бог живущий по задумке
Что все случается само
Тебя таскал годами в сумке
Как это бедное письмо
Он выждал миг, когда в работе
Вселенских сил исчез предел
Пустил тебя, как самолетик
И ты вздохнул
И полетел
* * *
В самой странной, запутанной части
Книги джунглей, где лучше пропасть,
Человечеству хочется счастья.
Одиночеству хочется спать.
Вьется черная пыль под ногами.
Видят спящие Родос и Кносс.
Человечество ходит кругами.
Одиночество – только вразнос.
В каждой стенке секретная дверца,
В путь собраться, как шапку надеть.
Одиночеству некуда деться.
Человечество некуда деть.
Черный хлеб подъедают гвардейцы.
Свет в окне начинает расти.
Начинай разворачивать действо,
Заклиная химер по пути.
Бедный дальше свой скарб поволочит.
Одинокому все по плечу.
Помогите тому, кто не хочет,
Захотеть закричать «не хочу».
В газете странный рассказ?
Для чего расписание поездов,
И звезда горит надо всеми?
Скрипка, скрипка, молчи, молчи,
Он так много знает о нас.
Он всегда продолжает путь –
Он ушел в золотое время...
* * *
Мог удрать, да помешали – нет вопросов в голове,
Ты идешь широким шагом по замерзшей по траве,
На губах, еще без цели, замерзает мелкий смех –
В этом городе убили что-то ценное для всех...
Твоя мать – война.
Ни покрышки и ни дна,
Дальше спрашивать не надо, мать у всех у вас одна.
Твоя мать-война...
Смерть давно заклеймена –
Далеко ушли из дома сестры – ужас и вина.
Твоя мать – война.
Покороче ближе к ночи, шепчет – режь, целует в лоб,
Все отдаст, чего ты хочешь, а потом уложит в гроб.
Тихой сапой – мягкой лапой, не найти дурных вестей,
Не расскажут мама с папой, что нельзя стрелять в детей.
Кто кричит, чего пристали, присягай своей орде –
Мстишь за то, чего не стало, да и не было нигде.
Черный, мертвый, безымянный, в чешуе как жар горя –
Жертва в бункер долгожданный, за подземного царя.
Твоя мать – война,
Нынче главному жена –
Что ты плачешься на это, вас таких тут до хрена.
Твоя мать – война,
Братства нет, а смерть одна –
В телевизоре ей каждый день меняют имена.
Но она – война.
Продадут за рубль двадцать, бросят на лесоповал.
Скажешь ты – куда деваться, я ж за наших воевал,
Я ж за мать, она такая, денег нет, и все дела –
Бьет, не кормит, не ласкает, и жениться не дала...
Как ни жалуйся, все глухо – мародер, убийца, вор,
Разве местная старуха кинет хлеб через забор.
А один, похож на черта, знаешь, что тебе сказал –
Что ж ты слушаешься мертвых?
Что ты слушаешься мертвых?
Что ты слушаешься мертвых?
И тогда закрой глаза.
Твоя мать – война.
Так иди отсюда на...
Никому ты тут не нужен, и она тут не нужна.
Твоя мать – война.
Разбросала семена.
Ждал за каменной стеной, да только рухнула стена.
Твоя мать – война...
Возможности
Мудрые пишут: возможностей нет,
Только печаль или холод
Вот, обыскав по утрам белый свет,
Даже очков не находят
Запах, желание, звук, аппетит
Все им, несчастным, претит
Те, кто помладше, попрут на рожон
Все успевает сложиться
Кто-то решит, что герой – это он
Кто-то на подвиг решится
Небо горит, пропадает сюжет
Если возможностей нет
Дальше берут открепительный лист
Не озаботясь удачей
Тактик, стратег, удалой моралист
Или сатирик лежачий
Все теоретики общей вины
В этих делах не сильны
Есть ли какой-то чудак в облаках
Тот, кто все видит иначе
Кто их, возможности, держит в руках
Что они, собственно, значат
Хоть ради шага вперёд, одного,
Стоит придумать его
Мимо пройдет и с доски ототрёт
Все подходящие сроки
Не на востоке ли солнце встаёт
Нет, не всегда на востоке
Хватит искать для него имена
Будто возможность одна
|
|
2022-2023-АКС, Ирина
Ария фотографа (из мюзикла “Амур и Психея”)
Не так уже трудно останавливать мгновение,
но важен ракурс, очень важен угол зрения:
к примеру, Вася обнимается с Глафирою –
а я под правильным углом фотографирую.
Мой объектив – он всех на свете объективнее,
я оператор – всех других оперативнее,
всё будет в кадре, всё фиксирую отважно я,
а что за кадром остается – то неважное!
Ни с кем на свете не ругаюсь и не спорю я,
но я эпоху сохраняю для истории.
Ну что ни снимок – то восторг и озарение!
Я выбрал ракурс – я даю вам точку зрения.
Футуристическое
Прекрасно-многолюдны пляжи летом,
сияет солнце и вода чиста,
всех тонущих спасатели спасают – но при этом,
конечно, проверяют паспорта.
И сплошь рекорды – в каждом виде спорта,
и что ни книга – то культурный пласт,
в кино – одни шедевры: худсовет второму сорту
прокатную лицензию не даст.
Народ не больно рвется в заграницу:
ведь дома – и порядок, и уют,
а в булочных свободно и лаваш, и паляницу
по тем же хлебным карточкам дают!
Март. Оттепель.
Невесть откуда налетевший циклон
принес неожиданное потепление:
от снега очистил горнолыжный склон,
из дубленок в плащи переодел население.
Кое-кто даже шубу в химчистку понес,
поверив, что весна победила окончательно,
и лишь один старик встревожен всерьез:
он занят поисками электрообогревателя.
– Эх, молодежь, – он сетует – с вами беда!
На уроках истории чему вас учили?
Вот увидите: грянут еще холода,
а батареи-то уже отключили!
35 лет спустя.
А потом всегда бывает оттепель.
Это уж такой закон природы.
Радуешься оттепели, против ли –
знай ищи на тротуаре броду.
Потому что время продолжается,
занято своим неспешным бегом,
и всегда в итоге обнажается
всё, что было спрятано под снегом.
Глядя на загаженность проталины
(про дерьмо и мусор – лучше в прозе),
сетует прохожий: нету Сталина,
чтоб снежком присыпать, подморозив!
2022
Моим друзьям
Ни страны, ни погоста.
Ни кола, ни двора.
Вот и всё. Очень просто:
собираться пора.
В этой пакостной жизни
я не знаю, на кой
к озверевшей отчизне
прижиматься щекой,
но преследует острый
и навязчивый бред:
как там братья и сестры
из непрожитых лет?
Международный День Собак
Итак, Международный День Собак!
Не год, не месяц, даже не неделя...
Да, что-то в этом есть, какой-то знак:
мол, хватит про людей, пора о деле.
Пора, пора поговорить про тех,
кто всем хорош, всем по сердцу – тем паче
что текст рождает внутренний протест,
когда он не про котиков-собачек.
Они ж милы – от старцев до щенят,
включая тех, кто не учился в школе!
Борзые – не борзеют, не шумят,
не стонут колли пафосно «доколе»,
в душе своей конфликты потушив
и о породе не переживая,
кавказца уважает от души
московская (пардон) сторожевая...
Вот людям – жалко посвящать строфу!
Про них писать не станем никогда мы!
Что дама без собачки? Это ж – тьфу!
Ну, женщина... но – тётка, а не дама!
Сиди себе, двуногий, и седей –
тебе ни полстроки не посвящаю!
Придёт Международный День Людей –
тогда уж... Впрочем, нет. Не обещаю.
|
|
2022-2023-РЕЗНИК, Наталья
* * *
Мой дом плывет вдали от ваших родин,
Не прикасаясь к вашим берегам
От верности отечествам свободен,
Любви к богам.
В нем места нет для истовых молений,
Не будет для распятия гвоздей,
И нет трибуны в нем для восхвалений
Любых вождей.
Его мотает злобная природа
Ему случайный ветер стены гнёт,
Но к вам, жестоковыйные народы,
Он не примкнёт.
Кто бросил якорь, вышел на причале
Тот праведно и правильно живет.
Мой дом в пути, ещё в его начале
Плывёт…
* * *
В однажды проклятой стране,
Где влаги не найдёшь,
Взрастили ложь на целине,
Развесистую ложь.
Она, со стеблем в толщину
Фонарного столба,
Кормила хлебом всю страну,
И жрали те хлеба.
Детей накормят муж с женой,
И кто их обвинит?
Дерьмо, конечно, хлеб лжаной:
Но сытит и пьянит.
Пускай едят не без потерь
Дешевый хлебный яд.
Но кто не умер, тот теперь
Бессмертен, говорят.
Шагает бодро кровь и плоть
И песенки поёт
И яда хлебного ломоть
Жуёт, жуёт, жуёт…
* * *
О, как приятно прислониться к туше
Огромного народа моего!
Неси меня восьмою частью суши,
Нетрезвого народа большинство.
Возьми меня десницею могучей,
Не знающей законов и границ,
Перемешай с приветливою кучей
Народа одинаковых частиц,
Где все едины и в порывах злобы,
И приступах бессмысленной любви,
Возьми меня к себе, в свои амебы,
Отеческой пятой в себя вдави.
О, мой народ родной позавчерашний,
Моя пещера вековых камней,
Как вне тебя на этом свете страшно!
Внутри тебя во много раз страшней.
* * *
А вдруг на Дворцовой увидишь следы, –
Там я, напевая, прошла,
Не зная, что буду гражданкой беды,
Послом абсолютного зла.
И мне открывали объятья мосты,
Навстречу бежала вода
В прекрасной земле неземной красоты,
Столице земного стыда.
О, как я бродила вдоль вас, чуть дыша,
Дворцов императорских ряд!
Я каждый отчетливо чувствую шаг,
Да так, что подошвы горят.
…
В деревне у нас ни дворцов ни красот,
Ни профилей гордых в стене.
Соседка собачку смешную несёт.
Мой сын улыбается мне.
* * *
Сверкая беленькими блузками,
Салюты бойко отдавали,
И большей частью были русскими,
И песни хором запевали.
Незаменимые ровесники,
Каким теперь собраться хором,
Чтоб нам не поперхнуться песнями,
Не задохнуться их мажором?
Чуть те мелодии послышатся
И сердце русское забьётся,
Мне больше плачется, чем дышится,
И больше пьётся, чем поётся.
В мою нерусскую Америку
Прольётся музыка живая,
Когда народ другого берега
«Козацьку волю» заспіває.
* * *
Помнишь, моя подружка,
Свой залихватский свист:
«Будем играть в войнушку.
Чур, только ты фашист».
Выйдут вперёд горнисты,
Столько прекрасных лиц –
Будущие фашисты,
Выпускники «Зарниц».
Дайте на фоне смерти
Весь наш отряд сниму.
Будьте готовы, дети!
Лучше не знать, к чему.
|
|
2022-2023-МЕЛОДЬЕВ, Мартин
* * *
Я тебя поселю в разнолистье осеннего леса,
будет платье твоё лёгким, палевым, бледно-лиловым.
Что, что взрослы цвета? – всё равно я верну тебя в детство,
где не всё впереди, где мы любим друг друга.
Где – дома.
* * *
Минуты нечаянной лени,
вокруг – хоровод ветерков,
а в небе летели тюлени,
принявшие вид облаков.
Большими телами летели,
и не было им тяжело,
и солнце их белые дрели
горюче, играючи жгло.
А тени их темные длинны,
как будто сбежавшие с нар,
где крутят живые картины,
терзая волшебный фонарь.
И век бы сидеть в холодочке,
и чтоб ни былого, ни дум.
ни строчки, ни ручки, ни точки...
А тучи летят наобум.
* * *
Здесь все – напоминает: от
узора тропок до безлюдья, –
и даже кажется, что длю я
трудолюбивых птиц полет.
Махнет ли тенью серый гусь
иль пестрой спичкой чиркнет утка –
все так же сумрачен и пуст
парк, в камышах, все так же гулко,
во фраке Чичикова, – выпь,
и мне на лавочке щербатой
дано, живя утратой,
спасать – и хоронить.
ВОСПОМИНАНИЕ О КАЗУАРЕ
С.Глядинской
Прохладный, как зеленая казарма,
брезентовым июнем крыт пейзаж.
Еще одно последнее сказанье
календаря запущено в тираж.
Сегодня в роще солнечно и тихо,
стоит «Орбита», в облако смотрясь,
по просеке цветы да земляника;
не за горами август и сентябрь.
Ничья земля. Две елки на пригорке…
И не о виноградарства ли днях
летучей филателией эпохи
толкуют блики света на листах.
По просеке, где мы с тобой гуляли,
знакомой до последней стрекозы,
осенним дымом счастья и печали,
платками разноцветными, костры
взмахнут, – но это в сентябре.
…Сегодня в роще солнечно и тихо:
стволы берез, цветы да земляника,
да катерами – тени по траве.
Вальс памяти Макса Кюсса1
Ну, где Одесса, и где – Амур,
дальневосточный кус?
На глухомань наводя гламур,
вальс сочиняет Кюсс.
Прячется Владивосток в ночи,
черный плетень городит рука…
нежно и медно – так зазвучит
капелла его полка.
Так – разлинованный нотный лист –
головы всем вскружил
вальс, потому что его мотив
сдержан, зато не лжив.
Теченье лет, шелестенье дней,
«Волны» не сходят с уст.
Жертвой второй моровой войне
стал капельмейстер Кюсс.
Волны… Не знаешь, куда и плыть,
…хоть бы оркестр играл.
Не позабыть – и не воскресить
тот, допотопный, бал.
_______________________________________
1Макс Авелевич Кюсс, военный музыкант, капельмейстер,
автор одного из самых известных русских вальсов.
Погиб в оккупированной Одессе в 1942 г.
* * *
Во Львове цвет камня – почти эскимо,
и улицы серо-туманны.
От Львова до Чопа – всего ничего,
а кажется – разные страны.
Как ленты в косу, как в поля васильки,
подальше от Лавры Печерской –
в укрáїнську мову вплелись языки
румынский, словацкий, венгерский.
Цвета Закарпатья, где кофе лилов,
где в зелени крыши кирпичных домов,
где шел на вокзале три дня преферанс.
Где мы уезжали, смеясь.
* * *
Высыхает роса, остывает горячее блюдо,
естество испарятся наше… Куда ты, улыбка?
Рильке. Дуинские элегии
Ни денег, ни фенек… мешок шелухи.
Испанский кофейник отпустит грехи.
Мой добрый келейник!.. Где граб и самшит –
испанский кофейник подсолнухом шит.
Что свойственней времени, лак или мрак?
Товарищ кофейник считает не так:
кудрявая стружка да легкий парок,
базедова кружка, испанский сапог…
Сомнителен Брест и непрочен Тильзит
мой верный кофейник под Агрой разбит –
и лишь остается о том сожалеть,
что горе ломает комедь.
ВЗДОРЫ
O Rus!
Хор
1. ДИСТАНЦИОННЫЙ СМОТР
Блаженны пролетевшие дуплетом
Москва-Новосибирск-Москва ...
Дуб. Летом. Зеленый. –
Крикнул мне под Муромом: «Зима!..»
Четыре станции свели меня с ума.
Забуду ли Корегу, Секшу, Соть?
С проводником Валандой Лаводарских
мы толковали о Буонарроти,
а поезд шел, расталкивая ночь.
Я видел, как по станции Корега
прогуливался Лишний человек.
Над Сотью мы стояли пять минут,
и выходила к насыпи собака,
держа в зубах дымящуюся пасть.
Известно чем порадовала Секша...
А поезд мчался, скорость набирая
вдоль темных окон станции Любим.
2. СОН НА РЕТРОГРАДСКОЙ
Пришла пора предаться сновиденьям,
оглядываясь в сотый раз назад,
о жизни, схлынувшей нагроможденьем
географических названий, дат.
Так по сибирским рекам ледоход
на Арктику натаскивает льдины
и топит их, пройдя до половины,
входя в азарт.
Крутясь, относит черная вода
знамена снега и плакаты льда,
блескучую ограду голых веток
с приклепанными к ней снежками звезд...
Я сплю, мне снится Бродский, он же Дрозд,
и Георгины первых пятилеток.
Я верю в расписанья поездов.
Они не врут! – и с этими словами
Отечеству, за неименьем няни,
я посвящаю следующий Вздор.
3. РЭПСОДИЯ
Ты помнишь бесконечную дорогу,
где по краям ромашки да ковыль?
Мы от нее отходим понемногу...
Еще чуть-чуть, и были таковы
прогорклый запах тлеющих снегов,
работницы в шальварах из ватина
и, цвета ржавой крови, паутина
на железобетоне городов.
Дорога вьется... голые поля,
вороньих гнезд стрелецкие слободы,
вдали Владимир «...и писал бы оды,
да Ольга не читала...»
– О-ля-ля! –
стучит рояль, как дождичек по крыше,
фаллический журавль зажат в руке...
Мы – призраки!.. Белеют наши ниши
на голубом, как небо, сквозняке.
На сквозняке...
в железных лапах гарпий,
влеком к тысячелетья рубежам –
мартиролог российских биографий:
Цветаева... Высоцкий... Мандельштам.
А с тумбочки, как маленький казах,
таращится будильник, цепенея,
туда, где цепью гименея бредут слепцы.
4. ХРАНИ ТЕБЯ АЛЛАХ
|
|
2022-2023-АМУРСКИЙ, Виталий
Из цикла «Под знаком Z»
24 февраля 2022 года – чёрная дата в истории современной России. Чёрная и в моей личной жизни, потому что та страна, в которой я родился и вырос, язык которой – мой родной, сотворила чудовищное преступление. Не только в отношении украинского народа, перед горем и величием которого я склоняю голову, но и в отношении тех русских, которые невольно оказались моральными заложниками путинского режима, не принимая его, не считая его своим, как не приняли фашизм в своём отечестве Томас Манн, Ремарк, Брехт... С первых дней российского вторжения в Украину я начал делать записи, стараясь выбрать из потока новостей наиболее важные, запечатлеть факты. Что-то при этом записывалось в стихах. Тут – часть этих ощущений, этих ран.
Нашествие Z
Как в 41-м, только с буквой Зед,
Хотя могли б с тевтонскими крестами,
Они пришли и день убавил свет,
И люди улыбаться перестали.
Стал неуместен даже тихий смех,
Исчезло чувство будничной рутины
И дети, как-то сразу повзрослев,
Беды неясной горечь ощутили.
А до того беспечным бывший, всё ж
Мир понял, что случилось с Украиной –
То есть он понял, где таилась ложь
И зло с ухмылкой еле уловимой.
Как в 41-м смертоносный град,
Металл российский на жилища рухнул,
И Харьков стал похож на Ленинград
Блокадный и по сути, и по духу.
Со Сталинградом Мариуполь схож,
Плечом к плечу с соседями встав вместе,
Из рук бандитских выбивая нож,
Почти всего лишившись, но не чести.
Со всех сторон зажатый Киев-град
Насупился, имея эти вести
И слушая, как тот, что звался «брат»,
Ведёт огонь по северным предместьям.
Да, умер «брат» – остался лютый враг,
Что в эти дни, как волк матёрый воя,
Принёс с собою смерть, тревогу, мрак
Тем, для кого синоним жизни – воля.
В телеэкран впиваются глаза,
О, как помочь беде людей хоть чем-то?!
Без колебаний лишь могу сказать:
Бей оккупантов, родина Шевченко!
Не должен русский, если честен он,
Быть на земле чужой в бронежилете.
Гоните ж, украинцы, нечисть вон,
Свинца для этих тварей не жалейте.
* * *
Клочок земли, клочок сухой земли,
Что волны черноморские ласкают –
Там никогда не пели соловьи,
Но ветры, вроде теноров в Ла Скала.
Там скромный пограничный гарнизон,
Скрепляли долг и, кроме долга, – дружба,
А вечером, уйдя за горизонт,
Являлось солнце по утрам на службу.
Там смерть прошла, и нынче русский смех
На месте, где остались лишь руины,
Но Украина будет помнить тех
Ребят, не сдавших острова Змеиный.
С экрана смартфона
Разбитые машины, грязь, тела –
Кузбасские безжалостные СОБРы.
Бесславно завершённые дела:
Домашним слезы, ну, а детям сопли.
И снова грязь. Кадыровский ОМОН
В бронежилетах, в тельниках в полоску,
Что с того света шлёт в Чечню поклон,
Как бы с холста в манере близкой к Босху.
Строки, написанные 1 марта,
когда пришли сообщения о том, что к Киеву движется
60-километровая колонна российских танков
Плюнули в душу, кинули
Сердце во власть огня:
С лязгом тянется к Киеву
Путинская броня.
Детища Уралмаша,
Двигающиеся не на парад,
Верю, – могилой вашей
Станет великий град.
Что ж, оглушите рокотом,
Залпами, но потом:
Будьте вы трижды прокляты! –
Скажет вам каждый дом.
Там, где не хватит снаряда,
Встретит горючая смесь.
Верю – ворота Ада
Вам распахнутся здесь.
* * *
Дни обугливаются поленьями,
За собой оставляя золу.
Временами послевоенными
Те, что будут потом, назовут.
И, не слишком вдаваясь в подробности,
Объяснят школярам тогда,
Как Россия катилась к пропасти
И настигла её беда.
Буча
Нет сейчас беды страшней и круче,
Чем вдруг ставшей явной в свете дня –
Я о той, что совершила в Буче
Путинская солдатня.
В сердце боль, в душе бушует буря,
В памяти же отсветы костра:
Лидице, Хатыни, Орадуру
Ты отныне, Буча, как сестра.
* * *
О российских парнях лопоухих,
В Украине же – подлецах,
Мысль одна – пусть им будет наукой
Этот блиц, где не видно конца.
Час расплаты, конечно, настанет, –
Лучше раньше подумать о нём.
За бронёй можно скрыться, за сталью,
Но и сталь пробивают огнём.
С триколором ли, с флагом чеченским
Или выбрав какой-то иной,
Суждено им подохнуть без чести,
Даже тем, кто вернётся домой.
Разве ж память топя в крепкой водке,
Вспомнив вдруг Мариуполь в огне,
Кто-то вздрогнет от мысли короткой:
Я там был, нет прощения мне.
* * *
Разбомбили и пламенем
Обожгли каждый метр
Православные Каины,
Палачи разных вер.
Из Чечни и Бурятии,
С берегов диких рек –
Без забот и понятий,
Что есть совесть и грех.
Только вот квинтэссенцию
Болью связанных чувств –
Мариуполь из сердца
Взять им не по плечу.
* * *
Плакаты с победной
Риторикой, но –
Кто правду отведал,
Не верит в кино.
Своих не бросаем
В бою и в беде.
Слова написали.
Свои только где?
Вот эти – у танка,
В канаве ли – те,
Чьи ныне останки
Гниют в темноте?
* * *
Превер был прав, война и вправду – хрень,
А нынешняя эта – пуще хрени,
Когда вдали слышна не птичья трель,
Но взрывы бомб в обугленной Ирпени.
В той самой, пастернаковской, где мог
Он, с головой нырнувши в жаркий полдень,
В земной красе бессмертия залог
Отыскивать в её душе и плоти.
* * *
Там, где рвутся снаряды и мины,
Истребляя разумную жизнь,
Дорогая моя Украина,
Я шепчу тебе тихо: держись!
Там, где порохом пахнет и с вонью
Разлагаются трупы врага,
Несгибаемой силой и волей
Ты особенно мне дорога.
Апрельское. Париж
Сувенирная лавка,
Стенд открыток цветных:
Мир шедевров под лаком
И да Винчи средь них.
Но поскольку так зыбко
Тут и там, на войне,
Моны Лизы улыбка
Непонятна вдвойне.
Когда иглами с ядом
Воздух будто прошит,
Когда варвары рядом
В дом соседа вошли.
Знаю только, что нынче,
С сердцем, сжатым в кулак,
Вряд смог бы да Винчи
Написать её так.
Девятое мая. 2022
Ах, сколько зла ты сотворила,
Что сотню лет придётся чистить,
Страна – в былом, теперь – малина
С блатною фенею рашисткой.
И надо ль мне с их наглой ложью
Об украинцах нынче спорить –
Лишь в этот день особый сложно
Забыть о Зинченко1, о Порике2...
Но прошлое, стучась в сознание,
Вопросы ставит по порядку,
Где главный: кто ж посмел из знамени
Победы общей сделать тряпку?
1 Фёдор Зинченко (1902 – 1991). Коренной украинец, родившийся в Сибири. Командир 756-го стрелкового полка, воины которого (Алексей Берест, Михаил Егоров, Мелитон Кантария) 30 апреля 1945 года штурмом овладели Рейхстагом,
а 1 мая водрузили на нём Знамя Победы. В том же мае Ф.Зинченко был назначен первым комендантом Рейхстага.
2 Василий Порик (1920 – 1944). Коренной украинец. Герой Французского Сопротивления.
* * *
Плакаты с победной
Риторикой, но –
Кто правду отведал,
Не верит в кино.
Своих не бросаем
В бою и в беде.
Слова написали.
Свои только где?
Вот эти – у танка,
В канаве ли – те,
Чьи ныне останки
Гниют в темноте?
* * *
Мариуполь. Выжженная зона.
Судьбы, обречённые на мор.
К счастью, бьют врага бойцы «Азова»,
Как нигде не били до сих пор.
Горы трупов русских и чеченских...
Будь боец-защитник твёрд, как штык.
Мариуполь – нет сегодня чести
Выше той, что сохраняешь ты.
Вам моё признание, ребята,
И сердечный боевой привет.
Из России родом, только я-то
Из другой, которой больше нет.
* * *
Ни Тёркиных, ни Чонкиных –
Да и Россия ль здесь?
О, боже, сколько чокнутых,
В чьих душах только спесь.
Вандалы и грабители,
Не ждите длинных фраз:
Мне стыдно за родителей,
Что вырастили вас.
Смотря на рожи сытые,
Отмеченные злом,
Жалею лишь, что спите вы
Ещё не вечным сном.
Однако зло отплатится,
Не важно – в глаз ли, в бровь –
За кровь на детских платьицах
И на игрушках кровь.
За стариков рыдания,
За всех убитых, за
Насилия недавние,
За страх у жертв в глазах.
* * *
Каждый день мечен бедами, Господи,
Облака на востоке, как дым –
То ли школа горит, то ли госпиталь,
То ли книги Сковороды...
Каждый день бесы что-то уродуют
Или грабят, везя домой,
Покрывая позором родину,
Чей язык от рождения мой.
А её захлестнуло отравою
Лихо хлещущей из ТВ –
Примитивною, ультраправою
Под латиницей Z или V.
* * *
К рашистской Z теперь примкнула О,
Хотя уже сомнительна на крепость
Броня машин их, разве что черно
Всё так же в душах, да в глазах свирепость.
Но не могу понять, как к ним пришло
Желание стрелять людей и мучить
Под знаком Z, однако и под О
Не жду и не надеюсь – станет лучше.
Век путинский – уродливей, едва ль
В анналах русской армии найдётся,
Ведь будь то орден нынче, будь медаль –
За душегубство или мародёрство.
Российским оккупантам и сепаратистам из ДНР
Не поют по утрам
Да и в сумерках грустно без них же,
Ну, а ночи без взрывов тихи
Лишь на старых полотнах Куинджи.
Глаз пленивших пейзажей, увы,
Не увидеть сейчас близ Донецка,
Это всё уничтожили вы –
Чей-то дом, чьи-то старость и детство.
Православному русскому участнику операции Z
Не лукавь, крестясь под гундяевскую «Отче наш...»
И не лги, говоря об убитом: «брат» –
В Буче братство закончилось
И в домах, что ты сжёг, не дойдя до Киевских врат.
Может, где-нибудь утешение и отыщешь,
Но не там, куда горе и смерть принёс,
Где во рвах замученных украинцев – тыщи,
И где шире стал Днепр от пролитых слёз.
Сотворивший зло, рашистская тварь,
Про покой забудь, будешь впредь смердеть.
А ещё скажу – собирается пономарь
По тебе разбудить колокольную медь.
Протоиерей
Из Нижнего Тагила в Украину был отправлен эшелон с танками Т-90М «Прорыв». Настоятель храма Дмитрия Донского протоиерей Иоанн Брагин освятил их, а прихожане положили в кабины рисунки детей и иконы.
РИА Новости. 17.05.22
Благословив оружие войны,
Он как бы плюнул в собственный колодец,
Но те, кто с ним молился, то есть вы,
По мне, не есть народ, а так... народец.
«Комбат батяня», вера в «Русский мир»
С привычкой к водке, шорам и оковам
Да и к кнуту, и тот всегда кумир,
Кто им владеет – как же всё знакомо!
Увы, знакомо, если и не жил
Средь новорусской челяди и барства –
От прошлого во мне следы свежи,
Точнее, не смогли зарубцеваться.
* * *
Исчезла, словно Троя,
Когда-то неохватная,
Поэмой без героя –
Россия А.Ахматовой.
Но вновь «маруси чёрные»,
Знакомая бессонница, –
И будто всё, о чём нам
По главам давним помнится.
А жили ведь надеждами,
Трухой и хламом ставшими, –
Мол, кончено с невеждами,
Не повторится страшное.
Теодору Адорно
Писать стихи после Освенцима?
Бесспорно, слепнет мир порою,
Однако кто бы без ослепшего
Гомера нынче помнил Трою?
Меня не раз вопрос ваш мучил,
Увы, казавшись слишком книжным.
Теперь же, то есть после Бучи,
Я задаюсь, по сути, им же.
* * *
Платку из Бучи радовалась мать, отец – часам,
Серёжки по душе пришлись невесте,
Теперь их отправитель прибыл сам
Из тех же мест, но в цинке – грузом 200.
А на поминках, сев за общий стол,
Мэр речь толкнул про честь и чувство долга,
Затем, понятно, выпили по сто
За «героизм» погибшего подонка.
Потом ещё, потом ещё по сто,
Не слишком отвлекаясь на закуску.
Так нынче пьют Улан-Удэ, Ростов,
Не уступая Пскову и Иркутску...
Под самогон, под водку, под винцо,
Там – взяв гармонь, а там – достав гитару,
В России поминают подлецов,
На завтра сохраняя стеклотару.
* * *
Отца винить мне надо или мать,
Не сам же, право, это я ошибся –
Родиться там, откуда убивать
Сегодня проповедуют рашисты.
В такое время лучше быть глухим,
А тем, кто ещё верит в Русь, как в чудо, –
Идти в монастыри, – её грехи
Безропотно замаливать оттуда.
|
|
2022-2023-БРИФ, Михаил
ВРЕМЕНА ГЛАГОЛА
Безвременье вливало водку в нас...
В. В.
1
Была страна уродами беременна,
себя она агитками бодрила.
Среди времён глагола нет безвременья,
зато у нас его как раз в избытке было.
Мы жили кое-как, вслепую, ощупью,
на трезвых озирались очумело.
Нам не добраться до Сенатской площади
и только водка нас порой спасать умела.
2
– Что ж ты, время, – тебе мы прошепчем, –
ты дурачило нас, надувало,
было будущим – стало прошедшим,
настоящим не побывало.
ДАВАЙ, ДРУГ
Алёше Берёзину
Отчизна зверствам обучала.
Давай, мой друг, с нуля, с начала
кроить судьбу. Пускай судьба
прозреет, станет не раба
слепой случайности. Отныне
никто удачу не отнимет
и пусть безумствуют в ночи
цыганистые скрипачи.
Давай содвинем наши фляги,
за дружбу выпьем крепкой влаги,
ведь как бы ни был лют февраль,
весна задержится едва ль.
* * *
Старик – скрипач, затворник, деспот,
брюзжит с утра и дотемна.
Старуха, бывшая невеста,
лет пятьдесят ему верна.
Старухе часто юность снится.
Старик угрюм, тяжёлый взгляд.
Болеют оба. Созвониться
могли бы. Что же не звонят?
Подобных сколько же историй?
Кто избежал сердечных мук?
Есть у старухи внук, который
и старику, поверьте, внук.
Старик не ведает об этом,
брезглив он к сплетням и молве,
но чист он перед целым светом,
ведь с музыкою он в родстве.
Старик талантлив, но несносен,
никто не смог ужиться с ним.
Сейчас он бродит между сосен,
небесной милостью храним.
О славе он уже не грезит.
Что удивительно: он сник.
К нему малец со скрипкой ездит,
с ним занимается старик.
Мальчишка душу согревает.
Старик несносный – с ним иной.
Он даже не подозревает,
что это внук его родной.
Про то не знает и мальчишка,
зато всего Дюма прочёл.
Лет пять промчится – и глядишь-ка,
он знатным станет скрипачом...
Живёт старик. Живёт старуха.
Могли б до гроба вместе быть.
К мольбам пустое сердце глухо,
но так легко любовь сгубить.
* * *
Клянчить крохи у судьбы? Надоело, неохота.
В благоденствие не верю, я давно уже прозрел.
Для последнего рывка, для последнего полёта
я, поверьте мне ребята, окончательно созрел.
Ясный, чистый небосвод будет завтра непременно,
мы с Икаром полетаем, прямо к солнцу воспарим.
Я-то знаю наперёд: не спасут вас перемены,
и поэтому, ребята, подвиг наш неоспорим.
* * *
Выпьем-ка домашнего вина
и съедим давай по бутерброду.
То не чья-то, лишь моя вина,
что химеру принял за свободу.
Ворон заливался соловьём,
сладко врал, восторженно, умело.
Жить нельзя, как мы сейчас живём,
но лезть в петлю – тоже ведь не дело.
Подставляй стаканы, дорогой,
снова выпьем, и ещё разочек,
а со Смертью, старою каргой,
не спеши знакомиться, дружочек.
* * *
Рае Розиной
До тебя три квартала всего.
Смерч за окнами стонет и плачет.
Сгинул тот неприкаянный мальчик,
ваших душ оборвалось родство.
Мне к тебе все труднее дойти,
ведь в других небесах ты витаешь
и в жару, холода и дожди
ты совсем не меня ожидаешь.
Потому вдруг становится так
безысходно, что вздрогнешь невольно,
и тогда даже малый пустяк
норовит уколоть тебя больно.
До тебя три квартала всего.
Смерч по-прежнему стонет и плачет.
Где он, тот неприкаянный мальчик?
Нет вестей от него.
ФЕВРАЛЬСКИЕ МОТИВЫ
1
Хотел излить в стихах все горести души,
пускай истают в снежной стаe хлопьев белых,
но мне Эрато приказала: «Не пиши,
хватает без тебя безумцев оголтелых.
Сожги черновики! В постельку не пора ль?
У хлопьев белых, глянь-ка, белая горячка...»
Ну да, февраль. Метет, пуржит февраль.
Никак мне не заснуть. У Музы спячка.
2
Неуемная стайка озябших берез
ввысь умчаться мечтает
и отважно стремится в полет, но мороз
все крепчает, крепчает.
Неуемная стайка озябших берез
рвется ввысь то и дело.
Пес облезлый никак не уймет своих слез
и скулит обалдело.
3
Вновь пурга остервенело воет, вьюжит,
то сшибает с ног, то ластится к ногам.
Жизнь меня уничижает и утюжит,
на корню мои надежды губит, рушит,
пусть я трижды альтруист и моногам.
Век мой хищный ухмыляется, глумится,
продолжает бесноваться и крушить.
Говорю ему: «Ужели ты убийца?»
Говорю ему: «Пора тебе влюбиться!»
Говорю: «Кончай бузить, давай дружить...»
Сократ и Ксантиппа
1
До Парнаса уже не домчаться,
никуда не взлететь вообще,
потому что мои домочадцы
мне мышьяк растворили в борще.
Знаю я, что обед мой отравлен,
но не выдам себя до конца.
Я театром таким позабавлен
и прошу мне долить борщеца.
За столом, как ни в чем не б-ывало,
я сижу и смакую вино
и борща три тарелки, пожалуй,
одолел я, хоть сыт уж давно.
И покуда душа отлетает
и любви иссякает запас,
лишь Пегас своих слез не скрывает,
он меня и оплачет, Пегас.
2
Люблю вести беседу
за праздничным столом,
люблю вино к обеду
и к ужину потом,
а также в промежутке
от ночи до утра.
Я пью шестые сутки,
мне спать давно пора.
Люблю лихие споры,
дискуссий кавардак,
ночные разговоры
отчаянных рубак.
Жена, закуску выставь,
налей еще питья!
Всех юных полемистов
вновь искушаю я...
Но нынче что-то зябко
мне за моим столом.
Давайте, братцы, завтра
беседу доведем.
Пока, друзья, спасибо!
Вдруг сник я, вот те на...
Жена моя, Ксантиппа,
налей-ка мне вина.
Еще чуток терпенья –
и в доме вновь покой.
Проклятое прозренье,
зачем ты мне, на кой?
Жена покою рада.
Сын все поймет, глазаст.
Жена плеснет мне яду,
сынок стакан подаст.
* * *
Где, скажи мне, осталась подруга твоя?
Ты ее покидаешь?
Навсегда убываешь в чужие края?
Навсегда отбываешь?
Ты ответь, что тебя за кордонами ждет?
Ледяные улыбки?
Но любовь никогда в твою дверь не войдет,
даже и по ошибке.
|
|
2022-2023-ШТИВЕЛЬМАН, Вита
* * *
аты-баты шли солдаты
не ходи на войну сынок
не ходи на войну
умирать тебе не пришёл срок
убивать тебе не пришёл срок
во чужую не ходи сторону
аты-баты ружьями богаты
вот опять нескончаемый строй
одинаковых ног сапог
и безглазых лиц и бессловных ртов
не ходи на войну сынок
аты-баты сожжённые хаты
кто в колонну тебя поволок
кто тебе затуманил глаза
брата брата убьёшь на войне сынок
не ходи на войну нельзя
аты-баты – была считалочка наша когда-то
ты волшебный ребёнок был
как я ждала, под сердцем носила тебя
а теперь у меня нет сил нет больше сил
левой-правой – ты повторяешь урок
день и ночь твердят солдаты урок
день и ночь твердят
вот у дерева кружит птица а гнезда-то нет
не зови птенцов не зови
нет птенцов как нет их простыл и след
как ты будешь ходить по земле сынок
как ты будешь ходить по крови
ты не слышишь меня ты идёшь на войну
ты любил зверюшек и птиц когда-то
подбирал и выхаживал их если мог
а теперь сеешь смерть – говоришь – так надо
потому что команда – и аты-баты
проклинают ведь люди тебя сынок
да и я тебя прокляну
4.10.2022
Барселона, июнь 2022
льдинки дрейфуют в пурпурной влаге
апельсинное солнце долькой над ними
город дробится ритмами: четыре четверти, семь восьмых
разбрасывает камни и тут же их собирает
тащит по узеньким улочкам по мостовым – calle, carrer
шоколад божественно горек и горяч
и песок горяч скрипуч нежен
и цветок огромен важен влажен
этот город уносит меня от всего и от всех
от криков – бей
от команды – огонь
от того что мой алфавит корёжится
было: вот – же, теперь стало: ви – зет
этот город уносит меня от меня
от боли в сердце
от страха смерти
чего же бояться если даже триумфальная арка не от войны
город делает сальто, оборачивается шарадой
барсино, лоно барса, бархатное лоно
и можно выжить
и можно выжать апельсин в стакан
и глотать сладкую кровь сангрии
* * *
Мой дед Давид погиб в сорок втором.
Он был сапёром – адова работа.
Могилы нет, не сохранился дом.
Погиб, отвоевав чуть больше года.
Жена и дочь остались, бог помог.
Хотя Давид не уповал на бога.
Он защищал от запада восток –
тогда не приходила смерть с востока.
А бабка умерла не так давно,
прожив почти сто лет. И дозу яда
хранила у себя: а вдруг войной
опять всё рухнет. Чтобы Сталинграда
не видеть больше. Бабка медсестрой
работала тогда. В её кошмарах
навечно поселились кровь и гной,
тела убитых, молодых и старых.
Я вижу бабку иногда во сне,
мы разговариваем с ней, чуть слышно.
А наяву – есть фото на стене,
военный орден, орденская книжка.
На фото выцветшем, как сквозь туман,
дед с бабушкой – живые, молодые.
Тарутино, Петровка, Аккерман –
вот это были их места родные.
По тем краям сегодня град ракет,
как в сорок первом, как же всё похоже.
Я рада, что не видит это дед.
Что бабки нет в живых, я рада тоже.
13.03.2022
* * *
в нашем маленьком городе шум страх
и не знают люди куда бежать
появился дикий какой-то маньяк
и никак не могут его поймать
и всегда чёрный на нём котелок
и конечно же чёрное пальто
и из тех до кого он добраться смог
от него не спасся ещё никто
и когда кровь на его ноже
ещё тепла и ещё горит
он с безумной улыбкою – до ушей –
одно и то же всегда говорит
говорит про убитого – он был жив
говорит про убитую – что жила
говорит – господи как хороши
как хороши твои дела
и сейчас я иду средь бела дня
а навстречу – чёрный призрак из снов
ты не сможешь приятель убить меня
потому что я очень давно мёртв
* * *
От станции А и до станции В
идёт по страницам учебника поезд.
Зачем-то положено мне и тебе
считать расстоянье, а может быть, скорость.
Мелькают болота, леса, города,
поля и дороги, столбы, полустанки.
Навстречу другие летят поезда,
ползут, громыхая, привычные танки.
Во встречных вагонах, что видны едва,
там тоже считают и метры и мили – л
от станции В и до станции А –
считают, поскольку их тоже учили.
На белых страницах чернеют слова,
сливаются буквы в длиннющие строчки.
Считают, вздыхая, и ослик Иа,
и Ёжик, споткнувшись о новые кочки.
И лишь неспособный к учёбе балбес
бормочет – чего ещё ждать от балбеса –
про А и про В что сидят на трубе.
И тупо глядит на железные рельсы.
14.5.2022
Запись в дневнике.
Хайфа, 20 января 1991 г., война в Персидском заливе.
Холод и простуды. Горчичников здесь не бывает, делаем их сами.
Ветер рвёт, озверев, лысоватую пальму.
Возле моря и лица и камни остыли.
Самодельный горчичник поставили прямо
туда, где положено быть ностальгии.
Влажно. Город уснул.
Несваренье амбиций играет в войну.
И услужливый лик телевизора
Сообщает об этом,
кривясь всеми ртами,
содрогаясь всей каменной крошкой и сталью,
неустанно, на всех языках.
* * *
Молиться Богу –
это совсем не бессмысленно.
Просто ответ приходит
через очень долгое время.
Потому что твое сообщение
тоже поступает к нему
через большой промежуток времени,
потому что от Бога отделяет
огромное расстояние.
К тому же Бог часто отвлекается,
потому что очень любит играть
своими разноцветными игрушками.
Убежище
Убежище это успело меня изучить.
Конечно, успело, ведь я здесь давно обитаю.
Поэтому вечером свет подаётся из лампы,
а утром к принятию света готово окно.
Узор занавесок подскажет любую мечту,
а если захочется плакать, на то и подушка.
Рядами построились разноязыкие книги:
бессменная стража моя охраняет меня.
Когда на экране пугающий триллер идёт,
то комната эта подыгрывать действию рада:
шевелятся длинные тени, скрипит половица
и капает тихо и жутко из крана вода.
Однако сегодня мне выпал особенный день,
и вместе со мной напружинилось это пространство.
Оно выгоняет меня, ведь оно понимает -
пора мне в дорогу, в большой беспорядочный мир.
Лёгкое дыхание
Катерине Дегтярёвой
Откуда-то с небес или земли,
святой молитвой и объятьем грешным,
не дожидаясь, чтобы нарекли
красивым именем: заморским, здешним,
повелевая, входит в дом дитя.
А может, просто мы пришли с прогулки.
И вот минуты и часы летят:
кормленье, сон, знакомые фигурки
пластмассовых и плюшевых зверей,
и тикает будильник еле слышно.
И прилетают сны семи морей –
ребёнок спит и очень тихо дышит.
Я поправляю одеяльца край
и локон, растрепавшийся с гулянья.
Сияй, моя вселенная, сияй!
Не прерывайся, лёгкое дыханье.
|
|
2022-2023-ХАИТ, Валерий
Я приближаюсь к истине…
* * *
Нет, даже в природе,
Что всюду права,
Готовность к свободе
Извечно жива.
Ведь это не шутки:
Все, что б ни росло,
Буквально за сутки
Взошло, расцвело.
Чтоб вспыхнули почки
Навстречу весне,
Единственной ночки
Хватило вполне.
Достало, чтоб травы
Так буйно взошли,
Всего одного
Оборота Земли.
Чтоб в розовопенном
Кипенье садов
Холодной весны
Не осталось следов.
1983
* * *
Я приближаюсь к истине,
Как приближаюсь к смерти
В движенье к этой пристани
Вся жизнь моя, поверьте!
Нет-нет, порой случается –
Я и не замечаю,
Что сроки сокращаются,
А цели я не знаю.
Да, в гавани безмыслия
Дышать и жить легко мне:
Я не грущу об истине,
О смерти я не помню.
Но вновь неудержимое
Томит меня желанье:
Постичь непостижимое,
Понять, что там – за гранью.
Вновь вера бесконечная
В то, что живешь на свете,
Чтоб на вопросы вечные
Хоть как-то, но ответить.
Иначе как же сможешь ты
Без криков и истерик
Ступить на тот, нехоженый
Людьми живыми, берег?..
1981
ЧУДО
Внезапно ярким светом
В сознании зажглось:
Без чуда в деле этом
Никак не обошлось!
Да-да, одно лишь чудо
Тот объясняет факт,
Что вечным стал Иуда
И не забыт Пилат.
Ну мало ли предательств
История хранит,
Но лишь об этой дате
Молва в веках звенит.
Ну мало ли тиранов
Сменилось на Земле,
Но помним, как ни странно,
Мы лишь об этом зле.
А сколько их, гонимых,
Погибло на крестах,
Но только это имя
Осталось на устах.
Так, значит, было, было
Две тыщи лет тому
Все то, что не под силу
Вовек понять уму!
Так, значит, не легенда,
Не выдумка святош
Все, что тогда мгновенно
Людей бросало в дрожь!
И, значит, тот пришелец,
Что человеком был,
Которого доселе
Весь мир не позабыл,
В далеком том столетье,
Во времени ином
Жил все же на планете,
На шаре на земном!
Большое представленье
Из множества чудес
Давал! И в завершенье
Вознесся и исчез...
1984
***
Старая заветная мысль
О том, что вознесенные ввысь,
Выросшие за много веков
Сорок и более сороков
Храмов, мечетей, пагод, церквей
Разных стилей и разных кровей –
Главный довод в пользу того,
Что так называемое Божество
Есть, существует. Что их красота –
Есть воплощенная правота
Мысли заветной, старой моей
О доказательстве Бога...
1996
* * *
Мы живем на маленькой Земле,
На уютном звездном корабле,
На Земле, на шарике воздушном,
Ветру тяготения послушном.
Все равно – хотим иль не хотим –
Вместе с ним летим, летим, летим
В пустоте без края и предела,
Где мильоны раз тот путь проделан.
Да, не отстает и не спешит
Шарик наш, пока на нем кишит
Жизнь в своих случайных проявленьях...
Впрочем, нет. Вот тут как раз сомненье.
Погоди, читатель, рассуди:
Так ли уж случайны те пути,
По которым жизнь – слепая птица
К рубежам неведомым стремится?
Ведь она, хотя иль не хотя,
Той же самой матери дитя,
Что неисчислимые светила
Родила и в бездны запустила.
И, быть может, даже человек
С той же обреченностью навек
Мчит среди явлений и событий
По своей единственной орбите?
И, возможно, путь наш сквозь года
Был рассчитан раз и навсегда
По сухим законам строгих чисел
И от нас вовеки не зависел?
И людской наш непутевый род
Так же свой удел не сознает,
Как звезда, что по кругам Вселенной
Мчится – и взрывается мгновенно?..
1985
ПО ШЕКСПИРУ
Да, мир – театр, а мы – актеры.
Но кто же автор пьесы той,
Согласно действию которой
Поет и плачет шар земной?
И есть ли в нашем зале зритель?
А есть – он слушает ли нас?
Что видит на земной орбите –
Трагедию? А может, фарс?
Уж дело близится к развязке,
Но что там будет – не понять.
Актеры медлят, ждут подсказки, –
Но спит суфлер. Он пьян опять.
Последний акт героям труден.
Ах, если б уловить момент,
Когда еще не поздно будет
Сыграть банальный хэппи-энд!
1982
Ветер времени
Фрагмент поэмы
Ну что ж, приступим. Время говорит,
Что мне пора. Что к цели путь открыт.
И что ответ, являвшийся в мечтах,
Зарыт как раз во времени. Итак,
В простом повествовании моем
Конечно. речь пойдет как раз о нем –
О времени, всесильном, как чума,
О времени, сводящем всех с ума,
О животворном времени, когда
Быстрее забывается беда.
О дальних далях, где в изломах лет
Причин и следствий затерялся след.
Из века в век, захватывая дух,
Бушует ветер времени вокруг.
Он все сметает на своем пути
И вновь рождает, чтобы вновь снести.
Его не задержать, не укротить,
Вот разве срок приходит ощутить,
Как он свистит, поет на все лады
Предвестьем то ль победы, то ль беды,
И что всему на свете господин
Лишь этот ветер. Только он один.
И все подвластно на земле ему,
Что только ни представится уму.
Подумайте, Вселенная сама,
Что миллионы лет была нема,
Недавно рассказала нам о том,
Что было раньше, будет что потом.
Не оттого ль времен железный ход
Сегодня нам сильнее сердце жжет?
Подумайте! Любой бегущий миг
Вмещает все, чем этот мир велик,
И чем он мал, и чем ничтожен он,
И где он явь, а где всего лишь сон,
И чем он беден, и когда богат,
И где он прав, и где он виноват.
Но каждый миг, бегущий вслед за ним,
Становится уже совсем другим,
Хотя в себе вмещает существо
Всего того, что было до него,
И вместе с тем он, без сомненья, весь.
Всем существом своим уже не здесь.
Миг промелькнул – и стало вещество
Старее. То есть более мертво.
Но что-то в этот миг и родилось,
Проклюнулось, проснулось, началось.
Но общий возраст сущего притом
Стал старше. Я пишу как раз о том.
Стареют камни, звезды, города.
Стареют мысли. Впрочем, не всегда.
Стареют чувства. Впрочем, лишь для тех,
Кто укротить не смог их бурный бег.
Но я об этом позже расскажу.
Пока же я по-прежнему твержу,
Что все кружится-движется вокруг:
Вот искренних друзей распался круг,
Вот круг любви разорван пополам,
Семейный круг дал трещину. И нам
Одна надежда: в круге бытия
Все возвратится на круги своя...
1973
|
|
2022-2023-БЛИЗНЕЦОВА, Ина
* * *
Сняла решительно пиджак наброшенный
(Из песни)
Жизнь – от средоточья – в края,
как по воде круги.
И не чтоб не видела я,
что выпадало другим.
Кто уходил, хлебнув пустоты,
кто – надежду храня.
Я-то твёрдо знала, что Ты
не оставишь меня!
Семь пар железных сапог стереть –
и встреча в Твоей стране!
А слово «старость» и слово «смерть» –
это не обо мне.
Шла – и было не скучно одной,
и встречи бывали – но
Время шутки шутит со мной,
что и самой смешно!
Так не врасплох усмешка Твоя,
быть гордою – хватит сил.
Мой голос – мой, и я это я –
не это ли Ты любил.
5 сентября 2022
* * *
Весёлый сдержанный смешок,
которым горло распирает.
Скупой затоптанный снежок,
что всё же искрами играет.
А холод – нет у дня огня
прогнать – и ветер рад стараться.
Еще чего-то от меня
здесь хочешь? Или собираться?
22 января 2022
ЛИСА
Дни стоят, отстранены, прекрасны.
Ясной осенью и мысли ясны:
Дальше что? Откуда мы взялись?
Катится клубок – а где начало?
Я лису лесную повстречала,
Я недавно думала про лис.
Про небесных, с девятью хвостами,
были просто лисами, а стали
Красотою головы кружить.
Мы же, голь, на выдумки не слабы,
Вот и думаю – а как жила бы,
Если есть ещё другая жизнь –
Чтоб на вырост, чтоб не стала тесной.
И на небесах, не в Поднебесной,
Не тужить – а жить да поживать:
Девятью хвостами обмахнуться,
Девяти повесам улыбнуться,
В девяти чертогах ночевать.
Их улыбку почитает лестной
И на небесах, и в Поднебесной
Всяк, вздыхая, глядя на луну…
К ним не ходят ни с косой, ни с плетью,
И летят века, тысячелетья…
Тут бы жизнь свою прожить, одну!
А не то, хвосты раскрыв как веер,
В позе лотоса и день и вечер
Про другие думают дела…
И похоже, в этом вот кругу я:
Дуре всё не впрок, и дай другую –
Вряд ли бы иначе прожила.
«Как же ты красива» – говорю я –
«Милая, живи же не горюя –
И туда, когда придёт пора».
Что бы друг до друга нам за дело,
Но и на меня она глядела
Как подруга или как сестра.
____________________________
Начато на север от Нью-Йорка и закончено 9/28/2022 в ураган Иан во флоридском Неаполе. (Прим. автора.)
Комета c/2022 e3
Вере
На страшной высоте блуждающий огонь
О.Э. М
На Старый Новый Год пошёл снежок,
и снегом стал, и старый год засыпал.
Я знаю, там за мною есть должок –
с ним подождут, снег не последний выпал.
А выпала печаль и ерунда,
и радость из разряда – напоглядку.
Но выпала зеленая звезда –
стих перечли там, выронив закладку. –
Стих не творит бытьё – но бытие. –
Гори, хвостатая, гори на тверди!
Петрополь, юность, знаменье твое…
Не верю ни забвению, ни смерти.
14-16 января 2023
|
|
2022-2023-КОСМАН, Нина
Из ранних стихов
Так когда-то шипел огнём
Голубой свет, голубой.
Так когда-то от ночи дрём
Дни шли гурьбой, гурьбой.
Так когда-то песню тянул
Один молодой испанец.
Так, качая над ним сосну,
Солнце пускалось в танец.
Так когда-то была одна,
Одинокая, как испанка.
И шумела над ней сосна,
Зеленела за ней полянка.
Так когда-то из нужных слов,
Как цветок, стих вырoстал.
Голубым отсветом снов
Под сосною той танцевал.
* * *
Если б я с Вами векáми равнялась,
Была бы я ворохом льдин,
И ливнем, проснувшись,
На вас просыпаясь,
Я б сыпалась долго –
Пока бы вас в стынь,
В синеющий стык
Туго-душных ветров
Не ткнула бы, череп тягучий дробя,
И синью своей восславясь;
Пока бы не взвизгнула суть жития:
Я стану, умаясь,
Всем тем, что от веку мне было нельзя.
|
|
2022-2023-ЛИТИНСКАЯ, Елена
ПЕСЕНКА О КОРОНАВИРУСЕ
Март уже к концу подходит. Ветер, дождь, коронавирус.
Вот такая накатила непогожая пора.
Разворачиваю нервно я компьютера папирус
и прочитываю, хмурясь, сводки с самого утра.
Как сказал один мудрец: «Всё пройдёт. Ничто не вечно!»
И от этих древних истин на душе полегче мне.
Сотворю с утра молитву. Разожгу под вечер свечи.
Знать, такое наше время: на войне, как на войне.
Вспоминаю годы детства. Корь, ветрянка, скарлатина,
свинка, коклюш... Без прививок знай плоди антитела.
Папа с мамой на работе. Под покровом карантина
я Боккаччо проглотила и горда собой была.
Вот и ныне пребываю в карантинном заточенье.
Долго ли оно продлится – перспектива не ясна.
Словно сдавленное дамбой, перекрыто слов теченье.
То не Болдинская осень. То нью-йоркская весна.
(Последний катрен-припев)
Я уже сыта по горло карантинным заточеньем.
Посидеть бы в ресторане, заказать бокал вина.
Скоро, скоро рухнет дамба и прорвётся слов теченье.
То не Болдинская осень! То нью-йоркская весна!
* * *
Мы смертны. Не страшись конца, поэт!
От неизбежности спасенья нет.
Колен дрожанье на краю карниза
уйми. Проникнись мудростью Гафиза.
Взгляни на град в полýночных огнях
и вспомни лет прошедших переливы.
Не так уж мало было дней счастливых.
Возрадуйся и думай лишь о них.
Ты был избранник, баловень судьбы.
Слагать стихи и трепетать крылами
в полёте. То не всякому дано.
И коль пришла пора уйти на дно,
быть может, выстлано оно
подводно-дивными цветами…
АРИТМИЯ
Накатила аритмия. Чем ты, сердце, недовольно?
Выбиваешься из ритма. Видно, хочешь мне сказать,
что мой век достиг предела, призываешь к предкам в Вильно?
Скоро август. Там и осень… Налеталась стрекоза.
Хоть мой век весьма почтенный, я ещё не налеталась.
Я ещё не станцевала роковой осенний вальс.
Вот расправлюсь с аритмией, прогоню взашей усталость
и хореем или ямбом напишу стихи для вас.
В нашей жизни всё ритмично: от секунды до столетья.
И магическое время, разыграв по нотам блюз,
уничтожит аритмию резким, жестким взмахом плети.
Я ко времени взываю, жду, надеюсь и молюсь…
* * *
Хмурое небо. Хмурые мысли.
Солнце играет в прятки со мной.
Я молоком заливаю мюсли.
Завтрак в укрытье за тонкой стеной
шторки. Такая смешная преграда.
Прячусь от солнца и от луны,
прячусь от гриппа, снега и града,
прячусь от мира и от войны,
прячусь от стрел электронного спама,
от череды телефонных звонков,
от Иафета, Сима и Хама,
от похоронных колоколов.
Прячусь от слов твоих горьких и сладких
и от осколков разбитой мечты.
Спряталась боль в морщинах и складках.
И не найдёшь её ты…
Д.И.
Жизнь моя, как зола, бела,
как беззвёздная ночь, светла.
Прилепилась ко мне вдовья роль.
И не знаю, то блажь или боль.
И не знаю, то крик или плач.
Не заткнуть и не сбросить с плеч.
Как удушлива чёрная шаль!
Несмолкаемо воет февраль.
Вроде, краток, но зол и лют.
Через долгие двадцать лет
тянет ночи суровую нить,
не давая тебя забыть.
* * *
Ромашки спрятались, поникли лютики…
Слова Игоря Шаферана на музыку Евгения Птичкина
Ромашки выросли, раскрыли лютики
лукаво-нежные на мир глаза.
И солнца доброго ласкают лучики
За горизонтом спряталась гроза.
Гуляют с внуками седые бабушки –
красотки девочки – давным-давно.
Коляски катятся под баю-баюшки.
Их движет времени веретено.
Погода дивная плодит иллюзии:
весна задержится на долгий срок
Промчались годы юности в Союзе. И
вздыхать и слёзы лить? Так, между строк.
Но в кладе памяти старушки роются.
В ней перемешаны любовь и боль.
Вернуть бы молодость! Святая Троица,
увы, не внемлет им… И шансов ноль.
Вернуть бы молодость! Тоской ли, счастием
те дни наполнены. Не всё ль равно!
Упрямо мчит к последнему причастию
неумолимое веретено.
* * *
Я не пишу. Года? Иссяк источник?
Колодец высох? Влаги больше нет?
Дом на замке, и окна заколочены.
На время иль навек погашен свет?
Сумею ли найти колодец новый
в том веке, что отмерен мне судьбой?
Пегас, оставь на счастье хоть подкову
пред тем, как улететь на водопой.
Я не сдаюсь и продолжаю поиск.
Спешу, бегу, хоть знаю: крут мой склон.
Не торопись, о стихотворный поезд!
Дай мне успеть в последний твой вагон!
* * *
Бруклин. Лето – липкой влагой,
хоть подставь стакан.
Кондиционера благо
или океан?
Полдень. Поздно. Сделан выбор.
Шторы застят свет.
Что ж, Багамы и Каррибы
не для наших лет.
Память, кто ты? Друг, Иуда?
Зло или добро?
Мне оставили Бермуды
на душе тавро.
Чёрных дыр, коварных трещин
не боялись мы,
треугольников зловещих,
смерти и сумы.
Крепость духа, лёгкость тела.
Факел – Млечный Путь.
Боже, как бы я хотела
те года вернуть…
* * *
Сентябрь мягкой поступью пришёл.
Листва пока не облетела.
Блестит на солнце трав зелёный шёлк.
Ему до осени нет дела.
На милость ночи не сдаётся день
в борьбе за каждый лучик света.
Ещё горяч песок приморских дюн,
как памятка былого лета.
О летний зной, как я тебя кляла!
Звала осеннюю прохладу.
Хвалою обернётся та хула,
когда затянет дождь рулады.
Сезон штормов нам не перехитрить.
Природы игры и капризы.
Куда бежать? Ну разве что просить
на Марс или Юпитер визу...
|
|
2022-2023-ГАРАНИН, Дмитрий
* * *
Пока ещё сосредоточенно
бегут спортсмены,
и в эту осень верить хочется,
что жизнь нетленна,
несмотря на, в противодействие,
забыв приличья,
и не склоняясь, хоть убейся ты,
под криком птичьим,
перед отравленными стрелами,
что в сердце метят,
чьё зло звенит заиндевелое
в любом куплете.
New York, 2 October 2020
ГРАФОЦЕНТРИЗМ
Может быть, в начале было слово;
из него реальность проросла –
где, как бег, легка, где стопудова,
где смычок по струнам, где скала.
Но былое канет в бессловесность,
порастёт быльём, когда ему
не найдётся на бумаге места
в изложенье чётком, по уму.
Ход событий жаждет воплощенья,
без нужды особенной в творце,
чтоб не исчезать размытой тенью,
чтобы словом сделаться в конце.
New York, 27 April 2021
* * *
За деревьями чудесный лес.
Так и тянет мыслью заблудиться.
Кто в лесу на дуб высокий влез,
под собою видит всю страницу.
Всю длину строки до корешков
вымеряй цветущим глазомером,
чтоб продеть в волшебное ушко
нить идей, вначале хоть и серых.
На другой, нежданной, стороне,
наливаясь и свисая в руки,
отдаются и растут в цене
гроздья знаний и плоды науки.
Spirit Airlines, 19 November 2021
* * *
Дождь моросил сегодня целый день
Лучам светила не давал просвета
И бесконечно длился этот плен
Освободить нас не хватало ветра
Я поднял руки и раздвинул дождь
Как раздвигают в окнах занавески
Там дня остаток из последних кож
Как будто лез чтоб не исчезнуть резко
Последний луч прошёл над головой
Один по небу как ребёнок сирый
И стен достиг и там обрёл покой
Исчезнув в глубине твоей квартиры
New York, 9 February 2022
СЛУШАЙ ПОЭТОВ!
Издали волны цунами плотные
не видны,
но по инстинкту бегут животные
от воды.
И не предвидеть землетрясения
нам никак,
только разбудит в кромешной темени
вой собак.
Пусть рубиконы пока не пройдены,
мир в окне,
если поэты поют о Родине –
быть войне!
New York, 21 April 2022
* * *
В стекле прозрачном зимнего дня
Ползём насекомыми в янтаре
И мысли всей пустотой звеня
Славу поём этой поре
Видишь уже подливает закат
В это стекло жёлтого нить
Чтоб вокруг нас в миллион карат
Гулкий янтарь навсегда сгустить
New York, 17 December 2021
* * *
В горниле первых дней весны
Как изнутри сиянье снега
И дни ночам почти равны
Включая свет за ними следом
Пускай асфальт местами вдрызг
Мне как Христу вода ухабы
И птичек всё слышнее писк
И век исчислен снежной бабы
New York, Riverside Park, 2 February 2022
* * *
Вчера казалось это снится
Не в меру ветреной девицей
Весна росла как схема Понци
И талый снег горел на солнце
Сегодня бури выкрутасы
И все надежды мимо кассы
Над нами небо как ослепло
И всё покрыто белым пеплом
New York, 13 February 2022
|
|
2022-2023-ГАРАНИН, Дмитрий. Дмитрий БЫКОВ в гостиной Davidzon Radio
Дмитрий Быков в гостиной Davidzon Radio
После выступления Дмитрия Быкова 11 декабря 2022 года в плотно заполненной уютной гостиной Davidzon Radio в Бруклине я под большим впечатлением, и пишу отчёт прямо в метро, на пути домой.
Признаюсь, что многие годы Быков мерцал на периферии моего сознания, поскольку я был слишком сильно занят самим собой. За последнее время я внимательно просмотрел пару выступлений Быкова на Зуме, в последний раз совсем недавно, в Club Е-20 (можно посмотреть на youtube), и мой интерес сильно вырос. Так что я зашёл на его фейсбучную страничку и там увидел объявление об этом выступлении.
Увиденное превзошло все мои ожидания. Это было настоящее сценическое представление человека с большой артистической харизмой, в дополнение к огромной литературной эрудиции, о которой всем известно. Эффект оказался примерно раз в десять сильнее, чем на Зуме. В программе было чтение стихов из новой книги «Вторая смерть», а также в перерыве разговор с ответами на вопросы, интересующие всех. Книг в продаже было всего 9, поэтому нам книга не досталась, но я надеюсь позже купить электронный вариант второго издания, с включёнными туда новыми стихами, прочитанными сегодня.
О стихах хочу сказать подробнее. Это особый жанр, который я встречаю только у Быкова. За недостатком знаний, не могу на сто процентов утверждать, что Быков в этом жанре один, но мне так кажется. Это довольно длинные тексты нарративного, или фабульного, типа. Они строятся в основном на содержании – действии, или просто цепочке мыслей. Поэтому такие стихи очень хороши для чтения со сцены и цепко держат внимание. Мыслей у Быкова всегда в избытке, и рифмует он с лёгкостью, поэтому стихи получились, на мой взгляд, отличные. Я заметил довольно много оригинальных рифм, которые хотел записать, но не записал и забыл. Сюда прибавляется оригинальная авторская манера чтения с понижением тона и ускорением в конце смысловых отрезков, что подчёркивает членение текста.
До выступления я подготовил несколько вопросов, которые, однако, не задал. Основной вопрос был об известной коллизии: хорошо ли, когда в стихах есть фабула, есть идея. Ведь в этом случае недоброжелателям достаточно сказать пару прозаических слов о том, в чём смысл стихотворения и объявить его не-поэзией. С другой стороны, если в стихотворении нет сухого остатка, оно плохо запоминается и часто обречено на забвение. Сегодня Быков своими стихами ответил на этот вопрос, причём неожиданно для меня. Передать смысл его стихов прозой мне представляется невозможным, не из-за отсутствия содержания, но от его обилия и сложности. Пересказ текстов потребует слишком много сил и получится длинным и нудным, так что мало у кого возникнет охота этим заниматься, и легче будет признать, что это стихи.
Размышляя над природой верлибра, я пришёл к выводу, что верлибр (который можно воспринимать) держится на содержании и требует ударной концовки. То же самое требуется и от рассказа. Я даже сформулировал:
Верлибр – это большой шаг в сторону малой прозы.
В текстах Быкова сильное содержание и ударные концовки, но всё это в рамках блестящей формы, основанной на размере и рифме, что возвращает к поэзии. Но, как я писал выше, это оригинальный для настоящего времени стихотворный жанр, содержащий элемент прозы, нарратив. В поэзии прошлого нарратив широко представлен (баллады, поэмы), но современная мэйнстримная поэзия его чурается.
После завершения мероприятия мне удалось кратко переговорить с Быковым, пригласить его в мой поэтический проект «Музы и пушки» и призвать к дружбе на Фейсбуке. Впечатление у нас с Еленой осталось очень хорошее, приподнятое, не в пример оному после многих скучных литературных чтений, которые нам в нашей жизни довелось посетить.
Гвоздём программы оказался блестящий пастиш на драму Островского «Бесприданница» из той же книги, прочитанный Быковым после ответов на вопросы. Произведение называется «Беспредельщица», и по нему должна быть поставлена рэп-опера с участием Алексея Иващенко (одного из столпов группы «Иваси»), который отвечает за музыку. Сегодня музыки не было, но Дмитрий Быков читал пьесу очень живо, создавая огромные контрасты между патетикой и иронией вплоть до цинизма. Нарративы героев резко сменялись на противоположные, чего, конечно, нет у Островского. Это придало действию многомерность. Признаюсь, что я не любитель читать пьесы, но в таком выразительном исполнении это было захватывающе. Вместе с тем то, что я слышал, был пока ещё полуфабрикат, и можно ожидать, что действительная рэп-опера с музыкой и артистами (сам Быков играет роль Островского) будет чем-то фантастическим. По информации от Дмитрия Быкова, опера закончена, и весной планируется премьера.
Дмитрий ГАРАНИН, New York, 11 December 2022
|
|
2022-2023-АПРАКСИНА, Татьяна
Титан
бесследно бесславно сгорает.
свой дым застилает глаза.
никто лучше неба не знает,
когда разразится гроза.
ты чувствуешь запах полыни?
ты видишь сполохи огня?
о чьём же неназванном имени
скорбит, содрогаясь, земля?
откуда бы тучи ни прибыли,
твой дым предоставит мишень –
как знак титанической гибели,
пугающей местных мышей,
как столб из затей Бена Франклина,
берущий огонь напрямик,
сигнальной ракетой незнания
заполнив пустотный язык.
2022
Гора молчания
Я спросила у горы – гора молчит,
Тёмною махиной молча спит.
Я спросила у реки. Река сказала,
Что случайно в это время задремала,
Что, похоже, всё на свете прозевала, –
Так в ответ моя река сказала.
Бледная вечерняя звезда,
Над горой взойдя, шепнула: "Да!
Кто не знает, тот не говорит.
И зачем, скажи на милость, делать вид?
Ты проси ответа у горы:
Горы неподвижны, но мудры".
Почему же ты молчишь, моя гора?
Почему не говоришь, что мне пора?
Сколько ждать мне, сколько можно ждать –
Ждать того, о чём не смею загадать?
Месяц зуб свой яркий поднял над горой,
Засветился в небе продранной дырой.
Под лучом зашевелился горб горы,
Напустил густых туманов из норы.
И сказала мне моя гора:
"Глупо спрашивать, когда тебе пора.
Если ты гора, то стой горой.
Если ты река – беги рекой.
Если свет – взойди повыше и свети.
А не хочешь – отправляйся на покой".
Так сказала молчаливая гора —
Быть собой всегда и всем пора.
2022
* * *
Горам казалось мало высоты.
Закинув лики к небу, горы высоты просили.
Кому из нас дано быть выше собственных усилий
И собственных понятий правоты?
Всегда стоять и ждать, всегда просить,
Не оторвавшись от земли хотя б немного,
Всё так же оставаясь у порога,
Не зная, как его переступить!
Но утренний туман под горы лёг.
Запели горы, в воздух поднимаясь
И лбами синевы легко касаясь,
Нарушив притяжения порог.
2022
Пустота
Пуста, как этот чистый холст...
Ни пятнышка, ни щели, ни намёка,
Ни шёпота, ни крика... Но как много
Великой пустоты на сотни вёрст!
И если грешным делом пренебречь
Знакомостью избитого порога,
Ты не отыщешь ни копыт, ни рога,
Чтобы начать или продолжить речь,
Чтобы рискнуть нарушить пустоту,
В которой даже ля ещё не прозвучало
И всё, что говорит, надолго замолчало,
И сцена столько лет была пуста...
От пустоты до пустоты — длина моста,
Соединяющего эту сторону и ту,
И ту и эту безответность, немоту,
Оповещающую, что она – чиста.
И лишь светиться, словно белый, белый холст,
Как белизна стены туманов на рассвете,
Позволено тому, кто никуда не метит
И этим разрешает бесконечный рост.
2022
Предмет
Рождать цвета из белизны
в которой цвета нет
И нет противоречий
значений золота и света
иных планет.
Нет ни следа вины.
Есть белизна прощенья
прощальной беспредметности.
Таков предмет.
2022
* * *
Ничего дороже быть не может
Этого отсутствия впотьмах.
Сердце ищет в трепете и дрожи
То, чего нельзя найти в умах,
То, о чём не ведают науки,
Не слыхали мира мудрецы,
То, что не рождается от скуки,
В суете замены мер, о чём отцы
Назидали строчками уставов
Тех, в ком живы зрение и слух.
Лишь попав в потёмки, мы по праву
Ищем свет, преодолев испуг.
2023
Нежданное письмо
Я получила от него письмо, которого я не ждала.
Он помнит, рад, он хочет знать – хотя так много лет прошло,
Хотя прошли десятки лет с тех пор, как мы сказали "ты" в последний раз.
Письмо похоже на перерасчёт судьбы, на неучтённый шанс.
И что за ним? Дорога в миф, в тоску по прошлому и реабилитацию потерь?
Или в живую магию неведомого вдруг открыта незамеченная дверь?
Но нет. Не угадала. Ложный шанс. И ложный шаг.
И мой ответ предназначался для глухого.
Кому же и зачем он всё-таки своё письмо писал? Похоже, что не мне. Не нам.
Куда он звал?..
– Туда, где много места для кого-нибудь другого.
2023
Объезжая провинции, Конфуций навещает Лао Цзы
Е.А.Торчинову
Чиновник в колеснице
Не устаёт, не отдыхает,
Он хочет одного —
Верней достигнуть цели
И выполнить приказ.
И заслужить кивок
Безликий
Монашеского капюшона,
Склонённого
Над дирижёрским пультом,
Где партитуры
И следа не видно.
И у монаха нет ни головы,
Ни рук,
Ни имени.
И даже нет креста
На шее дирижёра.
Есть только власть:
Решать,
Когда и сколько
И что и как играть,
И где вибрация
Сердечная
Уместна,
А где оставить звук прямым
И плоским
И ровным и пустым,
И для кого
Пришла пора
Смычок наканифолить
И губы облизать и трость гобоя,
Чтоб чисто прозвучала нота
Ля.
* * *
Чиновник не заснёт.
Чиновник знает дело.
Он помнит, для чего
И как попал сюда,
В далёкую провинцию,
Где было так приятно
Коллегу встретить
Музыканта
Из своего оркестра,
Пить вино,
Беседуя
И разбирая ноты,
И исправляя их,
Покуда
Не наступил рассвет,
Призвав на службу –
Время дальше ехать,
Чтоб вовремя поспеть
Проделать все дела
И передать в контору
Донесенье.
А после
Пыль стряхнуть,
Мундштук продуть
И к Небу взор поднять,
Чтоб новый
Получить приказ.
Оттуда.
Биг Сур, 1999
|
|
2022-2023-ФУРМАН, Рудольф
* * *
Какой же смысл в писании стихов,
откуда эта радость, эта мука –
от дальних предков ли, от тех веков,
от музыки какой, какого звука?
Кто дал мне слух, чтоб слово привечать
и расставлять уметь в порядке нужном,
обычное... Зачем ему звучать
волнующе, светло, неравнодушно?
Какая же убийственная страсть
сбивать слова в табун ли, в птичью стаю!..
Еще не раз мне в эту ересь впасть,
а без нее как жить – не представляю...
СОВПАДЕНЬЕ
Смотрю в окно. День по сезону мрачен,
Но уходить он медлит, хочет жить
таким, как есть, – удачен, неудачен, –
нет повода, резона нет спешить.
И я, пожалуй, тем же озадачен,
и время с ним мне хочется продлить,
раз навык наблюденья не утрачен,
и будет что в слова переложить.
Случаются такие совпаденья
счастливые... Бывает, что везет.
Не торопи, не торопи мгновенье,
Наступит срок, оно само умрет.
ВЕЧНАЯ ДРАМА
День угасал,
но не желал уйти,
цеплялся то за мебель,
то за шторы,
слабеющий он все еще светил,
но тень росла,
отвоевав углы,
на комнатные вылившись просторы.
И я смотрел
на вечную из драм,
в которой очередность
очевидна:
то торжествует мрак
по вечерам,
а по утрам следа его
не видно.
В таком порядке
справедливость есть,
и было бы разумно
и не лишне
когда бы
неминуемая смерть
во времени
чередовалась с жизнью.
ДЛИННЫЙ ДЕНЬ
День перемешан спозаранку
Восточным ветром. Солнце, дождь
Теснят друг друга. Перебранка
И царства нового дележ.
Бог с ними. Разберутся сами.
А мне, признаться, все-равно,
Кто будет царствовать над нами,
Когда мы будем пить вино.
Перед обедом, пополудни,
Когда ты в дом ко мне придешь,
Чтоб скрасить всей недели будни.
Пусть продолжается правеж.
Он нам с тобой не помешает,
Сидящим за столом, в тепле.
Мы выпьем и поразмышляем
Как нам живется на земле.
Поговорим о том, об этом,
Что было раньше, будет впредь...
И ты уйдешь с последним светом,
И дню придется умереть.
И если за окном природа
Мир не вернет еще земле,
То, после твоего ухода,
Зажгу я лампу на столе.
На недочитанной странице
Открою книгу, погружусь
В чужую жизнь, что не приснится,
Которой я не пригожусь.
Но где я скоротаю вечер,
Чтоб после, за полночь, уснуть,
Когда уже восточный ветер,
Устав, решит передохнуть.
* * *
Все привычно: вечер, книги, вещи...
К их молчанью прикипел уже,
Но сегодня тишина зловеща,
мстит за то, что пустота в душе.
Будто нету слов о пережитом,
что осталось в прошлом, за холмом,
о себе, и битом, и не битом,
о хорошем или же плохом.
Будто нет любви, друзья пропали, –
от забвенья их сберечь не смог.
Нет их здесь, сейчас, лишь в дальней дали,
есть печаль – мой справедливый бог.
Кровь отяжелелую по венам
сердцу не легко уже качать...
Все же вечер я приму смиренно –
иногда полезно помолчать..
ДОЖДЬ И ФОНТАН
Все освежающий, все очищающий дождь –
мокрые волосы этого темного неба…
Глупый фонтан, ты зачем так неистово бьешь?!
К небу стремиться смешно в такой дождь и нелепо.
Милая, видишь, всемирный потоп начался,
все зачеркнули прозрачные длинные струи.
Это разгневались, видно, на нас небеса
за неслучившиеся поцелуи.
Клен распростерся над нами зеленым зонтом,
кожа его – и тепла, и груба, и шершава…
Как хорошо! Разве будет такое потом?!
Пусть изливается дальше прозрачная лава!
В этот потоп я для нас не построю ковчег, -
так хорошо, что я даже не буду пытаться.
Будем стоять здесь короткий оставшийся век,
чтоб никогда, никогда навсегда не прощаться.
|
|
2022-2023-КАЦОВ, Геннадий
«… мир был создан первым сумасшедшим»
* * *
совсем недолго ждать – пройдёт и это,
и шелестящей чешуёй дорожной
(как жаль!) вольётся в лету бабье лето,
вплывая красно-рыжим осторожно
ножом хрустальным луч пронзит хрусталик,
пока глаголом лжёт температура:
zed-неприятель sed – и lex представит,
что он, как это нынче в моде, дура
длинней ножей ночь станет, день короче –
короче говоря, помалу майна,
по вере вира: ты свернись в комочек,
дождись, когда с небес посыплет манна
тебе ли, олуху, не знать, чем сердце
и печень успокоятся? тебе ли
без страха и упрёка домоседу
искать то пятый угол, то свой берег
придёт зима – и отморозишь палец,
себя зачёркивая в снежной стуже, -
так солнечное масло выкипает,
под ливнем пузырясь в осенней луже
* * *
ко всему привыкаешь, и к погибшим – тоже,
а ещё быстрей, если сам из убитых:
наверху встречает, как всех прочих, боже,
протянув ладонь, смотрит с мрачным видом
он сидит, сутулясь, на своём престоле –
ни сирен, ни взрывов, сад в цветущих вишнях:
«кто был другом детства? как учился в школе?» -
задаёт вопросы важные всевышний
небосвод бескрайний, облаков в помине
не бывало, птицы на ветвях щебечут…
«я родился, вырос, умер в украине,
ибо был смертельно пулей изувечен»
бог вписал куда-то числами чего-то,
почесал в затылке, тыловая крыса:
«ты, небось, убит был, – смотрит, – не в живот ли?» –
и на мой «так точно», как-то мигом скис он
объяснил: с утра, мол, все с пробитым брюхом
прут без передыху, как в плохом театре –
ком кишок наружу, стынет кровь на брюках,
и плевать, укроп кто, либо кто из ватных
«перед богом, знаешь, вы ведь все едины!
не для смерти в войнах столько лет растили:
кто погиб, геройски пав за украину,
кто туда погибнуть вышел из россии –
нет невиноватых!» – как физрук мальчишек,
отчитал всевышний за изъяны в судьбах…
на земле нет правды – нет её и выше,
коли быть над схваткой, всем судьёй, по сути
* * *
мир худее в наши времена
с каждым днём – жиган, продажный выжига:
даже если не твоя война,
всё равно усохнешь, вряд ли выживешь
привыкаешь: время делит блиц
жизни на своих и неприятеля –
быт без гаубиц и без убийц
не представить в этих обстоятельствах
часть пространства ночью – хрупкий неф,
охраняемый мотоколоннами:
днепр куинджи – обнажёный нерв
с репродукции, заснятой дронами
речь воды проточной не про то,
чем душа под душем успокоится –
накрывает мировой потоп
так, как не напишут в жёстких комиксах
поднимая средний палец, шлёшь
крейсер и команду всю «идитенах!»,
лишь бы убер алес ни за грош
их туда доставил без водителя
явь воронки – там, где стол был яств –
залповым огнём из севастополя…
ясень у меня спросил, ветвясь:
«что б отсёк ты топором у тополя?»
* * *
месть без сна рядом с местным снарядом и
инны насмерть разорваны минами:
два народа, меняясь нарядами,
неминуемо с постными минами
по засыпанному толью толику,
как по танькам, проехали танками –
джин расстрелян за то, что был с тоником,
он в бутылку вернулся останками
все олеси задушены лесками,
орки перестарались с тарасами…
киев, сумы, чернигов – полесье ли?
расияне – не высшая раса ли?
бог всем дан: путь богданами выложен
да маслично маричками марево –
их язык от отчаянья выражен,
будто принадлежит раскумаренным
где слова друг на друга словянами,
и глаголы рождаются голыми:
в цинках трупы лежат оловянные –
не пошло на солдат много олова
не вернутся олэны из плена, не
васылям упокоенным лето их –
месть теперь унесёт поколения,
и как жить, как же жить после этого
* * *
в этом году, в этом аду, да ещё умирать –
самое время, премия прямо для мертвецов;
жизнь – кинозал: киноэкран, кресла и мрак,
фильм для детей, для матерей и погибших отцов
в нём есть сюжет: где-то пожар, в странной из стран,
где-то бои, там не свои, и в одной из атак
в правом углу тлеющий вглубь задымился экран,
да резко встал, в зал выпадая, пылающий танк
долгий удар гусениц в пол, гусениц лязг,
башню снесло, покатило по первым, по задним рядам
как ни сиди, как ты ни встань, как ты ни ляг –
смерть, по цене за билет, дар отберёт, что был дан
пахнет соляркой, жареным мясом, последней бедой –
там-то война, столько убитых, а нам здесь за что?
в зале возня, голос командный, похоже на дойч,
или на русский – и очередями палят из-за штор
крики и кровь, всюду попкорн, осела стена,
виден за ней в ржавых руинах знакомый квартал
города – здесь не должно быть бомбежки, какая война?!
кто перепутал? – ведь там быть должно, быть должно где-то там
но не укрыться… кто ж, заходя в кинозал, был готов,
что пуля-дура заморская строго сюда залетит,
и кто бы ни победил – расстреляют в итоге за то,
что, кто бы ни проиграл, в результате себя победит
* * *
когда с последним залпом хаймарса война завершится,
земля всё так же будет стоять на трёх ковбоях,
«танец маленьких лебедей» объявят в российской столице,
вместо байрактара в воздух поднимется мирный боинг
у киевской лавры сбросят штандарты врагов и знамёна,
встретят горилкой тех, кто вернулся из боя, из плена,
ветераны подтянутся к бару и вспомнят всех поимённо:
супергероев из марвел, но прежде всего – супермена
в тылу он томился, ленд-лиза ждал, будто манны небесной,
недолго надеялся, что ввп их окажется в коме,
потом плащ расправил и сориентировался по месту –
он так поступил, как и должно герою из dc comics
ракетой по небу летел в красно-жовто-блакiтном костюме
и, как в джиу-джитсу, ударил коленом по складу в джанкое –
тотчас депутаты вошли в дикий раж в государственной думе,
представив себе: супермен не оставит госдуму в покое
и по новофёдоровке, по её боевым самолетам
так хуком заехал, что следом взорвалось в далёком гвардейском,
ну, там, где был штаб, как известно, у них черноморского флота –
тут сообразили в кремле, что их будут мочить не по-детски
аэс зону демилитаризовав без труда в запорожье,
он начал атаку с артёмовска, выйдя бесшумно к бахмуту –
там встретил министра шойгу, врезал звонко министру по роже,
досталось ещё генералам, ещё там досталось кому-то
он вывез зерно из одессы, из плена – героев азова,
затем полетал над россией и дал соловьёву по уху,
за нос потаскал симоньян и нашёл под столом с. лаврова,
что прятался в миде – его раздавил, как осеннюю муху
и в бункер влетел супермен, где с полгода кощей жил владимир –
от страха владимир сидел на яйце и кололся иголкой,
понятное дело, он стал сомневаться, что непобедимый,
что хоть для своих он король, но, как тварь, и дрожащий, и голый
тотчас супермен чётко вспомнил священный наказ президента:
«ты наша гиперзвуковая надежда, – сказал ему байден, –
убей супостатов, от v нас избавь и зловредного zeта!
неси в зомбо-массы культуру, как нам заповедовал байрон…»
удачно подсечку провёл супермен – и свалился владимир,
он пробовал вспомнить крутые приёмы из секции самбо,
но всё ж справедливости руки и ноги его находили,
и мысль «вот же падла, медведев!» добила его тихой сапой
к тому ж, спайдермен, звёздный лорд, все герои из комиксов марвел
пришли супермену на помощь, честя нечисть, вплоть до пескова,
как классики и завещали: уитмен, о’генри и мелвилл, –
за что, в день победы, до дна севен-ап выпьем и кока-колу
так было покончено с мордором, зомби исчезли с рассветом,
и орден «за мужнiсть» носил супермен на глазах таймс-сквера
во славу шевченко, жадана, кабанова – всех украинских поэтов!
а кто к ним приходит со злом и мечом, тот закончит прескверно
* * *
война, как повод для теодицеи:
короткий век не помнит ничего –
сегодня всякий, став наземной целью,
в своём лице есть средство пво
судьба – предмет, и по нему экзамен
нередко принимает генерал:
ты посылаешь на врага гекзаметр
и в позвоночник высадишь герань
жизнь проводя на фоне общей бойни,
не дуло поднесёшь к сухому рту,
а словно самородок, с колокольни,
приладив крылья, прыгаешь в мечту
встаёшь с утра – как бы чего не вышло!
ложишься спать, как в бункер, до утра –
меня без цели вылепил всевышний,
скорей всего, на риск свой и на страх
простые правила – им жестко следуй:
съешь завтрак сам, хоть через не могу!
в обед скупой слезой делись с соседом,
отдай на ужин приговор врагу
мы вышли все из маминой из спальни,
чтоб отражаться в зеркалах витрин:
смерть – мрак в пустом футляре готовальни,
где бархатом обитый лабиринт
отдашь коня за дедову победу,
накажешь внукам жить-не-горевать:
в глубокой шахте спрятана ракета –
и ей известно, в чём ты виноват
* * *
лето – время года бесконечное
в детстве: с пацанами днём на озере,
да толпой на электричке вечером
зайцами до бучи или ворзеля
школьные каникулы – свобода от
тренажёрных залов и родителей,
«лиг оф леджент» на фиг не работает
и в гробу все сериалы видели
солнце, воздух, воля, жизнь наладилась,
мама с папой в трансе – дело плёвое:
в детстве тех, кто в сливках, в шоколаде ли,
без труда одной уложишь левою
в старших классах, подружившись с кармой,
попивал и белое, и красное;
после выпускного, перед армией,
стал мужчиной с бывшей одноклассницей…
я родился в киеве, издания
две тысячи третьего, любим;
жизнь проста – в июле на задании
я был пулей в голову убит
* * *
век позапрошлый… за обидный тон
обидчик отвечает на дуэли:
честь выше жизни! и последний стон –
во славу духа в отходящем теле
век прошлый… пусть ты стал одной из жертв,
вслух не задав вопрос: «где брат твой, каин?» –
тот потому в тот век герой уже,
что был не палачом, не вертухаем
век нынешний, чья лисья хитреца
не скроет волчий каннибальский норов:
войны не видеть – участь подлеца
с возможностью стать лучшим среди орок
* * *
конфетный призрак вольфганг амадей
на поле с черепами верещагин
плохого поведения модель
по подиуму бродит мелким шагом
на площади приветствуешь «хай, марк!»
две фрески в метрополитен шагала
дуэль меж «искандером» и himars
в руинах вход в ближайшую шамбалу
над баром день-деньской горит неон
герой pulp fiction пьёт за тарантино
мать видит трупы на ю-туб «не он»
вслух громко всхлипнет вдруг увидев сына
ещё июль ритм держит метроном
соединяя город и деревню
дрон облетает двор оставив в нём
с убитым принцем мёртвую царевну
всё связано где запад там восток
ведь мир был создан первым сумасшедшим
грядущее нам целится в висок
и нажимает на курок в прошедшем
* * *
он был чем историчней, тем глобальнее –
всегда, с поправкой на реинкарнацию:
то одиссеем в хрень девятибальную,
ушедшим за моря в спецоперацию
то фараоном, что по морю красному,
преследовал евреев моисеевых,
а то татар-монголом – пид@расами,
в славянок всё разумное посеявших
видать, в одной из жизней был он гитлером,
что значит, для своих – капризным лапочкой,
веганом, пьющим соки в сутки литрами,
собак выгуливающим в гестапочках
иосифом, в другой из жизней, с талией
ален делона, но в военном кителе,
с такими, всем на зависть, гениталиями,
каких с тех пор нет ни в москве, ни в питере
он был в последней жизни собирателем
земель, как энтомолог – праздных бабочек,
как спецслужбист – полония и радия,
и как канеттофил – консервных баночек…
антихрист жив, и ни к чему рыдания:
лицом всех ставит к стенке – что логичнее?
разрушит и европу, и британию,
но ничего, как говорится, личного
метампсихоз, никем не победимое
сансары колесо электрошоковое –
и фюрер вновь в «медузе»1 мать родимую
в картине франца узнаёт фон штука
_____________________________
1Гитлер узнал свою мать на одной из картин Франца фон Штука «Медуза».
* * *
искать и находить в развалинах слова,
то, что осталось в них, произнести осталось:
от лисичанска часть, треть в имени славянск,
да половина, слава богу, от полтавы
от сколково осколки, от москвы – фрегат,
который сбился с курска и пошёл маршрутом
на х: в херсон, в ходессу, хоть в халининград,
поскольку х – везде (не z, но тоже круто!)
разбомбленный словарь – добыча воронья,
в кружке последней ю в «люблю» зияет рана,
ведь я – о, ё-моё! – моё живое я,
как клара, у которой карл украл кораллы
все буквы умерли и нечего сказать –
лишь кариес во рту да тишина музея,
и оттого «россия-чемодан-вокзал»
беззвучней, чем «россия-лета-лорелея»
|
|
2022-2023-СИКОРСКАЯ, Елена
* * *
Ехало – болело. Осень овдовела.
Сбросила сорочку, залилась дождём.
Распластала в лужах молодое тело,
Косы разбросала золотым ковром.
Ей теперь не в сладость
Ни постель, ни платья;
Ей бы утопиться, броситься с моста.
Ей бы отравиться, разорвав объятья
Вечного проклятья – стона у креста.
А Ноябрь на ушко шепчет ей: «Подружка,
Я ничуть не хуже... Телом и лицом!
Что, характер стремный?
Вид – слегка запойный?
Стерпится – срастется!
Я пришёл с кольцом».
Осень улыбнулась. Руку протянула.
Мокрую, нагую, не подняв лица.
Пальчики целуя, ей Ноябрь, танцуя,
Перстень преподносит.
Снятый с мертвеца...
Жизнь – такая штука. Извините, – сука.
Выпендрёж и скука, день и ночь Сурка.
У стены – горбатый,
На кресте – распятый.
На манеже – те же.
На траве – дрова.
1.11.2020
* * *
Она танцует танго под дождём. Одна.
Нагое тело под плащом, босые ноги,
Бёдра – горячо и страстно ускользают от партнёра.
Она взлетает над остатком лиц.
Она парит. И в стае гордых птиц
Её как равную себе воспринимают.
Они летают.
Вовсе улетают.
Совсем
И навсегда.
Не понимаю...
Я ничего уже не понимаю…
И не смогу, быть может, никогда.
Я улетаю с ними.
Навсегда,
Себя и жизнь свою дождями промывая.
Цветаева.
Немыслимой судьбой
Отверженной сто раз, неопалимой,
Восторженной, больной, неутолимой –
Ты всю себя бросала на отказ.
Ты – вечная красивая невеста!
Шикарен и прозрачен твой наряд.
Сама ты указала себе место
И никогда не становилась в ряд.
Танцуй одна по стёклам и по лужам!
Легко, свободно, смахивая тень.
Тебе партнёр, по сути, и не нужен! –
Ты есть – Любовь!
Ты – выстрел и мишень.
2.11.2020
* * *
Мне бы пуговку золочёную,
Да петелечку, прочно сплетённую,
Да иголочку острую стройную
Вместе с ниточкой утонченною.
Я бы сшила себя крепко-накрепко,
Перекроенную вдоль и поперек,
И петелькой на пуговку – намертво
Застегнула края кровеносных рек.
Мне б любимые фотокарточки
Глубже в сердце своё припрятать,
Мамин смех и подарки папины,
Прошлый снег и возможность поплакать.
Мне бы воздуха – на дыхание,
Мягкость голосу – для признания,
Силы воли для взгляда, касания,
В оправданье за ожидание.
Глубже в сердце – рисунки деток,
Их прогулы, дневник без отметок,
Их упрямство, достоинство, храбрость, –
Всё, за что им так крепко досталось.
В память девичью вклею портреты.
Ночь бессонную, сказки, рассветы.
Те вопросы, что задали дети,
По сей день не услышав ответа....
Затерялась иголочка с ниточкой,
Закатилась куда-то пуговка.
Перекроенная несбыточность....
Ветру нечем сшивать края облака...
3.02.2021
* * *
Любовь, давай присядем на дорожку.
Твой чай остыл, а ужин отдан псам
Голодным. Посиди ещё немножко...
Дай свыкнуться, дай отгореть свечам.
Возьми с собой поесть и тёплый свитер
В дорогу дальнюю... В счастливый долгий путь.
Найди себе и жертву и обитель,
Постель удобную. Да, грабли не забудь!
Они мне так уже осточертели!
Шутница, знаешь – что, кому и как дарить!
И ложку дёгтя... Трели, карусели,
И Ложь свою, – ей у меня не жить.
Всё, с чем пришла, укладывай с собою; –
Ужимки, сопли, дрожь, конфеты, страсть!
Я до краёв сыта. Оставь в покое
Меня… Отдай меня! Не надо красть.
17.02.2021
* * *
Ты открытая, дерзкая, тонкая,
Необузданная, не стреноженная,
Озарённая, смелая, звонкая,
Сердце дышит под тонкой кожею.
Я любуюсь тобой и сетую
На земельное притяжение,
Пригвоздившее нежную, светлую,
Неподвластную искажению.
Приковавшее окрылённую
К бренной тверди людских изъянов;
Присудившее гордую, стройную
К исполнению их желаний.
Давай вместе с тобой, взявшись за руки,
Оторвёмся от притяжения...
И взорвемся вдвоём сквозь радугу
На часок, на краюшку мгновения,
Не по правилам! Вне рассуждения!
Здравый смысл подвергая сомнению!
Обгоняя оси смещение,
Предрассудки и наваждение,
Страх паденья, молвы стеснение,
Злополучное искушение,
Подуставшее отречение...
Обесточенное долготерпение
И предательское смущение
Пред неискренним поощрением,
Притупляющим ощущения.
Оттолкнувшись от притяжения,
Веря в праведность рук скрещение,
Прямо в радугу, вдоль по времени,
Отражаясь в его отражении.
7.05.2021
* * *
Мама,
мы с тобой вместе
этой весной, как прежде,
каждую, кроме прошедшей,
посадим давай черешню
белую.
В нашем доме
камин растопим
и в поле
пойдём гулять с нашим Греем.
Давай мечтою согреем
немного озябшие души.
Послушай, Мама,
а лучше
давай никогда больше
не расставаться!
Дольше
держаться вместе
так рядом,
чтоб отражаться
в зеркале глаз напротив
наших друзей и близких.
Мама,
вареников миску
с сыром давай приготовим,
и в нашем маленьком доме
всех соберём любимых,
родных и таких ранимых…
Нас друг у друга больше
никто никогда не отнимет!
А зиму
и эту и ту будем
помнить…
Посадим ещё шиповник
и белые-белые розы,
цветущие даже в морозы.
Мамочка,
наши слёзы
пройдут как весенние грозы
проходят,
и будет Небо
высоким и чистым…
К обеду
мы купим вина покрепче
и свечи, сгорая, запомнят
уютный и добрый вечер
нашей с тобою встречи.
На плечи
набросим что-то полегче
и будем петь наши песни.
Мне тесно…
Как на скале отвесной
недораспятой встречной
жалости несусветной
сопротивляться тщетно.
В пропасти много места,
и отвечаю честно, –
там очень даже неплохо…
Извилистая дорога
длиною в проступок – долго ли?
Струны – поджилки дрогнули…
Крылья расправил кречет,
мне с ним равняться нечем.
Долго…
безумно долго дорогой идти пологой.
Наперерез, навылет!
Силою всех сухожилий!
Так, чтоб взорвалось небо
и поломался стебель выдуманных препятствий…
Так, чтобы стало ясно,
что натворили всуе
разные – мы же – люди…
Каждый из нас – причина!
Маска или личина,
Впредь навсегда отныне
каждому по кручине.
Остановите Землю!
Дайте окрепнуть стеблю
и возвратиться прежним – бывшим живым
воскреснуть.
Чтоб тёплым нынешним летом
белую кушать черешню.
28.01.2023
* * *
Оборвавшись, упало Солнце
за черту многократных сосен.
Ослепительный саван сброшен
и глазам стало видеть легче.
Сумрак внятен и осторожен –
мягко руки кладёт на плечи,
и, дробя на осколки встречи,
соучастием больно лечит.
Вдоволь места желать и плакать,
сожалеть и сорить мечтами; –
за оврагами и свечами
будет лето идти не с нами.
Под прозрачными образами
многоликими вещими снами
утомится и перестанет
дождь, порыв, нелюбовь и пламя.
Год, как выстрел пробил навылет…
Отстрелялся и канул в лету.
Чай вдвоём навсегда остынет
в чашках дома, которого нету.
Больше свет не прольёт окошко
за которым зимой и летом
дремлет рыжая добрая кошка,
размышляя о том и об этом.
Дольше века мгновение длится
невозвратность и необратимость
кровоточит и суетится…
разум бодро впадает в немилость.
Перегнулась, сломалась палка,
до последнего нечем драться…
Предпоследнего очень жалко,
С кем ему на земле оставаться?
2023
|
|
2022-2023-МЕЖИРОВА, Зоя
ПЕСНЯ КАПЕЛЬ ДОЖДЯ
Г. М.
В дождь, в грусть
Все становится
На свои места,
Потому что никто не торопится
Никуда.
В шелестящий дождь,
Провисающий сетью
Над морем покатых крыш,
Ты когда-нибудь
Позвонишь.
Будет сумрачный голос
И глух, и хмур.
Я искала тот звук,
Шаря взглядом слепым
Среди нот, на пюпитре лежащих,
Годов-партитур.
Затвердила до обморока
Спотыкающийся,
Горько-терпкий,
Шершаво-гортанный акцент,
Как прилежный упрямый студент.
Низкий звук этой ноты,
Восстав над ненужностью слов,
Мне слепил из реальности снов.
Он вот-вот прикоснется
Отвесною тенью
Безветренной стаи дождя,
Снова прежний напев поведя.
Вновь ему все равно –
Время дальше торопится
Или отхлынуло вспять...
Снова он... Мне ль тебя не узнать?..
Что мне делать, когда
В этот тихо подкравшийся миг,
Сквозь беззвучный растерянный час
Номер мой набираешь сейчас?..
* * *
Окрик и свист... И мгновенно в сыреющем мраке
Шелест по листьям откуда-то мчащей собаки.
Дальний фонарь. И теней мутноватый клубок.
В час этой мертвой, пустынной, безлюдной прогулки
Снова промчалась в осенней ночи переулка,
Вихрем свободы и верности встала у ног.
Сад опустел. И костры по дворам отгорели.
Странные теплые перед зимою недели.
Окна желтеют, и голые сучья черны.
Отсветы стылой воды на дороге у края.
Что-то не ладится. Дней этих не понимаю.
Впрочем, не вижу ничьей тут особой вины.
Дальше идем и по влажному долгому следу
Тянем опять молчаливую нашу беседу
Темной прогулки сквозь дождь, моросящий тайком.
Произносить все слова ни к чему и напрасно.
Знаешь, наверное, всё. Оттого и безгласна.
Сад. Переулок. И тающий призрачно дом.
Снова свищу. Подбегает. Ошейник на шею
Вновь надеваю, того и сказать не умея,
Что этот мудрый и пристальный взгляд говорит.
Тянет на мокрую землю, где запахи млеют.
(Как эта ночь по глубоким дворам цепенеет...)
Лижет холодную руку, зачем-то жалеет.
И по асфальту к подъезду легко семенит.
ФОРТЕПЬЯННЫЙ ЭТЮД
Выдающемуся пианисту,
исполнителю-виртуозу Александру Избицеру
Рассохся старый инструмент
И дождик за окном...
Из стихотворений Ани Алихановой
Почти что клавесинный звук,
И клавиш пожелтевший ряд.
Но не касалась их рука,
Наверно, двадцать лет подряд.
Как зачастит осенний дождь,
Решу, что наступил момент
Позвать настройщика, чтоб тот
Наладил старый инструмент.
Я позвоню ему тогда
В вечернюю сырую муть,
И скажет он, что сможет к нам
На той неделе заглянуть.
Не треснула ли дека, вмиг определит,
А если нет,
То станет струны подправлять,
Молчавшие немало лет.
Уроки музыки, звеня,
Осыпят блеском потолок.
Уже не раз о том просил
Ребенка тихий голосок.
Но всё не верили ему,
Не понимая до конца,
Что тайный отсвет осенил
Упорство бледного лица.
Кто властно повелел ему
Оставить игр веселых прыть?
Зачем он захотел часы
В жестоких гаммах потопить?
Кто нашептал о высоте,
В которой дух свободой пьян,
Чтоб воздух снова мог томить
Всесильной музыки обман?
Он потянулся вдруг туда.
Никто не настоял, он сам
Решил приблизить к сердцу то,
Что брезжит за скольженьем гамм,
Что обращает беды в тлен,
Что в оде «К радости» поет, —
То, что ничем не заменить,
Что никого не подведет.
* * *
Илье Левину
По своей, чужой ли воле –
Дом с окном на Капитолий,
И давно со всех сторон
Влажный важный Вашингтон.
И, надетые с размаху,
Дни совсем иных широт,
Будто новая рубаха
Впору, только ворот жмет.
Он не весь из прежних убыл.
Вдалеке хрустальный купол
(Не Исакий, боже мой!..)
Четко виден в час ночной.
– Каторжная жизнь, – вздыхает.
За окном совсем светает,
Но бессонно факс шуршит
И компьютер порошит.
В зарослях аппаратуры
Не заснуть и не проспать.
Складки штор за креслом хмуры,
Буквы аббревиатуры
Расплываются опять.
Я случайно не нарушу
Этой жизни колею.
Разгадать чужую душу
Так же трудно, как свою.
На каких-то пару суток,
За собой спалив мосты,
В вашингтонский промежуток
Я с судьбой его на ты.
Сердце-устрицу несложно
Занавесить скорлупой,
Очень скрытной, осторожной,
Слишком хрупкой, но глухой.
Там под ней чужая рана,
Разъедающая грусть.
Я ее ломать не стану,
Даже и не прикоснусь.
Бережно ее не трону.
Буду так же потаенно
Дней плести слепую вязь,
Лишь улыбкой заслонясь.
Через пропасти влекома
Случаем или судьбой
От родимого Содома,
Так любимого и мной,
Принимая все как милость,
Без надежды и мечты,
Я сама сюда вломилась
С пепелища темноты.
И, везенью неудачи
Отдавая все на слом,
Бьюсь, как бабочка, незряче,
В этом городе чужом.
Влажным жаром щеки студит,
Льющимся из тьмы в окно,
И теперь что дальше будет
В общем как-то все равно.
Может быть, в судьбе помарка,
Может, новая межа.
В медленных и пышных парках
Летняя трава свежа.
К этой жизни прикоснувшись,
Ухожу своим путем,
Мимолетно улыбнувшись,
Потому что ни при чем.
Впрочем, я нечайно знаю,
Что и горе – не беда.
Не прощаюсь, исчезаю,
Растворяюсь без следа.
В ТЕСНЫХ УЛОЧКАХ ТИФЛИСА...
Лали Шиукашвили-Конлан
Утоли мои печали,
Мой прекрасный ангел Лали.
Позвони мне в выходной,
Бережный куратор мой.
Ты по зову прилетаешь
И легко отодвигаешь
Все сомненья этих дней
Силой властною своей.
Колхидянка, танцовщица,
Мечется горох по ситцу,
И беспечность бытия –
Мудрость вечная твоя.
Ты сошла на землю прямо
С фресок мреющего храма,
И повадок танец твой
Легкокрыло-неземной.
Здесь, в американских штатах,
Сердце трепетное в латах, –
Нежную газелью прыть
Надо чем-то заслонить.
Посади в свою машину,
Выпрями стальною спину.
И в слепящем зное дней
Нас опять умчит хайвей.
Мы прикатим в быт укромный,
В приозерный дом огромный,
Где высоких окон ряд,
И за ним холма накат.
Разложи свои модели,
Что мечту твою пропели,
Уведи на вернисаж
В их немыслимый мираж.
За бокалом «Цинандали»
Приоткрой свои печали.
Сигарет глотая дым,
На балконе посидим.
Чтоб в себе не заблудиться,
Надо с кем-то поделиться.
Вспомни все, в одно свяжи,
Жизнь свою мне расскажи.
Вечно до всего мне дело,
Слушать я всегда умела.
А волненья прошлых лет –
Просто приозерный свет.
В Кении убитый мужем
Тигр распластанный и ужин
Между делом, между слов
На плите почти готов.
Сумеречный свет непрочен.
Грез и снов театр окончен.
И пора уже домой,
Истекает выходной.
В тесных улочках Тифлиса
Мгла такая же повисла...
Может в городе родном
Ты под старость купишь дом.
Там зимы сырая слякоть...
Улыбнись, чтоб не заплакать.
Но об этом – не сейчас.
Поздний час торопит нас.
Мчится темная дорога.
Тем у нас еще так много.
Их порожиста река.
До свиданья. До звонка.
СЛУЧАЙНЫЙ ГОСТЬ
Я знаю, что дверь приоткроется вдруг
(Вновь скрип ее станет певуч),
Беззвучно засветится воздух вокруг —
И он проскользнет, словно луч.
Подъездом, где тусклая лампа горит,
Украдкой пройдет, точно вор,
И легкой беспечностью заполонит,
Как ветром, сквозной коридор.
Играет на флейте кудрявый Апрель,
Пославший гонца своего.
Тот движется так, будто узкая щель
Слегка прищемила его.
Он в комнату, как дуновенье, проник —
И сразу освоился тут.
На старом саксонском фарфоре в тот миг
Левкоев стручки расцветут.
В пространство иное шутя уведет
Беседы искрящейся нить.
Внезапно он тяжесть вещей украдет
И время заставит забыть.
Он яви с мечтой перепутал напев,
Попробуй ему не поверь.
За все это, как-то хитро посмотрев,
Он просит прощенья теперь.
|
|
2022-2023-ТВЕРСКАЯ, Елена
Пожары
Был мутноват вчера закат,
Сегодня тоже
Садилось солнце прямо в ад,
Или, похоже,
Ад понимался в высоту,
Темнил светило,
И наше Солнце за версту
Не видно было.
А мы сидели по домам,
Едва дышали,
И кулаки за тех, кто там,
В дыму, держали.
Все ждали: дождик застучит
И все поправит,
Но только скорые в ночи
Дымы буравят.
А мы – когда уже поймем,
Млады и стары,
Что ей, природе, все конем –
Дожди, пожары.
И что светилу не темно
В дымы садиться.
Что только нам не все равно,
Что там дымится.
* * *
Хорошо тому жить кто не знает
Что с ним будет в ближайшие шесть,
И ближайшие пять проживает
Так, как будто запас еще есть.
Хорошо и тому, кто умеет
Проходить сквозь лихие года,
И с надеждой глядит, как синеет
Горизонт, уходя в никогда.
Но у времени нету привычки
Врать тому, кто глядит напрямик,
Кто не делает в жизни занычки
И бояться вообще не привык.
* * *
Над головою самолеты
летят по отпускным делам,
И поезд ночью – Что-ты-что-ты? –
Выстукивает: – Как-ты-там?
А в промежутках наступает
застенчивая тишина,
и память в ней не умолкает,
и четче слышится вина.
* * *
За литературу русскую
дернем водочки стакан
и Аленушкою грустною
поглядим в телеэкран.
Пушкин и Толстой отъехали
далеко на задний план.
Вместе с Гоголем и Чеховым
уплывает Левитан.
Операция прощания
с честью-совестью людской.
Остается – Верещагина
относительный покой.
Кансел калчер
Эта вся литература –
Пушкин, Чехов и Толстой –
не агрессора культура –
утешенье в век такой,
в век уродский, Zверский, скотский
крепостей своих не сдам:
Слуцкий, Бродский, Заболоцкий,
Ходасевич, Мандельштам.
Божия коровка, улети на небо
Маленькая Божия коровка
Детский стих напоминает мне.
Пятнышки, раскиданные ловко
На округлой маленькой спине.
Улететь на небо отказалась,
Долго оставалась на листе.
Нежность, неожиданная жалость
К безобидной с виду красоте.
С возрастом все легче на помине
Сведенья о пользе для земли:
Продают коровок в магазине,
Как природный ликвидатор тли.
Коробόчек с Божьими на розы
Высади – вредителей сожрут.
В каждой песне есть немного прозы,
Но не меньше оттого поют.
Простые вещи
Люди возятся с людьми,
Люди носятся с детьми,
А потом – летит ракета,
И все это – древний миф.
Это было и до нас,
Это видят сотни глаз,
Или даже миллионы –
все равно, и в черный час
Нелюдь станет воевать,
И границы раZдувать,
Потому что так удобно,
Да и поздно возражать.
Люди знают, что позор,
Что настигнет приговор,
Мир очнется, и придется
Отвечать за все в упор.
Но «святая» правота
И дурная простота
Позволяют, как и прежде,
Не заглядывать туда,
Где придется отвечать,
Перед будущим предстать,
Мертвым людям, мертвым детям
Мутно что-то объяснять.
Это было много раз,
И у нас, да и у вас;
Остается, как поется,
Только выживших рассказ.
Приснилось
Приснилось недавнее горе,
но твердой рукою во сне
я переиначила вскоре
сюжет – на другой, и вполне
доспать удалось до рассвета,
хотя в подсознанье вплелось,
что в этом году вся планета
крутилась особенно вкось,
что ждут нас военные стычки,
холодные ветры зимой,
и легкие мелкие птички
на этой сосне и на той.
|
|
2022-2023-МЕЛЬНИК, Александр
* * *
Дождя распущенные космы шуршат под музыку грозы.
«Не беспокой напрасно космос!» – учил китайцев Лао-Цзы.
Смешно сверкающему небу грозить сердито кулаком,
и я закутываюсь в небыль на пару с верным коньяком.
Листаю сайты новостные, столбец глотая за столбцом –
как будто вновь сороковые года впиваются свинцом.
Взбесился телик, сдохла пресса, в мозгах невиданный раздор,
клеймо кровавое «агрессор» легло на русский триколор.
В родных краях чем меньше света, тем громогласней брехуны.
Над Украиною ракеты свистят под музыку войны.
«Быть эмигрантом некрасиво!» – внушает блогер между строк.
Противно, пасмурно, дождливо… Но выйдет солнце, дайте срок!
* * *
Сверкал на солнце век, стекая по стеклу.
Кровавая гроза давно отполыхала,
лишь ветер за окном, как дама на балу,
неистово махал раскрытым опахалом.
Я кожей ощущал, как марево огней
сменялось на глазах спокойным ровным светом,
как стылая весна теплела всё сильней
и становилась вновь давно забытым летом.
Но вдруг вскочили с ног и зверь, и человек,
почуяв, как с высот, пугающих до жути,
спускается на них нежданно-новый век –
невзрачное фуфло на белом парашюте.
Не сразу, день за днём на смену летним дням
пришла и воцарилась пасмурная осень.
И зверь, и человек поверили брехням
о том, что в веке том – ответ на все вопросы.
Не нужен ни хурал, ни нудный либерал –
жизнь и без них вполне цветиста и когтиста,
и человека зверь, поморщившись, сожрал,
чтобы не смел мешать мечтам парашютиста.
* * *
Капля дождя не оставляет следа
ни на моём окне, ни на стене собора,
но иногда сходит с ума вода –
сносит с пути мосты и заливает город
Тысячи лет катится к морю река
времени – для неё в прошлое нет возврата,
но храм Артемиды в памяти на века
связан морским узлом с именем Герострата.
Мутный поток с северной кручи на юг
ринулся, затопив спящую Украину.
Мама, проснись – умершим тоже каюк,
бомбы крушат твою кладбищенскую долину.
Вновь Герострат, злобою перегрет,
храм обругал и мстительно чиркнул спичкой.
Капля дождя решила оставить след
и по стеклу кровавой стекла водичкой.
Время летучих мышей
На каменной стене вдоль сонного канала
нахохлившихся чаек вытянулся ряд –
стоят настороже, как будто ждут сигнала,
чтоб, крыльями взмахнув, направить свой отряд
в светлеющую высь на поиски прокорма –
рыбёшек, мелких птиц, оставленных яиц,
да мало ли чего? Даёшь дневную норму!
Да здравствует пьянящий воздух без границ!
Парить над суетой на пару со свободой,
прицельно с высоты пикировать на рыб –
в гармонии с собой, природой и погодой,
не замечая слов «война» и «недосып».
Когда-то я и сам у крохотной речушки
стать птицей возмечтал, чтоб, крылья распрямив,
подняться над родной отеческой лачужкой,
над стужей голых рощ и стынью сжатых нив.
И что же? Улетел! Клевал сначала крошки,
потом ловил форель в стремительных ручьях,
от быта к бытию прокладывал дорожки,
поднаторел в боях, но не был в холуях.
Недолог божий день – пернатые всех видов
летают над землёй, закатанной в бетон,
и в поисках еды быстрей иных болидов
проносятся порой. Так было испокон
веков, но темнота становится всё гуще,
всё явственней звезда мерцает в вышине.
Победу или смерть готовит день грядущий,
а чайки снова спят на каменной стене.
Не сразу разберёшь – то сумрак или тучи
висят, а среди них мелькают взад-вперёд
ночные существа – колонии летучих
мышей сменили птиц. Пришёл и их черёд.
Всем хочется летать – и чайкам, и вампирам.
Попробуй-ка поспи весь день вниз головой!
Когда приходит ночь и темень правит миром,
выходит вурдалак за кровью чумовой.
Послушаешь иных – аж кровь застынет в жилах.
Конечно, это бред, но всё же по ночам
нет спасу от мышей отряда рукокрылых
лягушкам, комарам, а также рифмачам.
Всем смутным временам присуща эта участь –
чем беспросветней мрак, тем чаще буквой зет
летают упыри, тем выше их живучесть.
Но даже в тёмный век врывается рассвет.
* * *
А когда мы гуляли по богом забытой тропе,
удаляясь порой от зимовья на несколько вёрст,
свет входил до подкорок, и было неважно, что пе-
рвопроходцы не мы, а какой-то бродячий прохвост,
или хмурый медведь, с перепугу рванувший наверх
по откосу, подальше от этих дебильных людей.
Ослепительный свет разливался по лесу, и смех
был подобием птичьего пения. После дождей
наступила сухая погода. В таёжной глуши
мы с тобой наконец отыскали надёжный приют.
Три условия счастья – природа, вокруг ни души,
и глаза, от которых и в чаще исходит уют.
Но пришёл человек и расставил вокруг западни.
Мы пытались бежать, ослеплённые вспыхнувшей тьмой.
Волчья яма. Стрельба. Оскорбительный тон руготни.
Вспоминается свет, но нельзя возвратиться домой.
* * *
Сыну Андрею
Ночь скользит по эдемо-арденнским грядам.
Как Адам, разбираю опять по складам
ту, что Бог сотворил без помарок
и отдал мне однажды в подарок.
Говорят, это счастье недаром дано.
Растворяюсь в прочитанном, падаю, но,
усыплённый любовным нектаром,
просыпаюсь в момент от кошмара.
Злобный Каин за дальней подлунной рекой
бьёт по Авелю мощной ракетной рукой
и кричит мне по Скайпу с нахрапу:
«Это спецоперация, папа!».
* * *
Мне повезло родиться не кретином,
в кровавый стрим не окунать весло.
Пришла идея выпасть из рутины
хоть на неделю – тоже повезло!
Но пробил час, и выстрелила пробка.
Шампанское допито до конца.
Зачем ты, жизнь, такая мизантропка?
Впускай теперь обратно беглеца.
Вокруг полно Иуд Искариотов –
сидят и греют руки у огня.
Я никогда не слушал идиотов,
но и они не слушали меня.
20 ноября 2022 г.
Аэропорт Рио-де-Жанейро
|
|
2022-2023-АЛАВЕРДОВА, Лиана
ЕЛЕНЕ КАМБУРОВОЙ
Чудное дело – по сцене кружиться и петь,
и обжигать своим голосом дерзко, и сметь
перешагнуть за черту, за которой «ой, страх!»,
и расплескать свою душу небрежнее птах.
Странное дело – актерка, игрок, лицедей.
Голос отчаянной бабочкой вдруг из дверей
рвется наружу и души взрывает, как SOS.
Зал замирает на грани провидческих слез.
Канатаходец слепой, шутовской балаган,
русская бабка, ковбой и усталый цыган,
ель новогодняя, бешеным брелем1 вальсок
нас поглощают, и лепится в горле комок.
Нечто нелепое, хрупкое, выдох и вдох,
нечто щемящее, рваное, хищно, как рок
всенастигающий, высь и звенящий простор,
острое нечто, как памяти точный укор.
Что это, пение или шаманство, скажи?
Ей удаются уловки Протея и жизнь
в тысячекратном обличьи нашла себе дом
в этом трагическом голосе, вольном, густом.
Я благодарна за горький и странный восторг,
я уношу невесомую нежность. Ведь Бог
пристальным оком глядящий (отколь – не узнать)
нам доказал свою щедрость опять и опять.
____________________________
1 От исполнительской манеры знаменитого французского певца Жака Бреля. – (Прим. автора.)
* * *
Не верь, не жди, не бойся, не проси.
Рекою вспять вернись к своим истокам.
Сожги надежды. Пеплом их глубоко
Удобрят пусть окрестности дожди.
Пусть будет погруженье твое
что плоской камбалы на дно морское:
Прочувствуешь гудение земное,
И силу тяготения, и гнет.
И вот когда пресытишься, тоска
Отхлынет от тебя, сперва расплющив,
Вверх устремись из темноты и гущи,
Где брызги солнца, птицы, облака,
Где камушек на берегу морском
Тебе милей покажется сокровищ,
Где позабудешь про морских чудовищ –
Повеет свежим бризом и теплом.
Но как же, плоским телом окривев,
Глазами перекошенными, как же?
А так вот: возродись и не однажды,
И вновь поверь, и трепещи от жажды,
Прощения проси, душой созрев.
* * *
Новый год! Отчего ж эта грусть?
Отчего так не радует солнце?
Может, птицею я обернусь,
Улечу из родного оконца,
Погляжу я на тех, кто вдали,
Кто забыл про меня, не печалясь.
Воспротивившись тяге земли,
Улечу в поднебесные дали,
Где звучат до сих пор голоса
Моих близких – их смерть не разрушит –
И любовь не в устах и глазах
Все связует бессмертные души.
|
|
2022-2023-ОРЛОВА, Наталья
УТРЕННЯЯ СВОДКА
Пролетают тучи оглоушенно,
И, как обесточенный Магритт,
Батарея капитана Тушина,
Как заговоренная, стоит.
Прилегла расстрелянная улица,
Ставень завалился на бочок
И в тумане медленно плюсуется
Трубочка его и табачок.
Здесь братва потрачена на стейки нам,
Поминая Сына и Отца,
Коллективного нога Копейкина –
Пролетает, вроде голубца.
Ты когда вернешься-разгуляешься,
Чтоб воздать за славу и падеж?
Не уходишь, вечно возвращаешься
И шинелью Гоголя метешь.
ЗАРИСОВКА
...Вынырнул лоб из мрака,
Скулами посерев,
Это – не то, что драка,
Я понимаю – блеф...
Это – разводка, или –
И почудней дела...
Попереговорили –
В разных концах стола...
Но – ни огня, ни прыти,
Чтобы – того – дожать...
Делайте, что хотите –
Дайте – Земле – дышать...
...И – повернулись Боги...
И – задышал озон...
Помним одно – в итоге –
Брошенных – вал – знамен.
Как они шли – парадом –
В зареве – всех – потерь...
...Но потянуло – адом -
Из приоткрытых дверей...
8 февраля 2022
ДРЕВНИЕ СЛОВА
Все, что светилось или – пелось,
Со Временем накоротке, –
Оглохшая окаменелость
На вымываемом песке.
В ее насечках полустертых
Таится Божия Гроза...
Так идол древний смотрит зорко
Глазами мертвыми – в глаза.
Оглохнешь, все перезабудешь
И, потрясенно, замолчишь -
Со дна – ее – ты не добудешь,
Но – руки все окровенишь.
САНСАРА
ЧЕТЫРЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
1.
Прокручиваясь в сумерках прогорклых
И встряхивая мерзлые гроба,
Земля с трудом упрятывала мертвых
В пустые ледяные короба.
И длящаяся сутками зевота
Не отпускала искривленный рот,
И множилась, и множилась работа
Горбом неотменяемых забот.
Несли-несли, везли-везли, тащили
И прятали, затаптывая снег,
А сумерки – метелями дымили,
И шел возами – уходящий век.
И – в столбняке ночи диаметральной
Стоял, как призрак, помертвелый дым,
И плыл пластами – солод погребальный –
Над сонным брегом, рукавом пустым.
И – на прощанье, на перроне этом,
Проскальзывая между «да» и «нет»,
Стояли перед Светом и Заветом –
В соседстве колосящихся комет.
2. СУДЬБА
Сколько б ни жили люди,
Не пропадет народ,
Сколько еще прибудет,
Сколько еще прейдет.
Так ли пойдет, иначе,
Мысль Твоя далека…
Не отдадут, не спрячут –
Даль свою и снега.
Дышит вода в колодцах,
Гулкая, словно речь,
Общая песнь поется,
Время – стоит до плеч.
Ходит припев по кругу,
Словно горячий хлеб,
Холод времен и вьюгу –
Числят в Книге Судеб.
Множатся лики, лица,
Скроются – не занять.
Многое – приключится,
Но не вернется вспять.
И – на просторах братских –
Новая встанет Звезда –
Гениев азиатских
Стремительная череда.
3. САНСАРА
Отбегает назад, что ни день, что ни ночь,
Все былое, навек коченея,
Никому не дано – новизны превозмочь,
Пьет и дышит – стоглавым Кощеем.
И на гулких полях, где живица бежит –
После боен вчерашних и пашен –
Ветерком отзывается – память и стыд,
Между новых рождений и брашен.
И – ни плясок, ни песен – не сыщешь уже,
Позатихли – пиры и базары,
И куда покатилось – по сбитой меже –
Колесо удивленной Сансары?
Ни обнять, ни отдать и – к груди не прижать,
Не окликнуть всего, что пропало,
Да белеет – Луны вековая печать –
На полях – бортового журнала.
4. НЕВЕЧЕРНЕЕ
У нас по полгода – царь-снега,
Не прощаемся, и уехав,
Едим – от общего пирога –
Пушкин, Толстой, Чехов.
Любим в толпе – махать рукой,
Акать в сердцах да окать,
Встретивши – в сутолоке людской –
Взгляд веселый да локоть.
Давит отвесной горой – Китай –
Жаром людской стремнины,
Но – подпирают ползущий край –
Люди, медведи, льдины.
Близится бешеный разворот –
Дай оглядеться – где мы?
Передаются – из рода в рода –
Крыши, века, поэмы.
Стало в небе – белым-бело,
Сделался Горьким – Пешков,
Это Время – Вием вошло,
В сонной воде помешкав.
Сдвинулся челюстью – дней Устав,
Да не к чему, ей Богу!
Будто невидимый Костоправ –
Дернул больную ногу.
Сколько рухнуло – боли и лжи,
С нами впервые это,
Как больной отчаявшийся лежит –
Наша, до слез, планета.
* * *
Мой дядя – самых честных правил,
Он Украину защищал,
Но Бог нас славно позабавил –
Он – все, что было, отобрал.
Всю нашу суть, всю нашу гордость
И этот бесконечный путь –
Мы, как на вилы, напоролись –
Ни откреститься, ни вздохнуть.
Оставив только изумленье
Пред этим выстрелом в упор,
В растопку бросив поколенья
Как гвозди, вбитые в забор.
И чья победа или случай –
В краю знамений и знамен –
Из адской тучи, из горючей,
Завидный вытянуть рожон –
Устроить миру "перестройку",
Скроивши задом наперед...
Момент – и свалимся в помойку,
А там – нас Вечность подберёт.
|
|
2022-2023-КАГАН, Виктор
День как жизнь …
Что с того, что задуманным строкам
не поддаться, не сдаться письму?
Что с того, что, поверив пророкам,
не суму обретёшь, так тюрьму?
Что с того, что, обложен оброком,
выпадаешь осадком во тьму?
Что с того, что назначенным срокам
срок не вышел открыться уму?
Что с того, что твои обещанья
отцветут, не нужны никому,
что прощенья не значат прощанья,
что и в сладком не сладко дыму?
Теребишь облаков бахрому
под сквозь пальцы мгновений журчанье.
* * *
Коряга-карга бездыханна и скорчена.
Скорбит по коряге зажившийся пень.
А жизнь продолжается, жизнь не окончена
и в плаче поминок мелькает трень-брень.
Отечества дым то сиропом, то серою,
то лобное место, то скреп кандалы,
и держится жизнь то надеждой, то верою,
и бродит любовь от хвалы до хулы.
Осенние шорохи, шелесты, шёпоты,
июльского солнца весёлая прыть,
весенняя блажь и январские хлопоты …
На старой коряге в раздумьи курить,
на пне разложить свою пищу нехитрую –
поллитра, огурчик, черняшка и соль –
и с этой простой всесезонной палитрою
встречать умереть не дающую боль.
* * *
Но кому-то ведь надо играть на дуде…
Леонид Латынин
В трёх соснáх заплутал неизведанный путь,
в трёх напёрстках запутались жизнь и судьба,
разлетелась по каплям прозрения ртуть
и собрать не помогут волшба и божба.
Ты такое бы мог, что зашёлся бы бог
от восторга и все отпустил бы грехи,
а ты словно школяр теребишь свой мелок,
отбиваясь от лезущей в ум чепухи.
Но когда поулягут круги на воде,
ты поймёшь, что всё это игра суеты
и кому-то ведь надо играть на дуде,
а ты любишь играть.
Почему бы не ты?
* * *
Благословенна память,
повёрнутая вспять.
Евгений Блажеевский
Жучок, надетый на иглу,
башка слепая на колу,
свеча оплывшая в углу,
следы умерших на полу,
тепло давно остывших рук,
разбитой чашки тонкий звук,
мгновенья встреч, векá разлук,
с воспоминаньями сундук,
над городом царит дракон,
ночным кошмаром взорван сон,
заезжен старый патефон,
рождений смех, стон похорон,
примкнуть штыки, тянуть носок,
шальная мысль стучит в висок,
сквозь жизнь до смерти марш-бросок,
меж пальцев прошлого песок.
И память повернётся вспять,
пытаясь завтра угадать.
* * *
Слеза хороший лекарь для души,
но плакать – непростительная слабость,
особенно для мальчика. Дыши
поглубже – вот тебе и сладость
в награду за терпение твоё,
а душу прикопаешь как секретик
под деревом и лишь бы вороньё
не выклевало, и пока, приветик.
Пока, приветик и раз-два вперёд
на смертный бой, покой нам только снится.
И ты шагал, как взрослый идиот,
солдатик мелкий, пули пели птицей,
дорога уходила в пыль, в туман,
и мама молча слёзы утирала,
а ты гордился, гордости дурман
тебе сулил погоны генерала.
Ты не сгорел, бумажный дуралей,
душа твоя – бессонная истица.
Но не жалей о прошлом, не жалей,
а волю дай слезам свободно литься.
* * *
Добавить перца и корицы
в настойку боли на спирту,
послать подальше суету
и пусть мелькают парок спицы.
Пусть с чаем булькает реторта
и жизнь со смертью визави.
Надежде, Вере и Любви
пусть Нона, Децима и Морта,
рук занемевших не жалея,
сплетают Ариадны нить,
чтобы от страха исцелить,
самим от страха холодея.
Настойка градуса на боли,
настойка дури на уме,
настойка пира на чуме,
свободы на шипах неволи.
Закусывая черносливом,
с фортуной режемся в балду
в две тысячи дурном году,
в году две тысячи счастливом.
* * *
На закате пылает сует мишура,
бродят тени по стенам, ни на что не похожи,
за окном распевает подпивший прохожий,
день, как жизнь, не спеша подбивает итоги,
и пролог, отражаясь, дрожит в эпилоге,
и шуршат, как, летя на огонь, мошкара,
эти истины – сýхи, точны, беспристрастны,
этот путь, что выводит, хотя и кремнист,
эти сказки о правде – страшны и прекрасны,
этот струны веков теребящий арфист,
эти мысли, что сами с собой не согласны,
этот ветреных птиц по утрам пересвист
этот заговор слов, что перу не подвластны
и молчать не умеют, и рвутся на лист.
* * *
Шершавых досок под ногами скрип
и лампы керосиновой мерцанье,
и за окном дождя протяжный всхлип,
часов в ответ глухое восклицанье,
на профиль Пушкина похож далёкий дуб,
соль серебрится на ломте черняшки,
на ниточке болтающийся зуб,
и оголец, родившийся в рубашке.
Нить времени не отмотать назад
и ляжет в прах родившийся из праха.
Сквозь тишины прозрачный звукоряд
похрустывает чистая рубаха,
надежда подаёт стакан воды,
любви дыханье согревает губы
и вера охраняет от беды,
и дуют ветры в голубые трубы,
и окликает кто-то стар и сед
из памяти сквозь семь слоёв патины,
а это ты – свой собственный портрет,
растерянно глядящий из витрины.
* * *
Как ни крути, а время отшумит,
ничто – и жизнь твоя! – не бесконечно,
и в протоколе вскрытия Covid
и happy end обнимутся беспечно.
Какая разница?! Плевать на протокол!
Слова, слова – пусты, как взгляд слепого,
и голосист щегол, и гол король,
и шрамы смертной бледности багровы,
и жизнь живёт, пока душа жива
щека к щеке, дыхание к дыханью,
а прочее – слова, слова, слова,
взывающее к жизни умиранье.
Пустые словеса убьют любовь,
вколотят в горло первозданность зова.
Так помолчи, заткнись, не пустословь,
молчи, молчи, не говори ни слова.
* * *
Послушай, говорю, послушай эту тишь,
когда все звуки выклевали птицы
и рыбы молча выпили моря мелодий,
и сказанное тайной шито-крыто,
но сшито второпях и сикось-накось
рукой, растущей не совсем оттуда,
откуда ей положено расти,
сквозь дыры в тайне пялятся стыдобы,
упившиеся рыбы горланят про камыш,
объевшиеся птицы галдят и гадят,
век в комочек сжался,
к вечности прильнув,
которая заспит его, как мамка,
родит взамен горластую эпоху,
а та пойдёт шалавой по панели
и наживёт разбойника-сыночка,
и станет петь ему про тишину,
про то как тише становились мыши,
когда по крыше кот гулял гунявый,
и скатится земля в ладони бога,
как под скрипучий плинтус пятачок,
и тишина взорвёт молчанье слуха.
* * *
– Господи…
– Да не ори ты!
Что вы все раскричались,
клянчите, умоляете?
Разве не дал я вам
всё, что имел и сумел –
даже свободу выбора
выбирать или не выбирать,
есть я на самом деле или придумал себя?
Ты отживёшь и уйдёшь,
чтобы предстать предо мной.
Мне никогда не уйти.
Мне предстать перед кем?!
– Тебе одиноко, Боже?
Хочешь – с тобой посижу?
– Голову мне не морочь-то –
проси и вали отсюда.
– Мне ничего не надо.
Просто вдвоём посидим,
если, конечно, позволишь.
– Что-то очки запотели…
как тебя звать-то?
– Авель.
2020-2022
|
|
2022-2023- ГЕРШЕНОВИЧ, Марина
ВОРОБЕЙ
Как шарж на образ человечий,
смурной и немощный на вид,
он, голову втянувши в плечи,
на хрупкой веточке сидит.
Не видно глаз его под плёнкой
голубоватых птичьих век,
так телом слаб и ножкой тонкой,
что сразу ясно: человек.
Оставил мне письмо – по снегу
следов разрозненный петит.
Склевал он альфу и омегу,
но вскоре вздрогнет и взлетит.
ПАМЯТИ ОТЦА
Ты знаешь, я с тобой так часто говорю
не мысленно, не вслух, и не словами даже,
а словно я тебе любовь свою дарю,
ту самую любовь, которой нет в продаже,
которой не сыскать за морем и в горах,
на рынках городских, в ломбардах и амбарах.
Я говорю с тобой, и отступает страх,
что мучает людей и молодых, и старых.
Ты собеседник мой безмолвный и родной,
и принимаешь всё, чем дочь твоя богата.
А дочь твоя, отец, окончит путь земной
без гнёта на горбу из серебра и злата.
Всё так, как ты хотел: ни алчности, ни лжи,
ни злобы на судьбу. И в поминальном слове
я возвращаю то, что ты мне дал, держи –
любовь мою как дар твоей ко мне любови.
* * *
Рождество, как обычно, под дождичек.
Окна светятся к людям лицом.
Рюмки звякают, движется ножичек
между курицей и холодцом.
И судачат российские немочки,
пьяный гвалт, языки без костей:
–"Времена нынче трудные, девочки,
тесно жить от незваных гостей."
А глаза как стеклянные гранулы,
губы клювом утиным страшны:
– "Вон их сколько в Европу нагрянуло
от какой-то диванной войны!
На хорватщинах и неметчинах
нарожают нахлебников нам..."
А я помню детей покалеченных
и погибших по именам.
* * *
Надо мне на лапнике, местами,
выложить узор в цветных шарах,
взяв их, переливчатых, перстами,
в память о рождественских дарах.
А они вдруг скользкие, как в смальце,
норовят сбежать в обратный путь.
Нет перстов, а есть кривые пальцы,
что не могут нитку затянуть,
и никак не спорится работа,
хоть она приятна и легка.
Словно подменяю я кого-то,
это не моя уже рука.
Медленно менялся дар Господень –
тело, я плыла на корабле,
и теперь пора сойти со сходен
для того, чтоб привыкать к земле.
Кружатся снежинки в полудрёме,
под ногами соль и гололёд.
А душа, как вахтенный на стрёме,
всё на том же судне и плывет,
с полубака перейдя на шканцы,
держит курс под снежною слюдой
в образе Летучего Голландца
вслед за Вифлеемскою звездой.
НАСТОЯЩЕЕ, НАС ТАЯЩЕЕ
Над землёй приподнявшись выше,
человече следит за мной.
Он сидит на покатой крыше,
прислонившись к трубе печной.
Он хранитель душевной веси,
этот маленький звездочёт.
Всё должно быть в живом процессе,
только это идёт в зачёт.
Ни грядущего, ни былого
нет в понятии скромном "днесь".
Потому и живое слово
мне важнее сейчас и здесь.
И кивает мне человече,
но не знает он ни аза
о судьбе моей, и всё мечет
пыль небесную мне в глаза.
* * *
Любовь преклонных лет не знает правил.
Еще чуть-чуть, и в вечность окунут.
Я не хочу, чтоб ты меня оставил
на день, на час, на несколько минут.
Не потому, что страшно или зябко,
а потому, что в лучшем из миров
останется души моей культяпка,
и мой ни с кем не разделенный кров –
на день, на час, на малую минуту,
когда мы есть, но словно нету нас,
и жизнь пройдёт, не передав кому-то
любви своей немереный запас.
КРАСНАЯ ШАПОЧКА
С нею мы встречаемся, но редко.
Разный график выхода в народ.
Кто она? Она моя соседка.
Ниже этажом одна живет.
Знаю, что вдова, пенсионерка.
Пенсия приличная? Враньё.
Вязаная шапка-маломерка
украшает голову её,
красная, как мак или калина,
кто бы знал, кто шапку ей связал.
Вот она – "´nen schönen Tag, Marina"–
побрела с корзинкой на вокзал,
пирожки раздать приезжим детям,
и бормочет то, что мне вчера
говорила: мол, конечно, встретим,
как нам жить на свете без добра,
без сердечных слов обыкновенных?
Вот же волки, ах, да что слова,
воля бы моя, я б всех военных
враз бы порубила на дрова.
Вот такой сюжет у нашей сказки.
Шарль Перро об этом не сказал.
Беженцы, войска, вакцины, маски,
пирожки в корзинке на вокзал...
¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬___________________
* "´nen schönen Tag...“ – пожелание доброго дня
* * *
Время сбоя циферблата
и порушенных стропил.
Понимаешь, что когда-то
ты когда-то их любил –
тех людей наивных, хмарных,
безземельных земляков,
то ли плотников кустарных,
то ли нищих бурлаков.
И теперь усталым взглядом
провожаешь в мир иной
тех, кто доблестным отрядом
обречен на перегной.
Озарён фонарным светом,
из щелей, из всех прорех
на любовь твою ответом
щерится четвертый рейх.
* * *
Да ты пиши хоть весь свой век,
перо проворное.
Но снова выпал белый снег
на поле черное.
А дети взяли и пришли
с коньками, санками
на поле вспаханной земли
не плугом — танками.
А снег опять спасает нас,
суля хорошее,
и снова крепнет белый наст
на черном крошеве.
И побеждает белизна
в любом сражении.
А за зимой уже весна
придёт в движение,
даря тебе покой и стать,
такому смелому.
Тебе легко было писать
черным по белому.
* * *
Слова бессмысленны и грубы.
И горек плод больных идей.
Мне проще смолкнуть, стиснув зубы,
чем словом убивать людей,
и, ощутив над головою
тень гнева и дамоклов меч,
любить бездумно всё живое
и всё любимое беречь.
Когда ко мне вернется слово,
я снова буду на посту —
с остатком крошева зубного
в своём пустом, бескровном рту.
СОЛЯРИС
Помимо сводок, мысли есть и сны.
Я знаю, вы о многом умолчали.
Но дайте мне минуту тишины —
не о себе сказать, но о печали,
о горе, что постигло и меня.
Я далеко от вас и все же близко,
поскольку жизнь моя не у плетня
под знаком "зет", я тоже группе риска.
Я думаю о вас и говорю
на ненавистной оккупантской речи,
но как и вы, в жилых домах горю,
и как и вы, я вбита в грунт по плечи.
Мне в Косово досталось на войне,
и под огнём в ближневосточном стане,
а прежде в незнакомой мне Чечне,
а до того в чужом Афганистане.
И ходит слух, что нет меня, живой,
есть только призрак с оголенным нервом,
что я погибла в Первой мировой,
потом была добита в сорок первом;
японскую и финскую прошла,
но сожжена напалмом во Вьетнаме;
и в Хиросиме от меня зола,
и в Нагасаки прах в отхожей яме.
Что речь моя вам? Нет её вины
там, где язык мой корчится от боли,
где костяная флейта сатаны
людей лишает разума и воли.
Когда последний взрыв растопит льды,
когда последний выстрел даст осечку,
уйдёт из окружающей среды
враждебный газ, остановив утечку,
я к вам вернусь — текучей, как вода.
Не безучастной, только непригодной,
к словам войны, оглохнув навсегда,
как Океан от бомбы водородной.
СОСНОВЫЙ БОР
Словно Шишкин, прост и безупречен,
скромен и надмирен, как Магритт,
в детстве мне казалось, что он вечен –
не гниёт, не тонет, не горит.
Мне казалось, нет прекрасней леса,
чем сосновый северный, густой,
и к нему вернуться стоит мессы,
пусть не навсегда, а на постой,
на короткий отдых под стволами,
чья груба и сморщена кора.
Сосны схожи с нашими телами,
как и мы, боятся топора.
Их смола прекраснее елея,
ветви чудотворнее креста,
и надеюсь, я не пожалею,
что вернусь в знакомые места.
Но боюсь, в эпоху лесорубов,
в тусклом свете окаянных дней
я увижу кладбище из срубов,
горы щепок и руины пней.
|
|
2022-2023-ШЕРБ, Михаэль
* * *
Мы всё знали, конечно, знали, просто
Выбирали проблемы себе по росту,
Проживая в созданной нами Валгалле,
Всё мы видели, только глаза закрывали.
А теперь нас – за шкирку и мордой тычут,
А теперь что ни день, то урон да вычет,
И, гляди, расширяется, постепенно
Подбираясь к сердцу, пятно гангрены.
Ладно б путь тернист – горизонт неведом!
Где, скажи, Просвещенье, твоя победа?
Где твоё, Культура, стальное жало?
Ты дрожишь и жало своё поджала!
Мы б ушли с поверхности в катакомбы,
Но душа мощней водородной бомбы:
На Земле возникнет второе солнце,
Если мы вдруг не выдержим и взорвёмся.
Я полезен, как горка спитого чая,
Превращаюсь в зверя простипрощая –
Только шепчет, под лапой крошась, землица,
Что неплохо б и ненависти научиться.
* * *
Отделяя от птицы пение и полёт,
Набухает железо, лопается, цветёт.
Стая окон, взлетев, превращается в рой осколков.
Ураган, цепляясь за грунт из последних сил,
Ось симметрии выгнул, перекосил,
Словно хлебные крошки, строенья смахнув с пригорков.
Сводный хор скорбящих людей и зверей живых
На разорванный воздух криком наложит швы,
Но замолкнет вскоре, запутавшись в огласовках.
И опять над пожухшей травою сомкнётся синь.
В опустевших дворах – ни наволочек, ни простынь, –
Только дым повис на бельевых верёвках.
* * *
Идёт война? Нет, перед нами стоит война.
Чаша с отравой, выпей её до дна.
Выхлебай залпом – сразу настанет смерть.
Или по капле – на год за день стареть.
Видишь, плывёт в пылающих небесах
Дерево-вишня на розовых парусах,
А по-над ней, как белоснежный кит, –
Цел, невредим, – призрак Мрії летит в зенит.
Нынче у всех (людей) к небу задрана голова.
Что Вы сказали, принц? Я говорил слова!
Слово-глагол, слово-союз, предлог.
Так молоко русской речи свернулось во рту в творог.
* * *
Бесконечно бредя сквозь арки,
Потерявшийся насовсем,
Я блуждаю, как ветер Харькова,
В лабиринте сгоревших стен.
Сам хозяин своим рыданьям –
Их теперь не услышит никто, –
Но от собственного дыханья
Мне уже не бывает тепло.
Встрепенусь на рассвете жаворонком,
Чтобы к вечеру стать совой.
Днём и ночью упорно, жарко я
Дискутирую сам с собой.
Не забраться к Богу под юбку мне:
Завернувшись в спираль, как моллюск,
Сам себя на руках убаюкиваю,
Над собой до утра не сплю.
Подбородок, колени, локти,
Голова, поясница, живот:
Словно я был разломлен на ломти, -
Только каждая часть живёт.
Словно заново был раскроен
И разрезан великой бедой.
Ты полей меня мёртвой водою,
Прежде чем поливать живой.
* * *
Это брат мой Каин, он по призванию – коэн.
Я всегда беспокоюсь, а брат мой – всегда спокоен.
Мы привыкли быть вместе – даже шагаем в ногу.
Я служу ему сторожем. Оба мы служим Богу.
Мы не ходим за стадом – ходят стада за нами,
Не гуляем в садах – чтоб они подавились плодами!
Не смогли бы жить в деревнях, городах, посёлках –
Там дома вдоль улиц стоят, как гроба на полках.
Мы вдвоём сидим весь день на ступенях храма,
А ложимся спать – так кладём под голову мрамор,
Потому что холодный камень под жарким ухом
Позволяет заснуть скорей, чем подушка с пухом.
Мы скучаем – пара актёров в пустом театре,
Нас тоска освещает – внезапно, как вспышкой – натрий,
В темноте исчезая неуловимым ниндзя.
Мы не спим никогда – еженощно друг другу снимся.
Лишь слеза по щеке стекает, жирна, как ворвань,
Брат всю ночь убеждает меня в том, что я не мёртвый,
Потому что смерть не живёт среди нас, евреев.
Я и сам под утро хотел бы ему поверить.
три текста
1.
Он говорит: «Я понял однажды и принял, как истину, что
абсолютно каждый: и молодой солдат, умирающий на поле боя
от ран, и ветеран, умирающий в старости от инсульта, и какая-
нибудь чернокожая женщина, последовательница культа вуду,
угасающая от лейкемии, и трехлетняя девочка в России,
прозрачная кожа нежнее пушка мимозы, сгорающая от
инфекционного туберкулеза,- все они, обитавшие раньше в
лачугах, домах или многоэтажках, узнают о себе нечто очень
важное в самый первый момент смерти. И это знание, словно
марка письму в конверте, придает законченность и значение
всему пережитому».
Он говорит, что сперва, впадая в кому, бредешь по пустыне
посмертия, утопая примерно на треть тела, которого, впрочем,
нет, в некоем войлоке. Пытаешься не смотреть вверх, но не
видишь свет, поскольку безглаз, и у взора теперь нет век, чтоб
закрыться спасительной пеленой.
Он говорит: «Тогда надо мной всходили вроде небесных светил
лица живых и умерших, всех тех, кого я знал и любил, и каждое
было словно бы светлый овал. Я молился на эти лица, и страх
отступал.»
Он говорит, что слышал их быстрые голоса, глядел им в глаза, но
потом перед ним возникла черта, пограничная полоса, за которой
не виден цвет и не слышен глагол, и, якобы, он тогда и эту черту
перешел.
Там, за чертой все его мысли представлялись в виде чисел и
формул, а чувства его и дела – как предметы простейших форм и
даже как абстрактные светлые и тёмные пятна. Впрочем, тут его
речь становится вовсе невнятна.
Он говорит напоследок: «Затем наступил хэппи энд. И взамен
слабой веры в бессмертье я приобрёл нерушимую веру в момент
смерти».
2.
Все происходит буднично: слышишь громкий хлопок.
Сосед начинает клониться на правый бок,
Пытаясь фантик поднять, валяющийся на полу.
Потом замечаешь вдруг небольшую дыру
В спинке сидения прямо перед собой,
И осколок металла в обшивке рядом с дырой,
Затем – миллисекундный сбой,
Потом что-то влажное чувствуешь над губой,
Думаешь: надо бы вытащить из кармана платок,
Но уже распускается тёплый алый цветок,
Тянется к рёбрам, за лепестком лепесток
Засыхает на коже, блестит на свету, словно лак,
И виски стучат в унисон, словно есть лишь один висок:
Это лопнула шина, а ты испугался, чудак,
И на коже не кровь, это от солнца мазь,
Это лопнул мир, это бомба разорвалась.
3.
Ветрами, словно оспой,
Изрыт речной гранит, –
Пчелою медоносной
Печаль над ним звенит.
Закат дрожит и рвётся,
Натянут на колки:
Последний проблеск солнца,
Прощальный взмах руки.
Темнеют мостовые,
Тускнеют двор и сад,
Лишь окон пулевые
Отверстия кровят.
По этим алым меткам
Теней нисходит рать,
Спешит к вольерам, клеткам, –
Зверьё своё обнять,
Пока закат над нами
Посмертья кокон свил.
Касание губами.
Прикосновенье крыл.
|
|
2022-2023-ЗАВИЛЯНСКАЯ, Лора
ТУМАН
Густой туман
На землю лёг,
Примял траву,
Укрыл песок,
Окутал океан.
Густой, густой
Туман.
Он пригасил
Вдали маяк,
Забыла блеск вода,
А будущее было так
Туманно – как всегда.
СВЕТ
Пронзает озера и реки,
Пронзает моря и ручьи.
Пронзает закрытые веки,
Твои и неведомо чьи.
Лазоревым выкрасит небо,
Скользнет по ресницам и ртам,
Играет на корочке хлеба
И служит листве и цветам.
РАДОСТЬ
А чем я юность вспомню?
Укрыл её туман...
Припомнятся легко мне
Походы в ресторан...
Анфас гляжу и в профиль –
Картинки – первый сорт!
Эх, как мы пили кофе!
Эх, как мы ели торт!
ДВА ЦВЕТА
Два цвета мне даны судьбой –
Зелёный цвет и голубой.
Вот в море ласковый прибой –
Он беспредельно голубой.
А листья первые весны –
Так бесконечно зелены!
Берёза вверх глядит. Oна
Невыразимо зелена.
А небеса над головой
Полны голубизной живой.
Как описать голубизну?
Взмахну руками и вздохну.
БЕГУЩАЯ СТРОКА
Стряхнув с души остатки сна,
Азарта юного полна,
Отбрасываю одеяло,
И надеваю паричок,
И обуваю каблучок –
Но это помогает мало.
Об этом рассказать хочу.
Об этом мысленно кричу,
Но строчка бойко убегает,
Звеня, как медная струна.
Её пытаюсь я догнать,
Но это мало помогает.
Смахнув с ресниц остатки слёз,
Я крашу губы, пудрю нос,
Откашливаюсь втихомолку, –
Не догоняю – вот беда!
Она бежит как раз туда,
Куда и я бегу так долго.
|
|
2022-2023-МАЗЕЛЬ, Михаил
Перестановка слов
Лодка в два весла
Меня бы спасла
Из песни «Ночь»
группы «Машина времени»
Прости, прости меня любимый мой язык,
что тихий голос мой тебя отмыть не может.
Писать о красоте я на тебе привык.
Сегодня все слова читаются как «что же».
Тобой вершится зло и веры больше нет
к словам, в которых я всегда черпал прозренье.
И стали все они подобием планет.
Я в росчерках комет читаю: «Да, поможет!..».
О да, Родной Язык, перестановкой слов,
которую пускай не многие заметят,
пытаюсь превратить я в лодку и в весло
«отчаянье» и «боль», «огонь», «озноб» и «ветер».
Я знаю, что смешно писать: «Да будет Свет!..»
И все же день за днём я вывожу: «Да будет!»
Ни на один вопрос ответов в небе нет.
Я новый задаю: «Что значит слово… люди»?
3/3/2022
Прорыв в бесконечность…
Михаилу Казинику
О чём грустит Антонио Вивальди?
О том, что смысл жизни им не найден?
Всё обстоит как раз совсем иначе:
он смыслы бытия переиначил.
Он лёгок был, и мудр, и рыж, и весел.
Он очень много спорных истин взвесил.
На два столетья канув, – возродился,
чтоб мир гармонией божественной умылся.
Чтоб отступили горести и войны.
Довольно зла, да станут все довольны,
в согласии и в вечном споре… С Б-гом?
С любовью может спорить лишь дорога.
Идеи бесконечности Вселенной
и неотвратного от бренных мыслей плена:
всё в разговоре вечных флейт и скрипок.
Не говорите, что кораблик стар и хлипок.
Наш страх и холод разрядит трехчастность:
ведь для финала нам припас Вивальди счастье.
Жизнь побеждает смерть, сверканье – серость.
Из многих чувств заметней … Что же?.. Щедрость.
Сверкают ноты на воде каналов.
Нам этих искр до опьяненья мало.
Всё вдруг становится до протрезвленья просто.
Виток вращения Земли – Кончерто Гроссо.
5/8/2022
Обратно в армию добра
… В середине 70-х, играя в войну
На берегу Черкизовского пруда
мы знали на чьей мы стороне и
Знали, что все на одной
Мой пруд, в котором я ловил бычков,
на льду которого катался я на лыжах,
в чьих берегах в траве лежал ничком,
в воде которого я облака мурыжил,
не замечая муть и времена,
и не осознавая, как здесь тихо…
мой пруд, верни меня на годы на…
за пазуху, где пистолет запихан,
поскольку нет пистонов, а «враги»
лежат беспечные и радостные рядом.
Мой пруд, прошу, нас тех убереги,
от предстоящих в будущем парадов.
4/3/2022
Такие разныые дымы
Леониду Гомбергу
… и, предваряя близкий листопад,
листва зашелестит
Юрий Левитанский
Я слышу шелест этих листьев
и вижу улетевший дым.
Спор бликов на стене неистов,
и я надеюсь, не дадим
мы зайчикам со стен исчезнуть.
Вдыхая странный аромат
стихов, нам шепчущих из бездны
о чём-то важном… бахрома
едва дрожит под абажуром,
и дым под ним совсем другой,
колечками немного журит
и побуждает вдруг рукой
взмахнуть и замереть…Так время
запечетляется, летя.
Ведь жизнь и смерть не теорема
и много осенью утят.
И всё же мы их посчитаем,
зажав мундштук в своей руке.
Пусть запахи уносит стаями…
Похоже, дело в ветерке,
прогнавшем всё. Дрожанье в кронах
напоминает нам о нём.
Как хорошо без посторонних
мечтать, что что-то мы поймём.
Тот разговор, что не смолкает
в ветвях… Смотри над головой
прозрачность искрами сверкает.
… нам восхищаться не впервой.
9/15/2022
Непознаваемая лёгкость
С какою лёгкостью иные забывают
своих друзей, мечты… их имена.
Летит... летит по небу листьев стая
и ничего не хочется менять.
Но всё меняется без нашего хотения
и всё, что можно нам – хранить в себе
обрывки слов, стоп-кадры, их сплетение.
О чём ни пишется – выходит о судьбе.
А листья те совсем не машут крыльями.
Они над тающими крышами парят.
Запечатлеем мы не без усилья
скрывающийся в ночи звукоряд.
Покалывая, греет под гортанью
надежда-мысль (молитва): «Не забыть!..»
А этот Мир такой жестокой тайной
не устаёт легко куда-то плыть.
9/18/2022
Песнь перелётных вертолётов
Памяти Вахтанга Кикабидзе
Вертолёты улетают,
словно птицы с мокрых крыш.
Ты их мысленно считая,
что-то тихо говоришь.
Только я тебя не слышу,
слов не считываю с губ.
Вертолёты выше, выше…
Может кто-нибудь напишет.
Будет ли ответ сугуб?
Птицы улетают тоже:
кто на небо, кто домой.
Не поделимся мы дрожью:
только чачей и долмой.
Ты не выглядишь поникшей,
нас ни в чём не уводя,
через снег давно налипший
слыша голос чуть охрипший
позабытого дождя.
Воздух за окошком зыбкий.
Ты, тревожась, мнёшь жабо,
меря искренность улыбки
щёлочкою меж зубов.
Растворясь мелькнёт щербинкой
грусть… и канет за зубцы
дальних гор. Звучат в сурдинках
сточных труб, срываясь, льдинки
эхом лёгкой хрипотцы.
1/15/2023
На подлёте
У смерти военных пилотов
глаза нерождённых детей.
Что видится им на подлёте
под глохнущий свист лопастей?
Слетают осенние листья,
черёмуха, снег с мокрых крыш.
Он рад был бы с облаком слиться,
но слышит вопрос вдруг: «Горишь?»
Ответит: «Такая работа» –
пытаясь уйти из пике.
Луч солнца метнётся вдоль борта.
… бокал упадёт на паркет.
И, в общем, никто не узнает,
кому был отправлен платёж.
А истина не прописная
подскажет, что не обретешь.
1/16/2023
Моменты ожиданий
Время уходит вслед за людьми.
Гаснет с закатом тихою сапой.
Правит момент ожидания тьмы.
Кто и кого собирается сцапать?
Господи, как не хватает всех тех,
кто нам дарил свет и мудрость годами!
Нам, ждущим счастья, надежды, утех…
Кто-то науки… Эпоха гаданий
медленно входит, ложась пустотой.
Ты не готов хоть частично восполнить
бреши?.. К тебе ль обращенье «Постой!» –
ветер доносит? Ты пробовал… помнить?
Да? Хорошо… А творить? Созидать?
Нет никого… Ждать бессмысленно просто.
Подступ к рассвету хранит резеда.
Ты в её зарослях – маленький остров.
Можешь попробовать. Нет – значит нет.
Травы колышутся. Ветер? Движенье?
Свет, проникая сквозь бреши в стене,
учит надеяться… Чувствуешь жжение?
1/18/2023
Пока струна не стала тетивой
И вот наступает то странное время
иных измерений
Юрий Левитанский
Планета хочет нас стряхнуть, как дождь.
Её трясёт от наших войн и дрязг.
Но мы совсем не понимаем дрожь
и, кажется, совсем не слышим лязг.
Пытаясь вразумить, в который раз
она пугает. Но… неведом страх
нам. А дома… пустились в пляс.
От штукатурки улица пестра.
Качается улитка, но ползёт
по стебельку цветка на свет, наверх.
И верится опять, что повезёт.
И слышится немного странный смех.
Он заглушает грохот, скрежет, скрип.
И сыплется на всех не то чтоб снег.
И маленький поэт шептать охрип
и повторять: «Друзья, мы не во сне…»
Он повторяет каждому: «Проснись.
Дай руку. Протяни вторую. Ну!..»
Простые строки многим не ясны,
и ангел натянул… пока струну.
2/10/2023
|
|
2022-2023-КАНТ, Ирина
БАНКЕТ В МИТРЕ
Венок сонетов
МАГИСТРАЛ
В таверне жар речей, огонь свечей,
И льётся эля пламенный ручей.
Дубовый стол накрыла полумгла.
Судьба незримая проходит у стола.
Здесь острое словцо острей приправ.
Здесь каждый весел, пьян и каждый прав.
Под треск каминных дров уходит кто-то спать:
Там наверху есть мягкая кровать.
Здесь любят анаграммы и стихи.
Программ правления наносятся штрихи.
Пьют за Свободу, Равенство и Братство.
Здесь страстно спорят без рукоприкладства.
А в центре Кориэт1 – точило для острот,
Мишень для шуток, шут и сумасброд.
* * *
Сонет 1. ДЖОН ХОСКИНС
В таверне жар речей, огонь свечей,
Пожар сердец, азартный блеск очей.
Джон Маленький-Чулок2 скрипит пером,
Успех застолья чувствуя нутром.
Рифмуя, автор почесал висок
И откусил баранины кусок.
Он – член парламента, но любит и поныне
Задиристый стишок сварганить на латыни.
Себя назвал Калигулой3. Уму
Историков не ясно, почему.
Шлифуя речь и стиль, он по привычке
Изобретает каверзные клички.
Эль служит вдохновенью рифмачей –
И льётся эля пламенный ручей.
Сонет 2. ДЖОН ДОНН
И льётся эля пламенный ручей.
Веселье требует харчей погорячей.
Джон Это-Факт, Джон Сделал-Дело4
В стих пару строк ввернул умело.
Он предан метафизики сиянью
И на примере объяснить сумел,
Как мелкая блоха способствует слиянью
Возлюбленных, их нежных душ и тел.
Судьба к нему не очень благосклонна:
Лишила в миг мирской карьеры Джона
За то, что он секретно и без спроса
Брак заключил с племянницею босса.
На светлое чело печали тень легла.
Дубовый стол накрыла полумгла.
Сонет 3. КРИСТОФЕР БРУК
Дубовый стол накрыла полумгла.
В камине мало дров – одна зола.
Добавили – и искорки взметнулись.
Сидящие поближе встрепенулись.
Крис Ручеёк, Крис Слов-Поток5
Отведал не воды, а хереса глоток.
Затем изрёк, что хуже нет напасти,
Чем тирания абсолютной власти.
Друзья ценили Криса и любили,
А мы о нём почти совсем забыли.
Донн, Хоскинс, Мартин, Браун больше всех
Его таланту прочили успех.
Что ждёт? Забвение, хвала или хула? –
Судьба незримая проходит у стола.
Сонет 4. ХЬЮ ХОЛЛАНД
Судьба незримая проходит у стола.
И Хью Голландцу6 шанс она дала
В истории оставить важный след,
Шекспиру посвятив всего один сонет.
Зато уж Кориэту на английском,
На итальянском, греческом, валлийском
Рифмованные посвящал хвальбы
Наш Хью Голландец, баловень судьбы.
Не будучи лжецом и фарисеем,
Сравнил он Кориэта с Одиссеем.
Весёлой ереси и хереса он друг
И в Митре проводить он любит свой досуг.
Здесь может отдохнуть свободный нрав.
Здесь острое словцо острей приправ.
Сонет 5. РИЧАРД МАРТИН
Здесь острое словцо острей приправ.
Да будет пьющий за здоровье здрав!
Здесь Ричард Опрокинь-Скорее-Кружку7
Собой украсил не одну пирушку.
В компании весёлой Криса Брука
Он был соавтором «Парламентского пука»8 -
Сатиры популярной: в самом деле
Её в тавернах даже хором пели.
Он – Принц Любви9. В студенческую пору
Затмил он танцами своими Терпсихору.
В придачу ко всему остряк-гуманитарий –
Колонизатор и парламентарий.
Он любит вкус вина, свободы и забав.
Здесь каждый весел, пьян и каждый прав.
Сонет 6. СЭР ГЕНРИ ГУДИЕР
Здесь каждый весел, пьян и каждый прав.
Канарского вина немного перебрав,
Сэр Генри Добрый-Малый-Целый-Год10
Отправил дичь прожаренную в рот,
В то время как за столиком вдали
Играя в кости, парни дичь несли.
Их не пытаясь спора суть постичь,
Чужой свою предпочитал он дичь.
Интимный Донна друг, патрон поэтов,
Он как-то вытащил на сцену кориэтов
Сундук, а в нём и Тома самого –
И чуть не подорвался оттого.
А нынче он готов всю ночку пировать.
Под треск каминных дров уходит кто-то спать…
Сонет 7. ИНИГО ДЖОНС
Под треск каминных дров уходит кто-то спать.
Иниго Палладийская-Колонна11
На уходящего взглянул неблагосклонно.
Иниго в Дании учился выпивать,
В Италии закусывать. И стойко
Любую выдержать умеет он попойку,
Не уставая утку есть на блюде,
Ведь архитекторы – выносливые люди.
Король дизайна – он неутомим.
Для танцев, представлений, пантомим
Он создаёт костюмы, декорации,
В его нарядах щеголяют грации.
Не для него (не время почивать!)
Там наверху есть мягкая кровать.
Сонет 8. СЭР РОБЕРТ ФИЛИПС
Там наверху есть мягкая кровать…
Чем спать без пользы, лучше рифмовать.
Сэр Боб Седлай-Коня12 прекрасно знает это,
Стих сочинив во славу Кориэта.
Сэр Роберт – рыцарь, лидер прогрессивный
Палаты Óбщин, малость импульсивный,
Зато оратор превосходный –
Стремителен полёт речей его свободный.
К тому же эрудит. Сравнил он Тома
С Марó13, чьё имя далеко не всем знакомо
Любителям поэзии, но в Митре
Известно всем, воздавшим дань поллитре.
Все в Митре словотворцы, знатоки.
Здесь любят анаграммы и стихи.
Сонет 9. СЭР ГЕНРИХ НЕВИЛЛ, ЛОРД АБЕРГАВЕННИ
Здесь любят анаграммы и стихи.
Поклонники весёлой чепухи
Крис-Риск и рыцарь Ни-Греха
(Что означает Генрих А)14
Внесли в трилогию о Томе скромный вклад:
Его хвалили, каждый на свой лад.
Сэр Генрих намекнул, что Томом он гордится:
Маг Мерлин Тому, мол, в подмётки не годится.
«Анаграмматы»15 почитатель пылкий,
Сэр Генрих в заведении питейном
Беседует о бизнесе литейном
И о политике. Проекты за бутылкой
Здесь обсуждаются, рискованно лихи;
Программ правления наносятся штрихи.
Сонет 10. ЛАЙОНЕЛ КРЭНФИЛД
Программ правления наносятся штрихи,
Чтоб были и низы довольны, и верхи,
Чтоб в каждом доме были хлеб и пиво,
Но чтоб британцы жить учились бережливо.
Здесь в Митре лучший финансист страны,
Блюститель пополнения казны,
Враг-Мошек-Луговых16, друг Кориэта,
Бывает вместе с ним душой банкета.
Ведут беседы о делах торговых
И об открытии маршрутов новых.
Столь выгодно – и возражать нелепо –
Оружие и ткани слать в Алеппо.
Но в мыслях не одни торговля и богатство:
Пьют за Свободу, Равенство и Братство.
Сонет 11. АРТУР ИНГРЭМ
Пьют за Свободу, Равенство и Братство.
Артур Прагматик17 пьёт со всеми вместе
И этим совершает святотатство,
Используя цинично пламя чести
Своих друзей, ведь Равенство нисколько
Артура не волнует, только
Карьера, Власть и крупный Капитал -
Вот то, что он всегда предпочитал.
Умён, красноречив и бедного страдальца
Умеет обвести он вокруг пальца.
И будучи таможни надзирателем
Он многим важным лицам стал приятелем.
Речист, он в споре мастер залихватства:
Здесь страстно спорят без рукоприкладства.
Сонет 12. РИЧАРД КОННОК
Здесь страстно спорят без рукоприкладства:
Пора ль монарха ограничить власть?
Как сделать, чтобы стали меньше красть
Чиновники? Как ренегатство
Искоренить? Как просветить невежд?
«Принц Генри – знамя наших всех надежд!» -
Рич Древо-Заячье18 воскликнул убеждённо
И за здоровье принца возбуждённо
Тост произнёс. Откуда Ричу знать,
Что скоро принца будут поминать
С печалью, со слезами. И потом
Померкнет Англия, как опустевший дом.
Но нынче весело от митровских щедрот,
А в центре Кориэт – точило для острот.
Сонет 13. ТОМ КОРИЭТ
А в центре Кориэт – точило для острот,
Великий пешеход и быстроход,
В «Нелепостях» воспетый и в «Капусте»,
Том Кориэт не предаётся грусти.
Создатель новых слов, Логодедал19,
Он, странствуя немало повидал,
За пять всего лишь месяцев в пути
Сумел он всю Европу обойти.
О том издав заметок целый том,
Спокойно может наслаждаться Том
Цыплёнком жареным и хереса бутылкой,
Соединив обед с беседой пылкой.
Том Брось-Печалиться, Том Вздора-Полон-Рот –
Мишень для шуток, шут и сумасброд.
Сонет 14. ДЖОН ВЕСТ
Мишень для шуток, шут и сумасброд
Всех развлекает и не устаёт.
Том – на виду. Джон Западный20 – в тени,
Он – скромный слушатель весёлой болтовни.
Джон в памяти останется у нас
Лишь потому, что в сей вечерний час
Он в Митре пил с друзьями заодно
Прекрасное Канарское вино.
Он – Кембриджа питомец, между прочим.
Бюджетом Родины он очень озабочен.
Чиновник доблестный, казны блюститель,
Но в Митре он – обычный посетитель.
Здесь весел книгочей и казначей.
В таверне жар речей, огонь свечей.
* * *
Примечания:
1. Томас Кориэт (1577-1617) – английский путешественник и писатель, автор путевых заметок в сборнике «Кориэтовы нелепости» (КН, 1611), завсегдатай таверн «Митра» и «Русалка». Ему посвящены по-раблезиански хвалебные сборники стихотворений его современников «Одкомбианский банкет» (ОБ) и «Кориэтова капуста» (КК).
2. Джон Хоскинс (1566-1638) – адвокат, член парламента, поэт, автор «Руководства для речей и стиля» (1598-1603), участник сборника «Кориэтовы нелепости». Учился в юридической корпорации Миддл Темпл. Хоскинс – главный автор поэмы на латыни «Философский пир» (“Convivium Philosophicum”), в которой он описал пирушку в Митре
14-ти завсегдатаев этой таверны. На английский язык поэму Хоскинса перевёл Джон Рейнольдс (1582-1614). Мой венок сонетов «Банкет в Митре» - вольная вариация на тему встречи в таверне героев «Философского пира».
Бен Джонсон высоко ценил Хоскинса и называл себя его сыном в поэзии. Близкими друзьями Хоскинса были Джон Донн, Кристофер Брук, Ричард Мартин и Хью Холланд. В английском варианте «Философского пира» (ФП) Хоскинс представлен под кличкой «Маленький чулок» (“John surnamed Little-hose”), созвучной фамилии “Hose-kin”.
3. В варианте ФП на латыни Хоскинс назвал себя Калигулой (“Caligula”).
4. Джон Донн (1572-1631) – выдающийся поэт-метафизик и проповедник, член парламента, один из авторов панегириков в «Кориэтовых Нелепостях». Учился в юридической корпорации Линкольн Инн. Джону Донну в англ. варианте ФП дана кличка “John yecleped Made”, а в латинском варианте – “Johannes Factus”. Я не переводила дословно на русский язык клички героев ФП, а старалась передать дух прозвища.
5. Кристофер Брук (ок. 1566-1628) – адвокат, член парламента, поэт, один из авторов панегириков в «Кориэтовых нелепостях» и «Кориэтовой капусте», сосед по комнате Джона Донна во время учёбы в Линкольн Инн. Кличка Кристофера Брука – “Christopherus surnamed Torrent” (англ. вариант ФП).
6. Хью Холланд (1569–1633) – путешественник и поэт, автор хвалебного сонета Шекспиру в Первом шекспировском фолио «На стихи и жизнь знаменитого сценического поэта, мастера Уильяма Шекспира». Он посвятил Томасу Кориэту панегирики в КН и КК на греческом, английском, итальянском и валлийском языках. Холланд был близким другом Кристофера Брука, Джона Донна, Джона Хоскинса и Ричарда Мартина. Кличка Хью Холланда – “Hugh the Inferior-Germayne” (англ. вариант ФП). «Нижне-германец» (житель Нижней Германии), то есть «Голландец».
7. Ричард Мартин (1570-1618) – адвокат, оратор, член парламента, поэт. Поддерживал дальние путешествия и торговые компании «Вирджиния» и «Левант». Томасу Кориэту посвятил сонет в КН. Близкий друг Кристофера Брука, Хью Холланда, Джона Хоскинса, Бена Джонсона и Джона Донна. Кличка Ричарда Мартина – “Richard Pewter-Waster” (англ. вариант ФП).
8. Популярный анонимный стихотворный пасквиль “Parliament Fart” (1607), авторами которого исследователи считают Ричарда Мартина, Кристофера Брука и Эдварда Джонса.
9. Ричард Мартин в юности был студентом юридической корпорации Миддл Темпл. В рождественские праздники студенты всех лондонских юридических корпораций устраивали весёлые спектакли и карнавалы в Миддл Темпл. В 1597-8 годах Ричард Мартин исполнял роль Принца любви на этом праздновании. Хоскинсу досталась роль Клерка совета.
10. Сэр Генри Гудиер (1571-1628) - придворный, рыцарь, член парламента, поэт, патрон Майкла Дрейтона и близкий друг Джона Донна. Посвятил панегирик Томасу Кориэту в КН. В юности был студентом Миддл Темпл. Кличка сэра Генри Гудиера – “Henry Twelve-month-good” (англ. вариант ФП).
11. Иниго Джонс (1573-1652) – первый значительный англ. архитектор, художник-декоратор, дизайнер, создатель придворных пьес-масок, инспектор Королевских работ, путешественник. Теоретик архитектуры, один из главных представителей англ. палладианства. Один из авторов панегириков в КН. Учился в Миддл Темпл. Кличка Иниго Джонса – “Ionicke-piller” (англ. вариант ФП). Кличка «Йоник-колонна» заменена в моём венке сонетов на «Иниго Палладийская-Колонна», так как он был большим поклонником венецианского архитектора Андреа Палладио.
12. Сэр Роберт Филлипс (1586-1638) – придворный, рыцарь, активный член парламента, джентльмен департамента принца Генри, ответственный за развлечения и спектакли для принца и их участник (Gentleman of the Privy Chamber Extraordinary).
Учился в Миддл Темпл. Был одним из авторов панегириков в КН.
Кличка cэра Роберта Филлипса – “Horse-lover” (англ. вариант ФП).
13. КлемАн Маро (1496-1544) – французский поэт и гуманист эпохи Ренессанса.
14. Генрих А – сэр Генри Невилл, лорд Абергавенни (1573-1641), в отличие от его однофамильца Генриха Б – Генри Невилла из Биллингбера (1562-1615). Лорд Абергавенни – придворный, рыцарь, солдат и политик, член парламента, владелец литейного завода и обладатель патента на производство артиллерийского оружия (совместно с лордом Саквиллем).
Он – второй в списке поэтов, посвятивших панегирики Томасу Кориэту в КН.
«Генрих А» – анаграмма клички «Ни-Греха», намекающей на девиз рода Невиллов “Ne vile veils” («Ничего бесчестного»).
Крис-Риск – Кристофер Брук. Слово «Риск» – анаграмма имени «Крис». Это моя замена анаграммы на английском языке “Richer for Books” (Chris [for] Brooke), которою Кристофер Брук подписал свои стихи, посвящённые Томасу Кориэту в сборнике «Кориэтова капуста».
15. «Anagrammata» (1603) – сборник анаграмм Фрэнсиса Дэвисона.
16. Лайонел Крэнфилд (1575 – 1645) – бизнесмен, член торговой компании Левант, Генеральный таможенный инспектор.
Томас Кориэт называет его «своим банкиром», «искренним и верным другом» и «главным вдохновителем» написания КН.
Крэнфилд – один из авторов панегириков в КН. Кличка Лайонела Крэнфилда – “Meadow-pigmies’-foe” (англ. вариант ФП).
17. Артур Ингрэм (ок.1570-1642) – бизнесмен, член парламента, бизнес-партнёр Лайонела Крэнфилда, таможенный контролёр лондонского порта. Современниками описан, как жадный, корыстный человек, безжалостный, когда дело касается его «шкурных интересов», жулик и аферист, склонный к эпатажу и экстравагантности, но красноречивый, «благовидный и умеющий внушать доверие». Он поломал «много судеб в течение своей долгой и успешной преступной карьеры». В английском варианте ФП по ошибке к нему перешла кличка Крэнфилда, а в варианте на латыни он назван просто «Артур», без клички.
18. Ричард Коннок (Connock or Conyoke) – финансовый контролёр Двора принца Генри. Учился в юридических корпорациях Нью Инн и Миддл Темпл. Кличка Ричарда Коннока – “Rabbit-tree-where-acorn-grows” (англ. вариант ФП),так как Rabbit tree= Cony oak= Conyoke.
19. Бен Джонсон назвал Кориэта “Carpenter of words” («Плотник слов») и “Logodaedale” (создатель словесных лабиринтов, подобных тем, которые Дедал создал на Крите) в своём вступлении «Характер знаменитого Одкомбианца» к КН.
20. Джон Вест (1590-1659) – служитель королевских покоев Якова I, помощник чиновника суда казначейства. Учился в Миддл Темпл. Кличка Джона Веста – “John Hesperian” (англ. вариант ФП).
|
|
2022-2023-ПРОБШТЕЙН, Ян
Война-3
Из Новых
* * *
Как мало было лет и лета.
Слова роняю безответно
На поседевшую страницу.
Но это не в кошмаре снится.
Мир содрогнулся от насилья:
Кто от бессилья с отвращеньем,
Как те, которых не спросили,
Но есть и те, кто с вожделеньем,
Решив теперь, что можно все,
Что все дозволено теперь
И заповеди отменили –
В ничто распахнутая дверь,
И раскрутилось колесо:
Несутся месяцы и даты,
Летят убитые солдаты,
Их ноги, головы и руки,
Снаряды, старики, старухи,
Безрукие младенцы, дети
В густом, как почва, рыхлом свете,
Освободясь от мук, легки,
Вступают во владенья смерти,
А мы глядим на кадры эти –
И дрожь до кончиков волос,
Как риторический вопрос,
Но это не в кошмаре снится.
Как мало было лет и лета.
Слова роняю безответно
На поседевшую страницу.
Сентябрь 2022
* * *
Все проходит, пройдет и это –
Эта осень, еще нежна,
Это теплое бабье лето,
Не проходит только война –
В небе черном и в котловине,
Наблюдаем бессильно с тобою,
То ли в Сирии, то ль в Украине,
Вековая осада Трои.
Октябрь-ноябрь 2022
* * *
Нас преследует человек с ружьем,
и для нас один выход здесь –
не бежать в катакомбы, а в том,
когда бомбы сыплются, сея смерть,
взять ружье, как и он, автомат,
миномет и гранатомет –
превратим эту землю в ад
или в рай – как повезет.
Мы пойдем с тобой наугад –
угадай-ка, куда забредем –
попадем прямиком то ли в ад
то ль в раю с тобой пропадем.
2022
* * *
Замешано на скорби и на смехе,
Как на дрожжах, бытие,
Вобравшее грехи мои, огрехи
И крик, и молчанье мое.
Растешь, дорастая до неба,
Чтоб все поглотить и всех —
И тех, кто живет на потребу
Сиюминутных утех,
И тех, кто взбираясь к вершинам духа
Ради высоких идей,
Забыли: внизу —голодуха
В юдоли пыток и боли
И неотступных смертей.
2022
* * *
Что осталось нам от главных песен о старом?
Я уже позабыл в моем далеке да в разлуке,
Да и вы в бедах новых вспомнит, может, недаром,
Все мечтаете вы покрепче взяться за руки
Чтоб не поодиночке пропасть, а всем сразу—
Одних убивают бомбами, других убивают ложью,
Распространяя ложь, как заразу,
И мясо пушечное бросая псам на потеху тоже.
2023
* * *
Время, как разменную монету,
На минуты будней разменял
* * *
Где-то ходики идут, ходоки в тумане,
ходоки идут в поход, словно на закланье,
гонят, гонят, их вперед, хилых и болезных,
чтоб торжествовал народ на конях железных.
* * *
Как песочные часы, мир перевернулся.
Горн вонзился горнисту в горло,
И горло от звуков намокло
и он песней своей захлебнулся
2023
* * *
Время уже не течет
Из прошлого в будущее
Время теперь настоящее
Растеклось по холсту
Жижей из грязи и крови
Время стоячее
Звезды глядят приветливо
Звезды глядят изветливо
Вот одна сорвалась
То ли комета
То ли ракета
и волхвы застыли в сторонке
То ли дары несут
То ль похоронки
2023
* * *
Закормили их всех на убой
И послали козлов отпущения
Вместе с зеками прямо в бой
Где прощение нет спасения
Ад за ними идет по пятам
И последние поминовение
Мне отмщение аз воздам
Не дождаться теперь прощения
2023
|
|
2022-2023-ГОЛУБКОВ,Кирилл
Снегири
Март на дворе. Чернил не достаю.
Гляжу на слёз следы на скомканных салфетках.
Завидую дворовой детворе. Все чаще пью.
И мысленно вскрываю двери в клетках.
Все на свободу! Все! Бегите прочь!
Пока ваш ключник лечится портвейном,
Покуда путается он, где день, где ночь,
Взирая на алтарь благоговейно.
Повсюду мрак. И редки фонари.
Аптеку прячут от меня потемки.
Март на дворе. На ветке снегири,
Как иероглифы на шее у японки.
Вот-вот апрель, опять искать чернил.
И горько плакать, пряча в сердце смуту.
Считая всех, кого похоронил,
Не выпустив из клетки почему-то.
2014
Похоже, больше не о чем писать.
Исчерпаны все мысли, скудны темы.
Так предсказуемы все каверзы системы,
Что рифмовать пора бы перестать.
Но понял, что без рифмы не смогу,
И дело здесь не в темах, а в настрое:
Моя жена, и дочь, и я – нас трое
И нам не жить на этом берегу.
К моим стихам, оставшимся в чести,
Прибудут мысли и найдутся темы.
Пусть каверзы исходят от системы.
Нас трое. Будем в сторону грести.
Ф.И.Тютчеву
Умом пытался – толку ноль,
Аршином общим – тоже мимо.
Действительно, поверить, что ль?
Вот тут, простите, пантомима.
* * *
Взошли на небе две Луны
В тени семи Сатурнов.
И он уехал из страны
Несыгранных ноктюрнов.
Куплеты уличного попрошайки
Лошадка идет, тянет хворосту воз.
За нею мальчишечка чапает,
А дедушка Ленин залез в паровоз,
И пломбой вагон опечатали.
Мальчонка суров, на лошадку сердит,
В рогожку закутался куцую,
А дедушка хитрый в вагоне сидит,
И думает про революцию.
Отец у мальчонки – в лесу дровосек,
Топор его звонко так звякает,
А дедушка гадкий, укрывшись от всех,
В вагоне воззванья калякает.
Большая семья у отца с пареньком,
Вот лишь с мужиками – оказия,
А дедушка страшный в Россию тайком
По рельсам везет безобразия.
Вот если б вагончик тот сбился с пути,
Скатился в овраг или в реку бы,
Тогда и лошадку смогли бы спасти,
И всю бы семью дровосекову.
Но нет, он пришел на Финляндский вокзал,
Привез-таки гнусного дедушку.
За то, что я все это вам рассказал,
Подайте, пожалуйста, хлебушку!
И я прекращу ахинею молоть.
Спасибо вам всем за внимание.
И все же поганых каких-то Володь
В Россию везут из Германии.
Последний исход
Как мало на свете осталось путей
Неезженых и нехоженых,
Почти не осталось вокруг людей,
Раболепием не стреноженных.
Но только они, которых чуть-чуть,
Которых совсем немного,
Полжизни кладут, чтоб найти тот путь,
Ту нехоженую дорогу.
Как мало нам в жизни осталось слов,
Не сказанных и не спетых,
Почти не осталось светлых умов,
Пошлостью не задетых.
Но только они, которых едва
Хватает для данной цели,
Полжизни кладут, чтоб найти слова,
Несказанные доселе.
И как же бунтует душа порой,
Когда расставляет сети
Увенчанный властью антигерой,
И ловит и тех, и этих:
– Дороги искать? Посиди, остынь!
– Новых слов захотелось? Хрена!
Вот так и уходят – одни в монастырь,
Другие бегут из плена…
Гармония гибнет на струнах тугих –
Канифоль обернулась ядом,
Боюсь, что скоро ни тех, ни других
И вовсе не станет рядом.
|
|
2022-2023-БЛИЗНЮК, Дмитрий
супер наив
я найду тебя в иконе из трав,
в клейком шепоте молоденьких кленов,
сквозящих на солнце.
так и хочется спросить у вечернего мира: ты еще здесь?
но в ответ пахучая тишина
танцует босиком на теплом песке,
с голубой лентой ветра в прозрачных волосах.
или это младшая сестра тишины?
с веснушчатым тонким лицом
нащелкивает песенку кузнечиков,
дразнит слух занозистым звуком далекой пилы,
вздрагивает звяком собачьей цепи...
так я сейчас в каком мире? в лучшем из невозможных?
и правый берег сознания
исподволь исчезает в электрическом тумане;
я слышу тихое мур-мур мира –
песенку беременной кошки
(изящно растеклась по подоконнику),
прислушиваюсь к невечному, зыбкому, сиюминутному.
так младенец в утробе
различает размазанные, будто джем,
звуки музыки извне
и невпопад вздрагивает ножками,
миниатюрными кулачками.
все эти легкие чувства – шестые, седьмые, восьмые –
твои, Господи, невесомые шаги.
а все мои слова – трехтонные одноразовые якоря;
я бросаю их на немыслимую глубину,
чтобы уже никогда не поднять на поверхность...
человек дождя
сборники стихов классика
точно заброшенные бензоколонки в облаках
сюда иногда прилетают подслеповатые ангелы
пухлые карлсоны мэри попинсы
некрасивые тетки на мётлах
и заправляются магией
из длинноклювых пистолетов почти мушкетов
а внизу мелькают
трассирующие пятнышки тысяч судеб
хлесткое чуть мусорное сияние
молодые люди подростки дети
несутся на гоночных болидах самокатах моноколесах рэпа
они
даже не подозревают как здесь в облаках
пусто и прекрасно
как здесь величественно ржавеют
конструкции волшебства и металлолома
а мы лежим на мягком ковре-самолете
с подогревом
четыре метра над уровнем моря
машин марева
ты ешь виноград хрустишь ягодами как зверек
и брызги сока падают на мою грудь
и я – варан с длинной кисточкой языка –
вытягиваюсь...
поэзия – лимузин внутри которого
идет дождь
когда умрет последний поэт
этого никто не заметит
потому что уже не будет людей
в классическом понимании
Иисуса Дарвина Пушкина
Пуанкаре
наши стихи останутся здесь на земле
на Stihi.lv
точно артефакты неведомого Бога
которого никто не заметил
никто не обратил внимания
ну и пусть тогда в следующей жизни
мы будем программистами
айти-пауками
хотя следующих жизней не бывает
этот поезд создан в единственном экземпляре
и это его первый и последний
односторонний рейс
и следом за упорядоченным грохотом
мгновенно рассыпающимися вагонами
семенят
черные карлики в балахонах
с поросячьими глазками они ловко
орудуют ломами и кувалдами разбирают тотчас
рельсы и шпалы
чтобы не дай Бог
мы прожили еще раз
осмелились повторить неповторимое
Забытая мелодия для Фрейда
девочка виснет
на маминой руке, как обезьянка.
осторожно, Вера!
стеллаж с открытками шатается,
как павлин с распущенным хвостом.
кладбище солнцезащитных очков.
и сразу три впечатления врезаются в меня,
как грузовики в бетонную опору.
одно за одним.
будто я мишень.
самодовольный бугай
бритоголовый
тыняется возле обменки валют.
на его шеезатылке, красном, как говядина,
бесстыдно прорезаны три складки,
будто ложные вагины, –
две поперечных
и одна вертикальная.
багровый цветок из кожи и жира.
а через три секунды – второй удар.
девушка, тускло рыжая, практически ржавая,
останавливается на перекрестке –
и вдруг орлан на лету
выхватывает когтями из асфальта белугу
и застывает с ней в воздухе, сжимает в когтях
серебристое брюхо проспекта,
позволяет себя рассмотреть.
расправляет крылья-локоны,
и я вижу икринки сквозь ее лицо
и глаза птицы –
хищные, яркие, победоносные.
третий. контрольный.
на роднике – бассейн-крест с ледяной водой,
и девушка в черном купальнике
с палкой для селфи
единолично плещется в воде, как русалка.
громко поет зычным звонким сопрано,
вытянув палку с айфоном.
стримит.
оглашает округу, остолбеневших людей
неземной красотой
нечеловеческого голоса.
ехидная высокомерная сирена.
закончив трансляцию, выходит из воды –
статная, розовокожая,
берет рюкзак и направляется в раздевалку.
охранник – светло-коричневый, как какашка,
в коричневой же бейсболке –
подходит к ней, делает замечание.
она твердо улыбается в ответ.
слова – как шипучка.
а люди оттаивают, приходят в себя.
словно беженцы, набиваются
в освобожденный крест.
плещутся и фыркают.
но и это еще не все.
через час в мини-маркете я вижу,
как изможденный парень-таракан
ворует пачку красных шоколадин «Корона»,
запихивает их себе под кофту в пах.
от него за версту несет ацетоном
и застаревшим страхом.
воистину,
каждому волку зубы и злость.
каждой певице голос и плеть.
каждому вору возможность украсть.
каждому таланту – слово и память,
чтобы увидеть и запечатлеть
интересные взбрыки жизни.
запятые бессмертия.
Зомбиленд
птицы улетают на юг,
и клинья в небе размотаны, как черные хвосты
нефтяных подожженных вышек.
заросли тростника дрожат под ветром.
саблезубые блики лыбятся на реке –
встревоженная пума
вечера
угодила в лужу нефти
и вылизывает шерсть красным языком заката.
чихает сполохом.
натужно кричит селезнем.
бензиново-зеленым опереньем.
какое-то незавершенное совершенство сквозит
во дне уходящем, гаснущем,
как включенный фонарь в лодке, идущей ко дну.
а небо тошнит
заводскими монструозными трубами:
эпоха переела, перепила
технического прогресса.
мрачно звучит сигнал для ночной смены.
и шоссе – грязная соломинка,
вставленная в зад неоновой лягушки-города, –
гоняет машины – пузырьки
металлической слюны.
тихо гудит
переплетение металлических балок
на старом мосте – ржавые вены и сухожилия.
вот она – мумия коммунизма,
обезвоженная, как сушеная вобла.
и небо низко нависает надо мной, как полка
с гипсовыми бюстами Гоголя, Фета, Толстого.
это не облака – это классика
переезжает на рельсах мороси в вагонах ночных,
и я раскачиваюсь, вишу на волоске,
как тяжелый гаечный ключ 75 на 85
над спящей красавицей в темном стеклянном гробу –
грязном, исцарапанном,
с наклейками почты: осторо...
а ветер, как блендер, хочет все смешать:
реки, заводы, города, меня.
и лассо горизонта перетягивает
горло
звездному мустангу...
боже, как же я люблю эти пейзажи захиренья.
рахитичных ангелов запустения.
посттехнический зомби-стайл.
эпоха, как наркоман, тоннами пожирала
уголь, сталь и нефть.
вдруг проснулась больной и немощной,
обворованной до нитки.
время и магия индустриализации прошло.
зато осталось мое наслаждение – радость ребенка,
бродящего по свалке в поисках чудес.
вот ржавая банка и вмятый рисунок:
альпинист карабкается на скалу,
как микроб кариеса
на вершину зуба.
это удивление души
выпрастывает тонкие щупальца из глаз моих.
это кайф разломанных пейзажей, мусорных курганов,
брошенных домов.
это творчество разрушения,
разложение крупных вещей, идей,
и чудовищ эпохи.
* * *
ворвалась в комнату
сквозь бетонный блок
на черных парусах опаленных гардин.
состарила обои, расплавила пластик.
швырнула мне в лицо
жменю колючих z.
оставила угощение на письменном столе,
присыпан кусками штукатурки –
связку
новорожденных крысят
развернулась и ушла
сквозь новоявленную дверь в потолке.
напоследок бросила:
ты больше никогда ничего
не напишешь.
* * *
остатки кораблекрушения людей.
он список своих дел прочел до середины.
он не сходил с сыном в дельфинарий.
не вывел кошке клещей.
не доделал ремонт на кухне.
не дописал книгу стихов.
не пришел на встречу одноклассников.
его быстро настигает ползучее НИКОООГДА –
коричнево-красный питон заглатывает живьем
все что ему дорого. о Боже,
ему оказывается дорого все.
он годами лепил из кусочков
смешную вздорную статую
смысл жизни –
шагающий термитник с флейтой.
но пришел муравьед войны,
длинным когтем выбил окна и двери,
всех съел
сладких и кислых людей.
* * *
представь, что почувствуешь в тот день,
когда закончится война
и мы победим.
вот и живи этим чувством.
пропитайся им, как бензином.
иди к этому дню наперекор и вопреки.
свет свободных людей в конце
обваливающегося тоннеля
войны.
* * *
Анька лежит в ванной, блуждает в смартфоне.
ее волосы
пропустили сквозь мясорубку
вместе с овсяными печеньем – дреды
засохшие косички рыжего фарша.
согнутые колени прикрыты клетчатым покрывалом,
а в ногах
смирно сидит спаниель с мясистыми ушами –
похож на романтичного художника
в бежевом берете
Аньке двенадцать, она знает, что сейчас война,
но она в капсуле космического корабля.
она на экскурсии в Египте смерти,
хулиганка,
залезла в пустую эмалированную гробницу фараона.
сейчас
это самое безопасное место на ее планете.
* * *
после обстрела старик как червь выползает
из ремонтной ямы в гараже:
и видит перед собой млечный путь, положенный набок:
спрессован точно куб металлолома.
ворота гаража – взгляд изнутри –
изрешечены осколками и сквозь рваные дыры в металле
сочится граненый острый дневной свет.
запах машинного масла, гаек, болтов.
старик медленно шагает на смертельный свет не-звезд.
открывает железную скрипучую дверь
точно знак зодиака
в чужой неизведанный мир.
есть здесь кто-нибудь живой?
Солончак
я все видел.
печальный ангел-хранитель,
обвисшие крылья покрыты бетонной пылью,
сидел на обгоревших камнях в сожженном доме.
вся семья погибла быстро
будто отсосали зародыши.
точно не было никого.
теперь ангелу нужно встать и идти по осколкам
утиными лапками хрусть трясть,
искать новых людей для защиты.
однажды вечером сюда придут
огненно-оранжевые чуткие лоси заката
на солончак горя,
и будут жевать лизать вкусную землю,
где нас уже нет.
Рецепт
йодированная соль смерти.
теперь ее вкус ощущаешь постоянно
все вокруг будто спрыснуто соленой морской водой.
у цветущих роз вкус крови на губах.
в наш волшебный борщ
мирной жизни
кремлевский маньяк
высыпал
стокилограммовую пачку смерти.
торговый центр разорвался –
стеклянный одуванчик.
небо утопили в огненном зареве как нутрию в ведре
с красной масляной водой.
небо червиво ожиданием ракет.
настоящий мужчина должен посадить дерево,
вырастить сына, построить дом.
настоящий рашист должен сжечь сад.
разрушить многоэтажное здание.
убить чужую семью.
повторить еще и еще.
Зеленые искры в глазах
в мирное время
судьбы как автомобили
медленно сворачивают с односторонней трассы жизни
по проселочным дорожкам - к дачным поселкам старости,
в колхоз рай,
в пионерские лагеря ада.
во время же войны
людей разбивают будто новогодние игрушки.
дзыньк.
громадные вещи, которые мы не можем понять.
можем лишь любоваться, ужасаться, созерцать
как закатами, монстрами или скалами.
отсвечивая непониманием.
зеленые искры в глазах.
* * *
поврежденный снарядом дом –
младенец с волчьей губой.
при завершении дрогнула рука творца
и резец сорвался с уст,
и прорезал плоть до нёба.
старик сидит на скамейке
точно послушный мальчик на горшке,
греется на солнце.
полуденное солнце, жаркое и удаленное.
нужно прожить семь жизней,
чтобы понять одну.
проходим сквозь жизнь, едва ее касаясь –
под длинной аркой, увитой виноградом:
пара фиолетовых ягод, паутина,
и улитка на листке после дождя –
отягощенное ухо с тяжелой живой серьгой.
вот и все. вот и весь наш улов.
взрывы.
медленный утюжный грохот
осаживается на корнях его зубов...
* * *
начинаешь писать, пока ракеты как крысы
отрывают от города куски.
стена бросается в ноги усатая борчиха.
не имеет значения – сегодня понедельник или
воскресенье. с дней недели содрали скальпы,
окровавленные пеньки сливаются в рану.
ангелы покрыты известью.
прифронтовые города стачиваются как зубы,
дома мгновенно сгнивают от кариеса
ракет и снарядов.
выстрелы переплетаются и шипят
точно змеи разных крупных и мелких пород,
запускают воздушных электронных дьяволов.
скручиваясь и раскручиваясь как дракон на турнике –
полыхает завод,
вытесняя закат.
стакан с шерстью выпить залпом.
в горле пересохло. выйди и получи.
падающие с неба быки.
напуганные тореадоры жмутся к земле.
сожженная техника
как дохлые землеройки в саду великанши,
и ты замираешь от медленного как каток
животного ужаса,
адреналин словно окись на батарейках,
немота до корней.
очертания яблонь в летней тьме,
огненные айсберги среди синих чернил.
темные ящеры засохших гусениц в грязи.
чувство бессмертия
поставлено на клавишу "пауза",
а сверху придавлено обломком кирпича.
* * *
выпотрошенный голубь распластан.
вмерз в лужу с аккуратно выгрызенной грудкой.
рассыпанные пух и перья смерзлись,
перемешаны с хлопьями снега.
распятие зимних дорог.
а рядом лужа с наледью на дне, пятна от капель,
это леопард-альбинос прячется в плоскости,
вылинявшее зазеркалье,
там, где Бог похож на камбалу
и не может рассмотреть нас в три де.
* * *
подростки с рюкзаками нагло и ровно
смеются здоровьем,
заливаются молодостью, как лампочки алладина.
на них смотришь издалека,
из перспективы, где замки обратились в руины.
заросли бурьяном тропы в саду.
бездомные собаки рыщут как дайверы.
призывный рев электрички-самки,
несколько серебряных пломб в строке.
твои уста сгнили как вишни и ребенок
спит в прицепе.
грациозная серая шея разлуки.
будущее, его разные вариантики, как попрошайки
в бедной африканской стране –
наглые, напряженно-улыбчивые –
ломятся в окно старого Мерседеса.
но я уже не верю в будущее.
этот хвост никогда не отрастит
сбежавшую ящерицу.
но только рисует ее голограмму в уме.
я уже забыл, кто я на самом деле,
и кого имитирую, даже во сне.
хамелеон ослеп,
принимает окрас внутренней тьмы.
и шипит в прихожей зеркало как карбид.
|
|
2022-2023-МАШНОВА, Мила
* * *
Февраль меня целует в бледный лоб,
Как разлюбивший муж или любовник,
Зима вот-вот и ляжет в чёрный гроб,
Букет цветов кладя на подоконник.
Наступит ненасытная весна
(ей вечно мало сна и мало крови)
Мартоапрель! Подай какой-то знак,
Что взгляд продолжит твой меня буровить...
Что доживу до мая. Май – Маяк.
Да нет, не тот! При чём здесь Маяковский?
Последневёсный месяц, как маньяк,
Изматывает душу всю чертовски.
И-Юнь и-Юль смягчат паденье вниз,
Мёд будет лить на раны Август густо,
Сентябрь поднимет занавес кулис,
Чтоб выжать из предсердия искусство
В Октя... Ноя... Дека... Каком-то «...Ре»
Жаль: в гроб Войну, как Зиму, не положишь.
...февраль меня целует на заре,
Разъев двадцать четвёртой датой кожу...
* * *
Жизнь – это суки, глядящие мне в глаза
Из непроглядных уличных подворотен
С жадным желанием руки, скуля, лизать.
Сукам везёт хоть в чём-то – у них нет родин.
Жизнь – это кладбище, город сырых могил
(Запах земли и смерти ни с чем не спутать),
Где на табличках даты: «родился – жил» ...
Жаль, что не пишут «счастлив» в годах/минутах.
Жизнь – это крыши осунувшихся домов,
Это шеренги полупустых бутылок;
Смена сердечного статуса – оn на оff,
Пирсинг, тату, тоннели, «под ноль» – затылок...
Жизнь – это вирус тотальной искусной лжи.
Первый обман – рождение без пролога.
Жизнь – это то, что ни распороть, ни сшить –
Чек на погост в прозрачных карманах Бога.
* * *
Мы бежали вперёд. Мы не беженцы были, а бешенцы,
Похватавшие сумки, детей и своих матерей.
Пока кто-то, играя в войну, наконец, не натешится,
Мы бежали вперёд по приказу судьбы: "матерей!".
Без оглядки на окна с почти погибающим фикусом,
Бросив книги, картины и прочий родной атрибут,
Мы бежали под нечисти смех с гомерическим: "выкуси!"
В неизвестность, огонь, когда пули над ухом снуют...
Трое суток без сна и еды по вокзалам и бусикам,
Забывая от давки толпы сыновей имена,
Мы бежали в страну, где для нас тишина станет музыкой
И где люди забыли значение слова "война".
По сей день снится ад, что зовётся в народе границею,
Как мы ночью стоим на морозе не чувствуя ног,
С измождёнными ужасом (кто-то болезнями) лицами,
Не решив на какую ступить из десятка дорог.
Мы бежали вперёд. Обездоленно, стадно, отчаянно...
Где бездомны закаты, но где небеса не кровят.
Кто-то вслед окрестил нас иудами и негодяями,
Только разве иуды мечтают вернуться назад?
* * *
Мой агрессор, мой враг! Я тебя обожала,
Я топила всегда и везде за тебя,
В языки злые гневно вонзая кинжалы,
Иноверцам не дав твою честь запятнать!
Я с пелёнок наивно твой мир воспевала,
Красно-белую бойню впитав с молоком,
Разве думала я, что ты сделаешь алым
Мою родину, небо и город – мой дом?
Что ты сердце моё, словно мячик для корта,
Не ракеткой ударишь, а залпом ракет,
И, тем самым, игру приравняешь к аборту,
Где ни правил, ни раундов с кубками нет.
Что я буду как выкидыш жёсткой эпохи,
Еженощно молиться богам тишины,
Пребывая то в панике, то в суматохе,
Позабыв навсегда разноцветные сны.
Я любила тебя, а теперь ненавижу,
Не отмыть эту боль с окровавленных рук.
Рассудив, по местам всё расставит Всевышний,
И тебя, и меня, и пальбу из базук.
* * *
Каждое утро рассвет в моих лёгких тонет,
Я хороню свои ночи со скорбью вдов.
… Выдавленные таблетки в сухой ладони
Напоминают мёртвых речных мальков.
Преодоление судорог, острой боли...
Где пустотелым датам утерян счёт.
Небо горчит, печалью разлившись в горле,
Время толкает в спину, затем в плечо...
Жизнь ненасытным монстром вошла в привычку,
Как бы другим ни казалась она черна,
Боль никогда не сломит меня как личность.
...Солнце – улыбка Бога в зрачке окна.
* * *
Полковник поседел и постарел,
Шинель его в шкафу давно пылится,
Война сменилась бытом и больницей,
Осталась только видимость, что цел.
Но лучше так, чем вражеский прицел
И смерти опустевшие глазницы.
Полковнику в кошмарах часто снится,
Что Родина мертва – он овдовел.
Полковник много вёсен не у дел,
И пули свист сменился пеньем птицы.
Он (атеист в душе) привык молиться,
И сознаёт, что это не предел...
Полковник третий день уже не ел,
Одним желаньем движимый – напиться.
И всё бы ничего, но снятся лица
Соратников, попавших под обстрел…
* * *
Лишь об одном Христа молю: живи,
Дыши февральским небом и мужайся...
Пусть мы бредём по грудь в людской крови
И шиворот-навыворот душа вся.
Я начинаю утро с "Отче наш"
(молитва актуальнее, чем кофе)
Мы – пушечное мясо, но не фарш,
Нам слишком рано думать о Голгофе.
Ты только будь, найдя часы для сна,
Страх перед смертью преодолевая...
Когда-нибудь закончится война,
Сомкнув кольцо, как рельсы у трамвая.
Нам ад не страшен, мы уже в аду,
Казалось бы – полшага до могилы.
Ты выживи, и я к тебе приду –
С печалью вспоминать, как это было...
|
|
2022-2023- ФЕТ, Виктор
НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ
Начало мая
Я высказываю предположения
об утраченности языка,
чьи предлоги и предложения,
и в особенности глаголы движения,
пересматриваются, пока
он ползёт в застывающей лаве
посредине огненных дней,
на порожистой переправе
не меняя железных коней.
Те слова не светят, не греют,
но драконовы зубы сеют;
их разъела рабская ржа,
мглой порожнею ворожа.
Застилает болотная хмара
половину земного шара,
и Европе сверкнул из-под тины
окровавленный нож гильотины;
там не будет другого раза
открывающим вентиль газа.
Там, под газовыми фонарями,
европейские девы в канкане
застревали в гортани комками,
глядя в будущие снега;
их Лотрек писал и Дега,
их найдут в золочёной раме.
Ах, когда б мы знали заранее!
Растаможивается сознание,
гнев выходит за берега.
1 мая 2022
Язык мой
Язык мой, друг мой неизменный,
сто лет, как хрустнул твой скелет
у бездны на краю вселенной;
в тебе опоры больше нет.
С нуля приходится сонет
реконструировать, как генный
забытый код; как крови венной
пассивный ток; как тусклый свет
безгласных рифм. Твоя громада
уходит в топь, как скифский клад
в глубины угро-финских блат,
туда, в граниты древних плит,
куда твой смысл прогорклый слит
и занесён слоями яда.
29 апреля 2022
Нет времени
В стихи стекается всё, что лежало
не мёртвым грузом, но живым:
волошинский опустошённый Крым,
и тусклый блеск кавказского кинжала
из школьных лермонтовских строк,
и варваров приветствующий Блок,
и Пушкин, скрытый в мареве имперском;
как не смешать божественное с мерзким?
Какой хроматографией разъять,
расставить пятна слов; как перестать,
в глухой ночи всемирного психоза,
гармонии подспудного гипноза
наклеивать на разума стекло?
Что есть, то есть. Что было, то прошло,
и масса наших слов мертва отныне.
Нет времени на сорок лет в пустыне.
1 мая 2022
ПУСТОТА
Словарь мой пуст; пуст и букварь:
их оккупировала хмарь.
И слово не сорвётся с уст:
сосуд, его хранивший, пуст,
и смысл его не пропечатан,
искать слова – тяжёлый труд,
как будто их обэриут
в обёртке ветхой схоронил,
и выцвел след его чернил,
и я не знаю, где он спрятан,
Не фокусируется взгляд,
и строки пляшут невпопад.
Не знаю, через сколько лет,
когда затмение пройдёт,
мой мозг, я чаю, обретёт,
я думаю, свой полный свет.
И снова памятью былого
сожмёт морщины на лице,
и слово нам дадут в конце,
ибо в начале было слово.
2 мая 2022
КЛАССИКА
Есть сладость в классике моей:
она, как спелый плод, с ветвей
упавший, сохраняет сласть
былых эпох; и ей не пасть
под бурями последних дней –
но смысл засахарился в ней,
перебродил хмельною брагой;
источник у её корней
питал остаточною влагой
всех тех, кто жаждал; но сейчас
она не утоляет нас –
ни той струею родниковой,
ни той колодезной водой,
что вся отравлена бедой
и непригодна к жизни новой.
2 мая 2022
КАРТИНА
Чудная картина есть у Фета:
с детства точно помню этот снег,
и коней со скоростию света
монотонно-бесконечный бег.
Мы летим без компаса, без карты,
звёзды замерзают на лету,
наши сани, как собачьи нарты,
вечно разрезают мерзлоту.
Только по чьему же приговору
под гиперборейскою луной
нас прибили к снежному простору
посредине вечности дурной?
Разум, умирающий от боли,
не вмещается в картину сна;
снег, покрывший выжженное поле,
освещает красная луна.
3 мая 2022
НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ
Нам больше не спрятаться в генах
и в памяти наших отцов,
в пределах иных переменных,
под клёкот былых мудрецов.
В сердечко фейсбучного лайка
сжимается супергерой,
да огненных змеек хозяйка
сгорает под медной горой.
Возможно, что доля такая
написана нам на веку,
но вечности льдинки у Кая
ещё не сложились в строку.
Пожарoм над степью донецкой
планета восходит во мгле,
и больше не спрятаться в детской,
в узорах на мёрзлом стекле.
21 апреля 2022
ГИБЕЛЬ ИЛЛЮЗИИ
Язык, формировавшийся в веках,
историю оставит в дураках.
Им невозможно более владеть,
как прежде – бессознательно, беспечно –
владели все. Но ведь ничто не вечно;
не вечен и язык. Его слова
нам не дают гарантии, что впредь
их смысл не распадётся в смрадный прах
с империею, терпящею крах
по воле естества и божества.
Умельцы, загибавшие узор
финифтью строк и звёздным алфавитом,
чей почерк я поныне узнаю,
наш скорбный взгляд туманят до сих пор,
но пребывают там, в году забытом,
в краю утраченном, в обещанном раю,
в первоначальной матричной основе,
в тех островах сознания, где мозг
ещё не залит залежами крови,
куда ни Юнг не доезжал, ни Босх,
ни даже Гессе с мрачною игрою.
Куда уже там нашему герою –
Печорину, Лаевскому... Для нас
весь мир подлунный был один Кавказ,
где апокалипсисом Иоанна
открылась нам долина бытия,
дымящаяся рана Дагестана.
Там языка холодная струя
омоет слух, не воскрешая тела.
История есть мертвая вода.
Там, где душа от слова отлетела,
уже не будет лучше никогда.
20 апреля 2022
ПИСЬМО НЬЮ-ЙОРКСКОМУ ДРУГУ
Милый друг филадельфийский и нью-йоркский,
что там носят? чудотворна ли икона?
Достоевского переводить на оркский
не возьмусь за недостатком лексикона.
И от Толкиена нынче мало толку,
мир не верует ни в бога, ни в героя;
я и Бродского подалее на полку
запихнул, а то, глядишь, открою,
и опять дохнут арктические вьюги,
взвоют Вагнером валькириевы своры
и засядут кровопийцы и ворюги
с дипломатами вести переговоры
о пространствах, аннексированных адом.
Дымом застит взгляд из зрительного зала;
мозг застыл и ничего не помнит, кроме
детства, где пирамидальный тополь
в криворожском бабушкином доме
возвышался над вишнёвым садом,
и автобус на Овидиополь
шёл с одесского автовокзала.
31 июля 2022
АВГУСТ
Вот август наступил; но время тупит нас
об оселок судьбы, о кожаный ремень,
где клёкот новостей и Эвересты фраз,
вливающихся в уши каждый день,
коробят мозг; распарывают душу,
как бритва, лезвие, атóмный нож
у сумасшедшего в трясущихся руках,
где Галичем описанная вошь
царит на сумрачных материках
и опоясывает ледяную сушу
гигантским призраком Теночтитлана.
Ох, далеко забросила Светлана
языческий гадальный башмачок;
в ночи не унимается сверчок,
твердящий про скрывайся и молчи,
предшественник библейской саранчи.
Так августа сгоревшие останки
слагались в сны, пронизанные светом.
покуда Прагу занимали танки
одесским безмятежным детским летом,
где луч на Воронцовском маяке
ждёт караваны южного ленд-лиза
от кромки Ойкумены вдалеке,
на северном краю Карадениза.
1 августа 2022
ТРОСТНИК
«Потом напишешь ты. Сначала всё прочти», –
сказал мудрец; и верно, мы читали
на не напрасно пройденном пути
всё, что хотели и о чём мечтали.
Прочли не всё, но дело же не в этом:
покуда тьма сгущается над светом,
смысл прежних слов стирается, а новый
ещё не найден. Ныне каждый миг
в печи безвременья сжигает горы книг.
Когда-то в древние эпохи мне
мой стилос дал арундо тростниковый,
и флейту он же дал, и в них моя природа,
а ведь другой у нас и не было и нет,
и кажется, она погибла на войне –
но я уже давно провёл немало лет
в сухих горах у крепости Нимрода,
там видно с козьей тропочки, со склона:
у родников, неопытен и нищ,
растёт иной язык от прежних корневищ
в пустыне на руинах Вавилона.
3 августа 2022
ХАНААН
По краю неизученного мира
мы плыли на восток вдоль берега до Тира,
когда там царствовал Хирам,
ливанский кедр везли в страну отцов,
где ремонтировали храм
и воздвигалось множество дворцов.
Мы со стихиею боролись злою,
могли погибнуть каждый час,
но кедры пахли весело для нас
своей божественной смолою.
Читай на обороте портолана
(старинная береговая карта;
их продают в святилище Мелькарта):
там нет уже ни гота, ни алана,
и Рим ушел, и нету Цареграда,
но ясно вижу я издалека,
что поднялась иная сила,
и адским кораблям поставлена преграда,
где плакала над сыном мать Ахилла.
на дальнем острове Левка.
Там, видимый до горизонта,
поднялся вал разгневанного Понта,
разрушен Карфаген, и ветер носит прах.
Нам снятся войн обугленные лики
на побережии безводной Мармарики,
где не было царицы Таиах,
но помнят имя Соломона.
Уехали вандалы и сефарды,
но кто-то там ещё играет в нарды
и бросил в чай щепотку кардамона.
3 августа 2022
ПУСТЫНЯ
Единственные верные слова
и рифмы найдены до нас; но ныне
они летят в нахлынувшей пустыне,
как некие былые существа.
Их лёт подённый краток и жесток;
тела их бьются в ветровой щиток;
и память всходит звёздными путями
для многих, кто пустыню пересёк.
Слова мои сливаются в октаву,
хотя и рифма метит наугад,
петляя между каменных громад,
как где-то в Заилийском Алатау
безумных сорок лет тому назад
я шёл тропой таинственной и южной,
и цель моя тогда казалась нужной,
и я не знал, что шел дорогой в ад.
Но рухнули события, и страны
ушли в платоновские котлованы,
где царствуют адепты новой веры,
степей новороссийских палачи,
чьи души мёртвые разбросаны в ночи,
как огоньки месторождений серы,
как пламя от урановой свечи,
видны в артиллерийские экраны.
Так где же разорвать маршрут проклятый?
в каком краю припасть к живой воде,
пусть замутнённой и солоноватой?
Мне говорят, что далее – нигде,
и никакими нашими судьбами;
вниз по ущелью виден океан.
Но тех, кто продолжает быть рабами,
пустыня не пускает в Ханаан.
6 августа 2022
КОРНИ СЛОВ
Слова рождаются во тьме
и размножаются в уме;
в его дремучий, влажный лес
они спускаются с небес,
питаются водою талой
и новою зарёю алой.
Через комки засохшей глины,
сквозь камни горные, сквозь льдины
их корни тянутся; они
вобрали прах эпох забытых;
сними, запомни, сохрани
их профиль в наших алфавитах.
Из слов сплетая сеть времён,
их корни живы и поныне,
пока мы видим чуждый сон
сквозь пелену закрытых век,
в долинах вавилонских рек,
в бескрайней гипсовой пустыне.
12 января 2023
БАЛЛАДА
Кому повезёт родиться в раю,
тот уже не поймёт балладу мою;
но и тот, кто родился, как я, в аду,
и вырос не там, а здесь,
не всегда поймёт, к чему я веду.
Наш язык, мне кажется, вышел весь,
выкипая на адском огне,
испаряясь под светом новых лучей,
он пока ещё мой, но уже ничей,
как песок, осевший на дне.
Вот такая алхимия заключена
среди выгоревших пустынь;
обернётся ли адом твоя страна,
нам поведает тот, кто спустится к ней,
словно Данте в воронку дней.
Возразят, что он и открыл родник,
где утраченная латынь
итальянский, погибнув, дала язык,
и ушедшее возрождается – да,
но похоже, что не всегда.
Раскололась древняя лира,
груды слов превратились в прах;
я не вижу русского мира
в надвигающихся мирах.
Я иду через босховский лес,
пробираясь между стволов,
вспоминаю из греческих слов:
Мариуполь, Херсон, Херсонес.
12 января 2023
ЗДЕСЬ У НАС
Памяти Константина Кузьминского
Сплетая проволоку дней,
действительность не дружит с ней:
она пылает прихотливо,
как море под луной блестя,
играя хаосом – хотя,
похоже, есть два-три мотива,
порой всплывавшие в умах
неясной вспышкой меж явлений,
как в дополнительных томах
собраний полных сочинений.
И в диком горе, и в плену
бескрайних слёз – услышь одну
непропадающую ноту,
возникшую в кровавый час:
она осталась здесь у нас,
светя сквозь рабскую дремоту;
её нам надо пронести
сквозь мёртвый сон стволов древесных
до сонмов ангелов небесных,
застывших на своём пути.
И если кровь прильёт к вискам,
и вспыхнет мозг, и дней чреда
прервётся завтра, и вода
реки взовьётся к облакам,
и указатель самиздата
я не успею долистать –
другие вспомнят, как когда-то
горсть этих нот в свою тетрадь,
без звёзд, без солнц, среди зимы,
смеясь, записывали мы.
15 апреля 2023
|
|
2022-2023-БИЛЯК, Елена
* * *
Отправляются в храмах требы,
И в предчувствии февралей
Уходящие лестницы в небо
Проступают ясней и ясней.
2021
* * *
Любая песня режет душу,
Любые слова беспомощны,
Любая поддержка раздражает.
Слово стало источником боли.
И даже боль – точка раздора:
Меряешь – кому больней…
Что остается нам сегодня?
Только объятия, больше ничего.
Объятия, которые могут
Преодолеть километры.
Тонкие нити любви,
Как молитвы без слов.
2022
* * *
Не заигрывай с ужасом,
не подходи к окну.
Не надо глядеть на звезды,
тем более на луну.
Не надо думать о смерти,
чтоб ей тебя не вспоминать.
Выключи свет и ложись
поскорее спать.
Нет под кроватью волка,
он не укусит бочок.
Где-то скрипач полночный
свой поднимает смычок.
Слушай, как тихие скрипки
что-то печально поют.
Просто не надо к окнам.
Мы остаемся тут.
Тут уютно и тихо,
мягок хлеб и постель.
Мир под нами качнется,
будто он колыбель.
Ты прошепчи, засыпая,
строки своих молитв.
Спи, не ложись у края…
Кто ж за окном стоит?
2020
* * *
Вечером приходит тревога.
Сначала тихо сидит в уголке,
Смотрит, не мигая,
Потом начинает вздыхать.
Я обзваниваю близких:
– Мам, ты как?
– Сын, у тебя все в порядке?
Сердце бьется в горле,
Тревога довольно ухмыляется.
Берусь за дела, начинаю
Греметь кастрюлями,
Включаю музыку,
Режу, натираю, помешиваю.
Тревога начинает что-то
Неразборчиво бормотать.
Я прислушиваюсь, пытаюсь
Разобрать, о чем это она.
Прихожу в себя от шипения
Сбежавшего супа…
Досадливо выключаю плиту,
Пробую читать, но мысли
Разбегаются, буквы не хотят
Складываться в слова,
А слова теряют смысл.
Тревога давно покинула свой угол.
Она заполняет собой дом,
Она мешает дышать,
Думать, разговаривать.
Но я открываю блокнот.
И когда эти строки
Заполняют страницу,
Воздух опять
Возвращается в комнату.
2020
Из цикла «Число Хай»
* * *
Всем, что когда-то сказали всерьёз,
Будем в февральскую ночь согреваться.
Время свернулось, как дремлющий пёс.
Время застыло на счёт восемнадцать…
* * *
Переберу в шкатулке
талисманы и обереги.
Подарю тебе старый брелок.
Оставлю для родных
«везучий» трилистник.
Отправлю приятелю
монетку на счастье.
Раздам образки и ладанки
тем, кто будет
носить их со смирением.
Тем, кто не знает смирения,
отдам звезду с беспокойной
молитвой путника.
Найду каждому что-то
в честь тревожного февраля.
А когда пойму,
что раздала всё,
Наступит время
позаботиться о себе.
Это просто –
надо лишь закрыть глаза
И медленно-медленно
считать до восемнадцати,
искренне веря,
что в этом прячется жизнь.
* * *
Февральский ветер
срывает лепестки с магнолий
и рифмы со стихов,
Стучит в стекло, требует, чтоб впустила.
Зря старается. Мне не до него.
У меня сотня важных дел,
ответа ждет множество сообщений.
Накопившаяся усталость
будет подталкивать в постель.
И кто знает, возможно, утром
я увижу дату на экране компьютера
и спокойно включу выпуск новостей
или бодрящую мелодию…
Но выходя из дома, зажму в ладони
серебряную подвеску «Хай» –
символ числа 18. Символ жизни.
Буду верить, что он убережет,
что все встанет по местам.
Кроме лепестков и рифм.
Но разве это потеря?
* * *
Господи, сохрани того мальчика с видео,
Ну что жмурится, когда рвется над головой.
Просто сделай в прицелах невидимым.
И братишку, пожалуйста. И вот этих с передовой.
И ещё моих мальчиков. Ну и что, что все с сединой?
И конечно же, девочек. Ну ведь можно так, Боже мой?
Понимаю, чтоб всех – бесполезно даже просить.
А давай мы знаешь, что сделаем? Восемнадцать моих спаси.
Ну всего восемнадцать – не много же. Сохрани, отведи, отпусти.
И подружке моей – высокой той – восемнадцать её спаси.
И ещё восемнадцать матери, что оплакала своего.
Но она ведь кому-то просит. Восемнадцать – всего ничего.
Так вот всех понемногу вывезем. Исправляй же, раз сам допустил.
Видишь сколько нас здесь, просителей? Мы кричим из последних сил.
Не ропщу, не смущаю, Господи. Ну прости, это так… Прости.
Покарай меня, коль захочется. Восемнадцать каждой спаси.
* * *
Восемнадцать уже вечеров
сижу ради нескольких строчек.
О войне всё трудней говорить
и всё невозможней молчать.
– Хай! – окликаю тебя.
Ну что ещё скажешь, впрочем?
Нет у тебя ответов
на то, что хочу узнать.
Слышать собственный голос
кажется чем-то странным.
Мы ведь не говорили,
кажется, сотню лет.
Праведники уткнулись
в Библии и Кораны.
Ищут слова молитвы,
Чтобы вернулся свет.
Тьма сгущается сизо,
звёзды дрожат зловеще.
Строка рассыпается в буквы,
Они летят в немоту.
Но восемнадцатый вечер
был нам с тобой обещан.
И мы сохраняем обеты,
которые нас ведут.
Из цикла «Джаз»
* * *
Слышишь шаги?
Это уходит время.
Мы остаёмся, чтобы
Махнуть ему вслед.
И, как всегда, вернуться
К джазовой теме,
Там, где кларнет
Выводит: «Времени нет...»
* * *
Утром опять
считаешь морщинки.
Мир вдруг
рассыпался на песчинки,
И смыслы всех слов
навсегда покинули нас.
Жизнь вроде твоя,
да совсем иная,
Но по дорожкам
пластинки хромая,
С кашлем и с хрипом
к нам приближается джаз.
|
|
2022-2023-СПИВАК, Аркадий
Реинкарнация
И "Там" я был, и "Здесь" я был...
Витал под тем и этим небом,
И даже там, где точно не был,
Мне кажется: я точно был.
Иначе как узнать бы мог
На всех крестах мою распятость,
Следов размытых косолапость,
На перекрестках всех дорог.
Иначе как учуять мог
Дождей фатальность и тревогу?
Услышать птичье: – Слава богу!
И человечье: – Видит Бог!
Вот дива юная сидит
В автобусе, прильнув к оконцу...
Блаженно жмурится на солнце
И прядь льняную теребит.
И так знакомы: быстрый взгляд,
Незагорелый след бретельки...
И там я был... Мои проделки
На ней веснушками пестрят.
И не страшит, хоть и не мил,
Мне мой уход из ваших буден...
Ведь даже там, где все мы будем
Я помню, я когда-то был.
Вот только жаль, что, может быть,
Менять профессию придется...
Пасти овец, копать колодцы...
И из Египта выходить.
* * *
Счастливые мгновенья не лови...
И даже вдруг, беспечны и бесплодны,
В неисчислимых степенях свободы
Они мелькнут мгновеньями любви…
Ты все равно, романтик и простак,
Не ставь на них последний свой пятак.
А так живи, один в своей вселенной,
Без вечных поклонений и вины,
Как будто ты, познав секрет их древний,
Сам выпекаешь чудные мгновенья,
Как в масленицу вкусные блины.
* * *
Бреду из школы. Мне двенадцать лет.
Влачу портфель и по сугробам ноги...
Вдруг будто фантастический балет –
Десятки, трешки пляшут на дороге.
Я их ловлю, и горсть полна уже,
Но чьи они? Пурга, и нет ответа...
Наверно, Ухарь в пьяном кураже
Их уронил или швырнул по ветру?
"По совести, – так надо бы отдать"–
Стенала мама – "что-то скажут люди?.."
Но кто он, да и где его искать
В таежном и заснеженном безлюдье?
Вот и сегодня, сквозь хамсинный смог,
Не деньги, нет... (это в мои-то лета),
Будто тогда, с завьюженных дорог
Слетают стихотворные сюжеты.
По совести, – пора бы их отдать,
Вернуть тому, кто щедр ко мне и ныне...
Но кто он? Да и где его искать
В засиженной верблюдами пустыне?
* * *
Похоже, Мир слетел с Путей,
И даже бронзовые ратники,
Пришпорив вздыбленных коней,
Мечами машут, знамо всадники,
Ну что нам делать? Мир таков:
Выходит Стикс из берегов
И лишь Харон – надежда, праздник,
Конечно, в лодке, – как сельдей,
Но и надежней, и быстрей
Его лодчонка, чем Титаник,
И заготовлены уже
Бумаги впрок, на ПМЖ,
И бескорыстны волонтеры,
Бесплатны курсы языка...
Свалил, и радуйся, пока
Опять не дал куда-то деру...
Мир так приветлив и просторен,
Но Стикс?! Коварная река.
13/07/2022
* * *
Не тоскуйте по мне!
Отчего не пишу?
Все слова на войне,
А война, как война:
Погибают на ней –
Нет, не те, чья вина –
Те, кто чище, добрей...
Канут в бранных полях,
И быть может, весной
Прорастут в зеленях
И украсят собой
Обгоревший, пустой,
Оголтелый наш век,
Где, уже никакой,
Одичал человек...
Но шумит уж молва,
Что вернулись, ей- ей!
Ах, учите Словам
Несмышленых детей,
Декламируйте, в крик,
Влюблены и смешны...
Есть у вас только миг –
От войны до войны.
17/03/2022
* * *
Я приехал с душой-гитарой,
Это все, чем я был богат,
И еврейские песни, старые,
Пел на свой, на российский, лад.
В турпоходе, где гид о зодчестве,
Да истории верещал,
Я его, пацана, по отчеству
Уважительно называл.
Но глаза становились узкими,
В кулаках растекался зуд,
Когда нас называли русскими
(До сих пор, тридцать лет, зовут)
Самолеты утюжат Киев,
И я вижу порой в глазах,
Здесь, где все мы давно родные,
К нам извечный животный страх...
Боже! Что же во мне такое?
Что привез я в себе, с собой?
Ах, гитара! У нас с тобою,
Семиструнной, особый строй.
18/5/2023
* * *
И слышно, как водитель тормознет
Пред тем, как повернуть... и на подъеме
Его мотор трагически взревет...
И шум толпы полуденный, и кроме:
Расплакался ребенок чей-то вдруг,
И музыка из окон, отдаленно,
И шум в ушах – внезапно, неуемно,
И пульса испугавшегося стук...
Все – весть о том, что мы еще живем,
И слава Б-гу, и не сделать глуше...
Мне шум, представьте, не мешает слушать
Другую весть, чуть внятную, о том,
Что есть иной, взыскуемый "приход",
Где пара глаз, спеша ко мне навстречу,
Сквозь плотный шум свободно и беспечно
Вершит свой нескончаемый полет.
|
|
2022-2023-ХВИЛОВСКИЙ, Эдуард
Звук
Звук, однажды возникнув, удаляется, исчезает
и, минуя другое ухо, случайно попадает «в одно»
(или не попадает), – это уж как дано
и ему, и случаю, который тоже летает
и иногда возникает в каком-нибудь прошлом веке,
где и не знали о будущем,
таком с виду волнующем
в атмосфере, которую ещё создадут человеки
в своих головах утомительных
по любым причинам преимущества жизни
в любимой во все стороны света отчизне
и в случаях неоспоримо живительных
на первый из всех предпоследних взгляд,
коронованный по веленья обряду
в главном ряду (или выпавший сразу из ряда),
чему неукоснительный случай так рад.
Движение постоянно, не всегда жеманно
и запрограммировано извне
(может быть, даже и на Луне),
главное – что безымянно!
А если и наоборот, то судить некого (даже себя),
поскольку невидим растворившийся миг
и его влажно-песенный крик,
во временах летающий, никого не любя.
Призрак
Когда тот призрак вновь я повстречаю,
то не скажу ему, что с ним знаком
и выпил не одну бутылку чая
с ним в прошлом, там, где он имел свой дом,
любезный глазу, телу и историй
всем спискам – в рифму, прозой и судьбой,
а также всем изгибам лукоморий,
да и закону, что теперь не мой,
поскольку он немой: он онемел весь
от радостей и от больших вестей, –
и получилась небольшая повесть
внутри другой через пять тысяч дней.
О, как же много было там, где мало
и где потом взошло «наоборот»,
о чём статью и опубликовала
тогда газета «Здравствуй, Новый год!».
Неровен час, неровен день, неровен
сам случай и его свободный дух,
греховен, безусловен, многословен
и не распространяющийся вслух
в известном чёрном, что есть только ноты,
а музыка вся – в белом, между нот,
и только в белом все её красоты
кантатами звучат от всех щедрот.
Речитатив
Олегу Вулфу
От автора:
– Слова “Ты”, “Ров”, “Я”,“неумех”, отдельно стоящие на строках – это не ошибка и не моя прихоть. Так они лучше
передают суть Олега. Знавшие его это почувствуют...
Моя радость с твоей не врозь.
Ты –
в самом конце мечты.
Уже говорил
не вскользь.
Ты – маркшейдер недр,
перикл трудов.
Столько вырыл...
Ров
твой – глубиной щедр,
и шедевр твой нов,
и улов
в этом поле чудес
восстаний и площадей Concordia
из людей.
И бес
не посещает тебя.
Я
установил мечты циферблат
у врат
твоих
и один – у своих.
Ты – свят
точкою,
запятой,
билетом из дома домой.
Все острия – кинжалы,
а дом далеко родной
и твой, и мой.
Раздел «А».
Раздел «Б».
Ты раздел всех
неумех
и сыграл на трубе.
У двора,
на дворе,
при дворе
мы собрались вновь, поди,
и поём вдвоём-вчетвером.
Слушай а не гляди.
Может,
ощутишь в ладони
общие дни,
и тепло
само придёт
в суставы, устав,
ниспослав
составы моих основ, слов,
перезвоны колоколов...
Рисунок памяти друга
На рисунок смотрю тупо,
нелепо, внутренне, глупо.
Я не был в нём никогда.
На нём – только ты. Беда...
Идёшь по городку детства.
Наше теперь соседство
на улицах тех осталось.
Судорожная малость.
Покосившийся дом – твой.
Рядом такой же – мой.
Всё это из-за тебя.
Ты так задумал, любя.
Жил и страдал не зря.
Реки перетекают в моря
твоей любви ко всему
живому. Во свет и во тьму.
Любил до последнего вздоха
вены разреза. Эпоха.
Её полоснул бритвой
любви и судьбы ловитвой.
Давид и Самсон воловий.
Вскрыл проявление воли
своей и своей только.
Будет ещё горько.
«Обернись! Обернись! Обернись же!»
Не оборачиваешься. Вижу
себя рядом. Кричу.
Ответа не будет. Молчу.
Час нам такой дан.
Бей, судьба, в барабан!
Тебя и меня нет.
Есть только рисунок и свет.
Монолог принца
Надоело быть принцем, на серебре едать,
пить из золотых чаш всё, что пьётся и нет,
спать, когда не хочется спать,
представлять на приёмах себя, которого нет.
Надоело окружение сверхмодных шляп,
перелицованные вычурности манер,
говорящие рты, в которых кляп,
и превосходство собственноручно созданных вер.
Надоели обязанности при отсутствии таковых,
показная учтивость с непроизносимым «якобы»,
как будто его давно уже нет в живых
вместе с «вроде бы» и где-то спрятанным «как бы».
Надоели прикосновения к неприкасаемому,
примыкания к предпочтительному,
всеми издали узнаваемому
и предусмотрительно длительному.
Надоели желания при отсутствии таковых,
с непременным страхованием всего и от всех,
вдали от чужих и вдали от своих,
закамуфлированные так, чтобы не разбудить смех.
Надоели пертурбации поступей смысловых,
чтобы, не дай бог, всемогущий Он,
догадавшись, никого не наказах или не укорих,
одновременно при этом не нарушив бонтон,
существующий внутри себя только
и понятный тому, кто его расчленил
на все составляющие и настолько,
насколько мне достаточно, чтобы убил
не только условности, но и всё, что связано
с тем, о чём написал и сказал
предусмотрительно безнаказанно,
пока дьявол сам себя за хвост не поймал.
Притча о кнопке
Узники собственных умственных заключений
легко удовлетворяются правом
полной свободы неопределённых мнений,
с виду определённых, но не совсем, право.
Началось всё не завтра и закончится не вчера,
постольку поскольку там много «нисколько».
Бывает наоборот. Такая игра,
разработанная для участников только.
Если бы у каждого была кнопка
для последнего вынесения приговора ближнему
с немедленным исполнением его не робко,
то из «ближних» не осталась бы и малая свора.
Маскарад не поможет, как и новая оперетта,
ибо сказано в притче: «Если бы кнопки были у всех...», –
значит истина будет всегда приодета,
чтоб не вызвать у публики нежелательный смех.
Настройка окончена инструментов,
но общей музыке невозможно начаться
в присутствии поклонников всех известных заветов, –
и невероятное никак не может статься.
Ставки сделаны, но нет выручалочки,
которую выстругать так и не удалось,
а если нет упомянутой палочки,
то не сбудется то, что и так не сбылось.
Первый кнут – пессимисту, расковавшему тайну,
правда, раскованную ещё во времена пирамид
жрецами и отнюдь не случайно,
ибо они тогда уже знали, где что лежит.
Второй кнут, – упаси боже, –
и не вымолвить предназначен кому,
даже если настаивать всё строже и строже,
и исключительно потому, что истине всё это ни к чему
|
|
2022-2023-МИНИН, Евгений
О МАННЕ НЕБЕСНОЙ
По жарким пескам бесконечным Синая
шли за Моисеем евреи, стеная,
покончив с египетской жуткой неволей,
сквозь голод и муки за лучшею долей.
В пути ни столовой, и ни ресторана,
но сверху упала небесная манна,
собою семь дней всех голодных кормила.
Не зря ж Моисей, что стоял у кормила,
знал, что за лет сорок покончит с походом
у рек, до отказа наполненных мёдом.
* * *
Не смотрю новые фильмы – от них боль и грусть.
Не смотрю старые фильмы – знаю их наизусть.
Не слушаю новые песни – болит от них голова,
Не слушаю старые песни – помню все их слова.
Не смотрю телевизор – знаете все – почему,
Не включаю радио – его слушать страх одному.
Включаю рассвет лишь и выключаю закат.
Вот так меня утешает небесный кинопрокат.
* * *
Словно школьник, сочинявший: «Как провёл я это лето»,
Вот пишу, седой и старый: «Как провёл я эту жизнь».
И покуда что-то помню – моя песенка не спета,
И, пока в руках соломка, сам себе твержу: – Держись!
В мыслях, будто с Моисеем, я блуждаю по Синаю,
Лишь обида сердце колет, словно тонкая игла:
Сочинять-то сочиняю, как я жизнь провёл – не знаю,
Но она меня, бесспорно, на мякине провела…
* * *
Никто из жизни не уходит,
наоборот – уходит жизнь.
Обрадует, наврёт, нашкодит,
и ей не скажешь: «отвяжись!»
На ветер годы разбазарит,
повеселит, намнёт бока,
одарит вирусом, состарит,
и бросит, не сказав «пока».
* * *
Пятернёй мне вслед грозится ветка,
вроде бы в стране я не изгой,
колет сердце – это мне ответка,
что я в синагогу – ни ногой.
Вот хожу с улыбкой дон Кихота,
с верой в то, чего на свете нет.
Умирать ни капли не охота,
у меня на смерть иммунитет…
ГУМИЛЁВ
Невозможно застрелить поэта,
пусть мартынов или пусть дантес,
потому что замерзает Лета
и земля касается небес.
Он не огорошит нас уныньем,
нам подарит много светлых дней,
час придёт и землю мы покинем,
а поэт останется на ней.
ВОЗРАСТНОЕ
Оно пришло не вдруг –
у самого ухмылка:
Всё падает из рук –
бутылка, чашка, вилка.
поднять – нелёгкий труд –
болят спина, бедро.
всё падает из рук.
Но только не перо…
* * *
Стихи – они не просто текст,
в Москве ли, в Иерусалиме,
они скорее палимпсест,
бог весть что прячется под ними.
За текстом радость и беда,
любовь, измены и потери,
но открывать не стоит двери,
чтоб заглянуть тайком туда.
* * *
Как всё изменяется в мире,
всё сбрасывается с пьедестала,
и мачеха мочит в сортире,
и Золушка злюшкою стала.
Все сказки теперь с подковыркой,
и книги уже не подарки…
Лишь принц занимается стиркой
с принцессой на съёмной хибарке…
* * *
Кажется бесконечной для бегущего бровка.
Вот уже родители навеки уснули
Повешенному уже не приснится верёвка,
Убитый не опасается пули.
Но когда прошлое в будущее входит, словно
От ладони джигита кинжал в ножны,
и возвращает из небытия слово,
Возможно, написанное для тебя.
Возможно…
|
|
2022-2023-ГОЛЬ, Николай
* * *
Он поглядел на то, что сотворил,
Нахмурил брови и развел руками:
«Подумать только, что я натворил –
Теперь уж, ной не ной, а хам на хаме,
Коловращенье завистей и злоб,
Жестоковыйность, вскормленная спесью,
И гнилословье, и гортанобесье…» –
И прослезился.
Это был Потоп.
РЕКА ВРЕМЕН
В груди еще стучит тик-так,
Так-тик талдычит на запястье.
Уходят вдаль за просто так
Секунды горечи и счастья.
Прах остается от идей.
Мы все становимся не теми.
Глаголом «жги» сердца людей
Не растревожить в наше время.
Мы рассуждали об одном –
Совсем в ином свершилось роде.
У века вышел перелом –
Иль вывих; дело в переводе.
Меняется значенье слов,
И ударенье скачет гулко.
Как говорил старик Бажов,
«Мала хитόвая шкатулка».
* * *
Почему же настолько ты
Не точна? Наплевать!
До без четверти сколько-то
Я готов тебя ждать,
Караулом почета
Встав у всех на виду…
Но в пятнадцать чего-то
Развернусь и уйду.
ИТОГИ
Пора итожить, милые друзья,
Вы, чьи ряды изрядно поредели.
Я прожил жизнь, которую нельзя
Назвать существованьем на пределе.
Я в ней не то чтоб сильно преуспел,
Но и не пересек черты опасной.
Я прожил жизнь, которую посмел
Бы честною считать и не напрасной.
Еще не все завершены дела,
Но близится уже рубеж известный.
Я прожил жизнь, которая была
Скорей забавной, чем неинтересной.
И никому не причинило зла
Биение клавиатурных клавиш.
Я прожил жизнь, которая была –
И тут уж ни убавишь, ни прибавишь.
СВАТОВСТВО
– С кем ты живешь, Пенелопа?
– Всё больше одна.
– Хочешь, женюсь, одиночество мигом рассею?
– Как это можно? Я мужняя всё же жена.
Видишь – плету, поджидая домой Одиссея…
Как он спешит, за верстой пожирая версту,
В пене морской пролагая неторные тропы!
– Что ты плетешь, Пенелопа?
– А то и плету.
– Вовсе не то, а какую-то чушь, Пенелопа!
ЗАКАЗ
«Как хорош по весне Петербург!
Дальше станет и душно и жарко…»
Совершает известный хирург
Променад по больничному парку.
Слышно «здравствуйте» с разных сторон –
Пациенты, друзья-эскулапы,
И касается пальцами он
То и дело велюровой шляпы.
Но прогулки кончается срок:
Голод к дому сгибает коленки,
Потому что желудочный сок
Брызжет струйкой со слизистой стенки.
Вдруг, почти что не глядя вокруг,
Весь в раздумьях о щах со сметанкой,
На углу знаменитый хирург
Встретил вывеску – крендель с баранкой.
Может, здесь заморить червячка,
А не в скучной казенной квартире?
Дверь открылась вовнутрь от толчка,
Проскрипела – и вот мы в трактире.
Тут не ведают, кто ты таков?
Пусть услышат своими ушами!
«Николай, – он сказал, – Пирогов!» –
И бежит Николай с пирогами.
СТЕНА ПЛАЧА
Всю жизнь мы у стены стенали.
Виной стенанию стена ли?
ЗАКОН СУРОВ
У Фемиды такая натура:
врать в глаза – безусловный рефлекс,
и хотя она помнит, что dura,
но легко забывает про lex.
* * *
Как мне избегнуть лжи?
Ее не обойдешь:
Ведь что ни изложи,
Посередине – ЛОЖь.
|
|
2022-2023-ЯРОВОЙ, Сергей
|
|
2022-2023-ЯРОВОЙ, Сергей
ГЕРОИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ
Буддийская поэма в восьми благородных частях
I. Она
Итак, она звалась... Здесь – тайна!
То имя, видно, не случайно
Родители вручили ей,
Чтобы пииты наших дней,
Бездельники и самозванцы,
И много мнящие засранцы
Своих не подобрали б рифм,
И чтоб не слышали мы их
Виршей бездарных о Принцессе,
Чтоб путались они в процессе
Стихосложенья, и устав
Грызть поэтический устав,
Пошли б подальше темным лесом.
Уж поделом им всем, балбесам!
Она же, времени не тратя,
Всем улыбнется, встав с кровати,
И мир весь улыбнется ей.
(Стараюсь быть здесь поскромней,
Ведь, как-никак, она – в пижаме!
Опустим взоры долу.)
К маме
Служанку шлет: “Мне молочка!”
Его любила с утречка.
К зерцалу, было, обернётся,
Усам молочным улыбнется,
Пижамным рукавом утрётся,
И вот! Готова петь и жить,
И мира счастием служить.
Завидовало ей зерцало,
Когда Принцессу отражало,
И эталоном красоты
Служили милые черты.
О, луноликая! Недаром
Владеешь ты волшебным даром
Улыбкой покорять сердца,
Мечта любого молодца!
Кудесницы чудесен вид:
Огонь небесный! Динамит!
Красавица, каких не сыщешь,
Перебери ты их хоть тыщи, –
Принцесса всех прекрасней их!
Не передаст мой скромный стих
Ее красоты и соблазны,
Они чисты, многообразны,
Я не смогу всех перечесть,
И это – истина, не лесть!
Она была девицей кроткой,
С осанкой гордою, с походкой
Заморской павы, не идет,
А легким призраком плывет.
Прелестна и миниатюрна,
Она предметом для ноктюрна
Служила Моцарту, но тот
Еще был тот, брат, идиот!
Забыл в рассеянности прямо
О том сказать он в нотах. Драма!
И мир с Принцессой не знаком!
Ну, что поделать с дураком?
Его уж и на свете нету…
Ей Пушкин посвящал сонеты!
Вы знаете манеру эту
У "это-наше-всё" поэта:
Под литерами имя скрыть.
Архивы можешь перерыть,
Но не понять, кто эта муза.
К А.П. Керн?
Поэты из Союза
Ей предлагали все себя,
Она ж, мир Божий весь любя,
Ко всем ним относилась просто,
Но некоторые даже с моста
Из-за неё бросались в реку
(Совсем adieu и кукареку!),
Теряли головы они.
И потеряли.
II. Он
В наши дни
Романтиков тех больше нету,
Не в реку канули, так в Лету,
Но вот нашелся вдруг один,
Он сам себе был господин,
Талант был, но не задавался,
Он Серхио в Гишпаньи звался.
Ну, хоть не Хулио, и то...
Старинные любил авто,
Еще любил прелестны стансы,
Антик, эстампы и романсы.
Экстравагантен, но не псих.
Теперь не делают таких!
В поэзии он был искусен,
Его язык порой был вкусен,
Любил он жизни полноту,
Изыск, и женщин красоту,
При том он был душой не скверен,
Всем женщинам своим был верен,
И был по гороскопам он
Дракон, к тому же – Скорпион.
Он верил в то, что уж не модно,
Душой горячей, не холодной
Он обладал, и счастлив был,
Что он – дракон, не крокодил!
Воды и неба повелитель,
И сада райского смотритель,
Дракон он, помним, был, не змей!
В России звался б он – Сергей,
Сергiй – в Украйне, Serge – у галлов.
Детей четверку настрогал он,
И все – от женщины одной!
(Воистину, он был – герой!)
И, да продлятся всех их дни,
Сироты не были они.
"Быть выдающимися – норма,
Как все – c'est la pathologie!"-
Таков девиз не для проформы
Семьи украсил гаражи
И две конюшни.
В них держал он
Нет, не коней, – свиней на сало.
Чтобы с прослойкой сало было,
Выезживал их, как кобылу,
Впрягал в карету иногда,
Чтоб на балы, туда-сюда
На тройке с ветерком промчаться,
Чтоб веселились домочадцы
До первой утренней звезды.
Любил, как русский, он езды.
Как галл, любил коньяк и вина,
Как бритт, любил он эль старинный,
И ставил выше всех забав
Секс, как индус и скандинав.
В последнем в этом, между прочим,
Был избирателен и строг,
И не пускал на свой порог
Кого попало.
“Озабочен!” –
С улыбкой кроткой говорил
Всем тем, кого он не любил,
И отправлял их восвояси
Не солоно хлебавши. Ясен
Был лик его в такой момент.
Таков вот редкий элемент
Он жил в гармонии с природой
И обладал такой породой,
Что и кореец, и еврей
Считали честию, ей-ей,
Общаться с ним. Он был приветлив,
И даже подстригая ветви
В своем саду, он говорил
С деревьями, кустами, птицей,
И Бог его, любя, сторицей
За доблести вознаградил.
III. Они
И вот, живут они, не зная
Судьбу свою. И ни черта!
Их тешит мира красота,
Пчела, былинка полевая,
Птиц щебет, хохот кукабар.
Он едет в Массачусетс, в Барр,
Чтоб медитации предаться,
И чтоб в молчании расстаться
С иллюзией последних лет,
Что счастье есть, а горя нет.
Она ж встречает Соломона,
Пока не царь, но сын Сиона,
И значит, есть потенциал,
Стать тем, кем он пока не стал.
Не знаю, как у них все было,
Но мнится, очень даже мило.
Их жизнь свершила поворот
Почти до свадебных ворот.
Однако рассуждать об этом
Не велено нам этикетом.
Оставим ворковать одних
Прекрасных этих молодых,
И обратимся вновь мы к Сержу.
IV. Неукоснительное следование Пути
Он, с медитацией своей,
Уж любит мошек, рыб, зверей,
И всех – без всякого удержу!
Но не поймите Вы превратно,
Не в смысле действий там развратных,
А только пла-то-ни-че-ски!
Без них же – сохнет от тоски.
Спасеньем мира одержим,
Серж едет в Ерушалаим.
Буддистов там он не находит,
Рассеянно средь храмов бродит,
И, осознав, сколь низко пал,
Стопы направил он в Непал.
Непальцев помышленья чисты,
Процентов десять здесь – буддисты.
Прекрасней слова не найду,
Чем их столица: Кат-ман-ду!
Серж бродит этой Катмандою,
Потом с йогинею худою
Он изучает Тантру. Глядь –
И стал он бог: ни дать, ни взять!
Ему известны все подходы,
Все страны, странности, народы,
Он прозревает сквозь века
Как из простого дурака
Рождается извечный Будда!
(При этом ни одна паскуда
Не может толком объяснить
В какой ковер вплетают нить
Сергеева существованья.)
Он знает смыслы и названья,
С богами перейдя на “ты”,
Прозрел он сущность Пустоты:
Серж постигает Пустоту
Как Шуньяту, он знает Ту,
Что этот мир весь породила!
И даже яйца крокодила
Он наполняет пустотой.
Он может всё!
V. Воля Неба
– Постой, постой!
Вы спросите,
– А что ж Принцесса?
В ответ на ваши интересы
Дальнейший будет мой рассказ:
Уж в Филадельфию приказ
Ему направиться дан свыше.
Все боддхисатвы, куры, мыши,
Все ассуры, гандхарвы, дэвы,
Все архаты, йогини, девы
Возрадовались Дхарме сей.
Всё – Шуньята, хоть куй, хоть сей!
В Град Братской он Любви стремится
Как мудрая слепая птица.
Идет, как истинный аскет,
Работать в университет.
Не денег для, для интереса
Как архат жил. И вдруг – Принцесса!
– Так что ж случилось там с Сергеем?
Из-за Принцессы стал он геем?
– Да нет, ну что вы! Фу, позор!
Не стыдно вам? Ваш кругозор
Поветрием момента сужен!
Всё расскажу.
Постойте, ужин
Ему пора уж подавать,
А после ужина – в кровать.
На ужин каперсы, омары,
Да перепелок жирных пару.
Воистину, каков аскет!
Каков титан! Таких уж нет!
VI. О сроках
Разбуженный прекрасным утром,
Небес любуясь перламутром,
Наш Серж выходит в огород.
С утра шампанское он пьёт,
Да не с похмелья, для здоровья!
А после молоко коровье
И витамины по часам
Он принимает. Знает сам:
В кустах малиновка запела –
Знать, приступить пора уж к делу,
Перекопать весь огород,
Пока скворец не запоет.
Порою птица-пересмешник,
Язвительный шутник и грешник,
Внесет веселый разнобой,
Собьёт режим. Вздохнув: “Oh, boy!”
Наш Серж лопату в угол ставит
И пересмешника забавит,
Издаст то хрюк, то лай, то свист,
А пересмешник повторяет,
А то и музыку сыграет,
Что твой заправский пианист!
Натешившись такой зарядкой,
Три медитации украдкой
На транспорте проводит он,
Благословляя весь вагон.
Приходит в срок он на работу
И, увлечен своей заботой,
Проводит так в науках дни,
А ведь отмерены они!
Никто своих не знает сроков,
И даже опытное око
Порой не может отличить
Как долго вам осталось жить.
VII. Избавление от страданий
Однажды Серж по коридору
Танцуя, шел, подобно вору
С знакомой давнею, Татьяной.
О бенефитах каши манной
Свирепо спорили они,
Вдруг окрик: "Стойте!"
В наши дни
Услышав это, не сдаются,
К врагу мгновенно развернутся,
Выхватывая автомат
Из-под полы, и враг не рад!
Наш Серж, однако, был буддистом,
Он не смутился этим твистом
В судьбе непрошенной своей,
А улыбнулся лишь светлей.
Он помнил лозунг римлян прежних,
Что-де, "Встречаясь с неизбежным,
Его приветствуй!"
Разворот
К судьбе лицом, и шаг вперед!
И что ж он видит там? Принцессу!
Она, супротив политесу,
Услышав ей родную речь,
Решила явно пренебречь
Повиновеньем этикету:
Мол, что за шум, а драки нету?
Он улыбнулся ей в ответ,
Промолвил: "Мир Вам!"
Свой привет
Он произнес в сознаньи ясном.
О, это было так прекрасно!
В непостижимый тот момент
Неведомый ангажемент
Связал их сущности навеки.
Как пояснить вам, человеки,
Гармонию и связь судеб?!
Ведь это вам – не World Wide Web.
VIII. Праджняпарамита и достижение Чистой Земли
Вы спросите, а что же дальше?
А дальше жизнь была без фальши.
И я предположить осмелюсь,
Не та, что вам бы знать хотелось.
Они не впали в адюльтер,
Но музыка небесных сфер
Навеки судьбы их связала.
И выйдя вместе из спортзала,
Или из зала медитаций
Они не слышали нотаций,
Укоров совести, семей
Все было правильно, ей-ей!
Какими ни были б их дни –
Навек уж связаны они.
Их нить судьбы связало небо,
Серж стал лицом светлее Феба,
Принцесса – та всегда, поди ты,
Была прекрасней Афродиты.
То – друг для друга, не для вас!
Сим я и завершу мой сказ.
Что дальше будет, прозреваю,
Но вам вуаль не позволяю
Я этой тайны приоткрыть.
Здесь домыслы все бесполезны,
Так что, уж будьте так любезны,
Заткнитесь и умерьте прыть!
|
|
2022-2023-ФАБРИКАНТ, Борис
Стихи из книги «ТЫ МЕНЯ ОБНИМИ»
* * *
Один стал пеплом, выгоревшем в танке,
Другой погиб спасателем, в подвале,
Не различить под солнцем спозаранку,
Куда они по небу пролетали.
Там, где грехи подвесят на безмене,
Решат, кто в ад, кто в рай, по одному,
Но им уже не важно об измене,
Не интересно больше – почему.
Им в синеве, где не бывает тени,
Так различимо, что не повод жить.
Мы пленники, они уже в обмене,
Их отведут по-божески судить.
Тех призывали столько, сколько влезет.
Второй не покидал родной земли.
Свои танкиста бросили в железе,
Другого ближе к дому пронесли.
Там пахло хлебом, вслед свои махали,
Он над селом, в котором был рождён,
Где сад зацвёл и трактора пахали,
Прошёл прозрачным, как слеза, дождём
* * *
С растопыренными крыльями,
С опадающим пером
По шоссе с автомобилями
Босиком идём пешком.
Сверху дождь и снег, и молнии,
Снизу сбитое зверьё,
Веют птицы с виду вольные,
На ноге кольцо своё.
А толпа ползёт потёртая
Друг о друга до дыры,
Было время, было пёстрое,
Только сплыло до поры.
Жизнь игрушка самодельная,
Подгоняли на глазок.
Слышишь, песенка смертельная
День и ночь стучит в висок
* * *
Колеблется привычный горизонт
И абрис крыш, холма, земного тела,
И ставит крест из трубочки прицела
Сержант на весь простор – открыт сезон.
От мягкой пашни пахнет забытьём,
Не молоком прохладным, не житьём,
Битьём, стрельбой, и смертью пахнут звуки.
Бог опустил растерянные руки,
Пересмотрел глаза, улыбки, лица.
Но снова – стук вбиваемых гвоздей,
В гробы и в жизнь. И Бог открыл страницу,
Чтоб заново пересчитать людей
* * *
Расставленные в уголке квартирном
Стаканы, сахар, чайник, ножик сырный
И звёзды, солнце со своим теплом,
В цвету деревья тоже за столом.
А за углом был двор и в нём качели,
Они скрипели, думали, что пели,
И двигали пространство под ногой.
Неподалёку жизнь прошла дугой,
Как будто всё, что было, в самом деле
Летало по дворам, лесам, полям,
И спелый воздух длился в нашем теле,
Как счастье в жизни с горем пополам.
В пустом дворе рассыпаны игрушки,
Гулять пока никто не позовёт.
Со счёта сбились хриплые кукушки,
Убито время. И война идёт
* * *
Живой войны бессмертный полк детей,
Смешной, плаксивый, нежный, золотой,
Без маршей, флагов, лозунгов, властей
Идёт, невинный, за другой чертой.
Не вырастут, одежда не нужна.
Лишь песня колыбельная слышна,
В ней вой сирен и самолётный гул,
Под эту песню смертный полк уснул.
Им жизнь и смерть уже не различить,
Не знать судьбу, ушедшую на слом.
Ты б смог, Господь, глаза не отводить,
Встречая их за взорванным углом?
* * *
Сдувает праздничный настрой
Тяжёлый дымный ветер,
И воздух тёмный и сырой,
И скудно солнце светит.
Надежды жалкое тряпьё,
Но остаётся вера.
Знай, птица щёлкает своё,
Хоть холодно и серо.
И сквозь несчастье и пальбу
Пасхальные обряды,
Как Божий поцелуй ко лбу,
Весомее награды.
В краю живого места несть,
А помнишь, пели песни.
Вступают под церковный крест
И знают, что воскреснет
|
|
2022-2023-БАТШЕВ, Владимир
* * *
Когда вокруг и прыг и скок,
и ложь, и смерть, хула,
когда ты сдачи дать не смог –
не мелочь, а – кулак.
Когда вокруг и пьют, и лгут,
и предают удар,
когда дерьмо и там и тут,
ступать тогда куда?
Но вот однажды входишь в лес,
в обычный, городской,
и на тебя как дань с небес
прощание с тоской.
Встречай осенний кавардак –
сегодня надо жить.
А под дождем поет чердак
и вторят этажи,
ты позабудь про ту страну,
откуда убежал,
и позабудь про ту войну,
осколки где визжат.
Пусть невозможно позабыть
страдания и смерть,
и просто хочется завыть,
услыша ложь и смех.
Плевать! Октава октября
под солнцем зазвенит.
Тебя за пальцы теребят,
и голос бьет в зенит.
И замыслы мои просты
и помыслы чисты,
и желтоклювые дрозды
навстречу рвут кусты.
Между реальностью и сном
ты пропадешь, поэт…
Но стекла рвутся как весной,
срывая шпингалет.
С мечтой о Гааге
Когда небитый фраер –
ему цена-то шиш –
бомбить мечтает Франкфурт,
Неаполь и Париж?
Законы круглых чисел,
заказы крупных сумм
давно уже отчистил,
он, главный толстосум,
и пункт свой поворотный –
начало всех начал –
из невской подворотни
давно он намечал.
Когда на трупов тыщи
идет неверный счет,
о, сколько же кровищи
пролил он и прольет!
И что ему здесь надо,
куда ведет судьба,
когда в ответ от НАТО
получит по зубам,
захнычет злобной бабой,
когда его на суд
с его кремлевской бандой
в цепях поволокут…
У них дрожат коленки,
как листья под дождем.
Они стоят у стенки,
а мы – все – залпа ждем.
* * *
В долине больше нет воды,
во льду замерзло отраженье,
и я запоминал следы
своих случайных поражений.
Я не хотел, чтобы опять
шел бесконечный понедельник
и ты всегда, от губ до пят,
ругала: что ты понаделал!
В кольчуге черепичных крыш
вода хлестала – шло сраженье
не за Бриндизи, не за Крым –
дождя и снега наступление,
шло наступление зимы –
а я, снежинками облеплен,
не мог и мелочь дать взаймы
куска весны, фрагмента лета.
|
|
2022-2023-САПИР, Ирина
ПРИЕЗД В ОДЕССУ
Я хотела только пройтись по улицам,
посидеть в открытом кафе на Греческой.
Ни о чем не думая, просто щуриться
от лучей льняных, и гулять до вечера.
Не спеша ходить по булыжным камешкам,
позабыв дела и проблемы (вроде бы...),
наполняя видами фотокамеру,
как в любом другом европейском городе.
Но сорвался с ветки цветок акации
и упал мне прямо в ладонь открытую.
И сюжеты те, что так редко снятся мне,
разложила память моя открытками
на щербатой пыльной своей столешнице.
Черноморский ветер мне впился в кожу, и
громогласно все атрибуты здешние
завели со мной разговор о прожитом.
Фонари, ступени и берег ситцевый
разбудили в сердце сюжеты разные,
проступили в мыслях глазами, лицами,
с тетивы в меня запустили фразами,
что давно забылись. И я расплакалась,
заблудившись между былыми вехами,
между снами, числами, днями, знаками...
Ну зачем я снова сюда приехала?!
ЭМИГРАЦИЯ
Я из Одессы уехала вроде бы,
но в Тель Авив до конца не приехала.
К битым дорогам покинутой Родины
память моя приколочена вехами.
Мне до сих пор временами мерещатся
среди реалий израильских улочек
Дюк и к причалам бегущая лестница,
грезится вкус трехкопеечной булочки,
слышится явственно звук восхитительный –
скрип моих стареньких дачных качелей, и
лишь на окошке моем, исключительно,
в южной стране, незнакомой с метелями,
изморозь пишет картины узорные.
Память моя неуемная бесится,
вертит меня лопастями
проворными,
как дон Кихота – бесстрастная мельница.
Я неотрывно смотрю
иллюстрации
в книге моей ностальгии навязчивой.
Видимо, нет у дорог эмиграции
финиша. Прошлое и настоящее
врозь разошлись. Я застряла пожизненно
в пропасти между краями их рваными,
между двумя непохожими жизнями,
между двумя непохожими странами.
ПОСТУЛАТ
Старое фото с оторванным краем.
Сквозь черно-белую блеклость снимка
вόды индиговой синью мерцают,
солнце рассыпалось на крупинки
золота по шелковистости моря.
Утренний пляж. Молодая мама
смотрит с улыбкой, как ловко я строю,
сидя у кромки прибоя, замок.
Мокрый песок на щеке и предплечье.
Сколько мне – семь или, может, восемь?
Лето казалось тогда бесконечным,
мнимой, далёкой казалась
осень,
время – медлительным и безбрежным...
Мне постулат был еще неведом,
что проливные дожди неизбежны
и снегопады наступят следом,
что этот берег, объятый ветрами,
брошу, отдавшись другим широтам,
что поседеет со временем мама
и пожелтеет с годами фото.
ШАГ
Как трудно мне дается этот шаг
из августа в сентябрь.
Качается на тонкой ножке мак
у края лета. Я бы
взяла его с собой в сезон дождей,
хоть он увянет вскоре.
Дороги нет обратно – я уже
на стыке территорий.
Тонка, едва заметна нить межи, –
переступаю быстро.
За этой гранью крутит виражи
гонимый ветром листик,
оплакивает жухлая трава
истраченную свежесть.
Чем дальше вглубь, тем проблески тепла
и радости все реже,
все больше туч над копьями антенн,
заметней сеть морщинок.
Я буду пить рубиновый глинтвейн,
вдыхая жар камина,
и слушать как размеренно скрипит
калиткой ушлый ветер.
Я свыкнусь с этой осенью, почти
забыв о давнем лете.
Но как-то, открывая старый том,
над кружкой чая с мятой,
найду случайно маковый бутон,
засушенный когда-то.
ДЖИГА
Я тоже жила, прохожий
М. Цветаева
Тех, кто сегодня слагает стихи –
сонмы.
Там, за пластами веков и стихий,
помнить
будут ли рифмы мои и меня?
Вряд ли...
Тронет бордовые шторы сквозняк
в дальнем,
странном, каком-нибудь энном году.
Людно
будет на улицах. На суету
будни
будут крошиться ударами вех
колких.
Я не познаю тот призрачный век.
Только
старые фото меня сохранят.
Впрочем,
может, сорвётся случайно моя
строчка
с желтой страницы, где брошенных книг –
тонны.
Бабочкой
легкой
вспорхнет, полетит.
Тронет
чье-то плечо и откинет со лба
локон.
«Брось! Из проблем этот мир был всегда
соткан.
Сыпалась мне на ладони зола
та же.
Очень давно, но я тоже жила, –
скажет, –
Время почти все печали людей
лечит».
Станет кому-то от строчки моей
легче.
Я пробегусь босиком по стиху
в книге
и запляшу где-то там наверху
джигу.
|
|
2022-2023-КОЗЛОВ, Павел
* * *
О, сказки Гофмана, о, сказки братьев Гримм,
О, наше детство ввечеру в углу дивана,
Тот чудный мир, что до сих пор в душе храним,
Включая Андерсена Ганса Христиана.
И незабвенное, что в языке родном,
Мы с первой лаской матери впитали,
Как царь наш батюшка таился под окном,
А три девицы – они пряли, пряли, пряли.
* * *
Из театра представления
В театр переживаний.
Устав от ночи бдения
Заснул я на диване.
Москва назад столетие
Открыла мне кулисы.
Таирова там встретил я,
И Коонен Алису.
Своё пристрастье вкусами
Не упустив из виду,
Я в переулке Брюсовом
Райх встретил Зинаиду.
Твой сон не в руку, скажете,
С лицом в коварной мине.
Зато не надо в гаджете
Мне их искать отныне.
* * *
Вечер дымкою окурен
И Луна вблизи Земли
Как синица во фритюре
Как под шубой журавли
У вселенной на опушке
Здесь большая тишина
Даже форточка-старушка
Приумолкла у окна.
* * *
Одичало стоит Грибоедов
На бульваре у Чистых прудов,
Где тинэйджеры вместо обедов
Делят чипсы и водку Smirnoff.
Не расскажет мой преданный сервер,
Будто клятва сковала уста,
Как мы пели портвейны на сквере,
Под угрозой мента из куста.
Если спросит парнишка безусый:
– Неужели и вы, господин? –
Я отвечу тому карапузу:
– Да, конечно, не ты же один.
* * *
Неотрывно дороги усталыми мерить шагами.
Все никчемные вместе, но каждый отдельно неплох.
За ночной тишиной расплескается речи гекзаметр,
И рассеянных мыслей уляжется чертополох.
Все простого плетения, малый мирок оригами.
Чтобы ночью забыться и снова ожить поутру,
Не лови в сновидениях то, что случается с нами.
Впрочем, то, что случится навряд ли кому по нутру.
* * *
Набор джентльменский во мне был посеян:
Что делать, как быть и что надо.
Но я был рассеян, покуда был зелен,
Как будто хламидомонада.
Теперь очевидно – что в прибыль, что в вычет,
Я всё раскидал по карманам.
Приход невелик, а остаток трагичен,
Сплошная Кармина Бурана.
* * *
Мы все эти дни только пили и ели.
Но как-то с трудом приподнявшись с постели
С Рождественского бодуна,
Я глянул в окно и в оконном отрезке
Мне будто страницей махал Достоевский.
А даль то темна, то черна.
Ах Федор Михайлович, Федор Михалыч.
Возьму Идиота, прочту его на ночь,
Мне будет потом не до сна.
А в том Идиоте все даже в излишке,
Настасья Филипповна, жалостный Мышкин,
Аглаюшка Епанчина.
Ну прям-таки притча про жизни основу.
Отныне и присно и снова.
* * *
Всё, что ни есть – даётся свыше,
Всевышний четко время движет,
И тридцать с лишним дней подряд
Декабрьский наступал закат.
Не как дитя окровавленное,
А как забрало закаленное.
И в геометрии дождя
Я видел косинус тебя.
Вот так мучительно, не вдруг,
Я стал в своих сужденьях строже.
Что если кто кому-то друг,
То вряд ли истина дороже.
* * *
Когда глазам не нужно кругозора,
И слово не поддерживает речь,
Когда ни прежней прыти, ни задора
Никто уже не в силах уберечь,
Не в качестве ответа на вопросы
Возникнут и останутся вдали
И снега равнодушного стрекозы,
И утренних морозов хрустали.
* * *
Час сумерек вряд ли быть может отсрочен.
Ещё не совсем, но достаточно очень
Вечерней прохладой закат обесточен
И тени растут вдоль дорожных обочин
И день угасает в преддверии ночи...
Всё прочее просто побочно.
* * *
Я всё держался а намедни выпил
И между прочих видел сон один
Мне снилось что плывут по Миссисипи
Индеец Джо и Гекльберри Фин.
Метнулся я к ним под угрозой жизни
И вдруг услышал: не спеши, кретин!
Вот так мне прокричали с укоризной
Индеец Джо и Гекльберри Фин.
А чтобы сон никак не вышел в руку,
Я ринулся что было силы вспять,
Как будто встретил некую вампуку,
Которую я буду вспоминать.
* * *
И не прекрасны, не чудовищны
На землю павшие лучи,
Когда обманчив проблеск солнечный,
А воздух осенью горчит.
Едва ли удивят кульбитами
Давно избитые слова,
Когда путями позабытыми
Шагами шелестит листва.
И я вошел в тот лес захваленный,
И этот лес вошел в меня,
Как будто с миром здешним стали мы
Не отдаленная родня.
|
|
2022-2023-ХАНАН, Владимир
* * *
День. Улица. Хамсин. Жара
Под сорок. Градус как в «Столичной»,
Но всё нормально, всё привычно,
И странно вспомнить, что вчера
Мороз царапался, как зверь,
Подруги надевали шубы
И нежно подставляли губы,
Прикрывши осторожно дверь.
И кто тогда представить мог
В те бесшабашные минуты
Нам предстоящие маршруты
С прыжком с пролога в эпилог.
Разруху «на брегах Невы»,
Разборки, стрелки, заморочки,
Когда пришлось припомнить строчки
«О, если б знали, дети, вы…»
Чтоб нас совсем не запугать,
Они не называли срока –
Слова поэта и пророка,
Что воедино смог связать
Ночь, улицу, фонарь, аптеку…
Привет Серебряному веку.
Что я могу ещё сказать?
Июль 2012
* * *
я написал вернусь переписал бы но
уже не помню где да и не всё ль равно
патриотизм мне чужд не вспомню ни детали
ни общего свой и не свой везде
хоть иней на висках усах и в бороде
поскольку всё галут нью-йорк париж москва ли
россия ли чечня порой вглядишься где
молдова грузия я толком этих стран-то
не видел знай пишу на русском эсперанто
цветными вилами по голубой воде
09. 19. 2022
* * *
Опять во сне то Пушкин, то Литва.
Я здесь о городке, не о поэте,
Давно плывущем в мутной речке Лете.
Как справедливо говорит молва,
Книг нынче не читают. Интернет
Сегодня и прозаик и поэт.
В который раз – то Пушкин, то Литва…
Там – детство, юность, там – воспоминанья
О сбывшейся любви, её признанья,
С трудом произносимые слова
«Люблю тебя…», а дальше… Дальше дым.
Легко ли в шестьдесят стать молодым.
А я опять то в Царском, то в Литве.
Знакомых улиц узнаю приметы:
Мицкявичюса – вынырнул из Леты
На берег, не прижился, знать, в Москве.
Как я в России. Петербург не плох,
Но бог чужой – чужой навеки бог.
Так почему ж то Царским, то Литвой
Полна душа, и вздох невольный выдаст
То ветхий дом на тесноватой Ригос,
А то Большой Каприз1 над головой.
В пространстве сна немало кутерьмы,
Вот почему в нём пропадаем мы.
И всё ж я брежу Царским и Литвой
Тех баснословных лет, когда телеги
В Софии2 и на улице Сапеги
Ходили регулярно, как конвой,
А на стене Лицея – высоко
Сушились в окнах женские трико,
Изяществом сразившие Париж
С подачи злоехидного Монтана.
Меж тем, мальчишки, зреющие рано,
На их владелиц с Царскосельских крыш
Глазели жадно в окна бань, пока
Их не сгоняла взрослая рука.
Шестнадцать лет, как я живу в краю,
Где вместо зим шаравы и хамсины3.
Другая жизнь, но прошлого картины
По-прежнему смотреть не устаю.
Литва и Пушкин, Пушкин и Литва
В моём сознанье близкие слова
Настолько, что их образ неделим
На гулком сна и памяти просторе.
Как две реки, впадающие в море,
Они впадают в Иерусалим,
Где я их жду на низком берегу
И от суровой Леты берегу.
________________
1 Мостик в Екатерининском парке Царского Села
2 Район Царского Села
3 Пыльные бури
* * *
Мадлен
Какая твёрдая вода!
Какая мрачная погода!
Ты помнишь – в прежние года
Была приветливей природа.
На сине-белые снега
Ложится воздух безучастный.
Когда-то слишком дорога,
Прощай, мой первенец напрасный.
Живи легко. А мне в пути
Меж той и этой немотою
Свою отверженность нести
Как одиночество простое.
И на площадке без перил
В знобящем мира без названья
Жечь смоляные фонари
Раскаянья и упованья.
ЭТАЖ
Иосафат
Один этаж на улице Хеврон,
а сзади три. Зажата с двух сторон,
пред ней долина. Меж отвесных гор
разлит её невиданный простор.
Долина, яма – тот парадный вход,
что грешника безжалостно ведёт
в геенну огненную. Лампой в тыщу ватт
горит луна, под ней Иосафат,
где переживши жизненный прибой
мы наконец-то встретимся с тобой.
Ноябрь 2022
* * *
Ну что сюжет? – Простой и старый,
Как дважды два и суп с котом.
Мы в третий класс вступили парой,
Что и припомнилось потом.
Лет через двадцать, не иначе,
С запасом маленьких невзгод,
У одноклассника на даче
Мы повстречались в Новый Год.
Геологиня и историк,
Под новогоднюю метель
Мы вспомнили тот школьный дворик,
Улёгшись запросто в постель.
Наивных прежних лет свободней,
Без объяснений и затей.
Плод нашей встречи новогодней
Уже и сам плодит детей.
Теперь я знаю: дочка, школа,
И парта общая не зря,
И боль от ревности укола
Тогда, Седьмого Ноября
В предвыпускном… Увы – химера,
Что оправдания спасут
Нас от небесного курьера
С повесткой на последний суд.
Тебя с Москвы, меня – с Синая.
Об эту жизнь разбивши лоб,
Ещё мы встретимся, родная,
Сдав крылья в школьный гардероб.
Июль 2012
* * *
Из пачки соль на стол просыпав,
Что, как известно, на беду…
Куда вы, Жеглин и Архипов,
Как сговорясь, в одном году?
Земля, песок, щебёнки малость,
Слепая даль из-под руки.
Она к вам тихо подбиралась,
Петля невидимой реки,
Что век за веком, не мелея,
Несёт неспешную волну.
Лицом трагически белея,
В свой срок я тоже утону.
Былого не возненавидя,
Не ссорясь с будущим в быту,
В дешёвом (секонд хенд) прикиде
С нелепой фиксою во рту.
Семье и миру став обузой,
Отмерю свой последний шаг
С беспечно-пьяноватой Музой
И книжной пылью на ушах. –
Туда, где ждут за поворотом,
Реки перекрывая рёв,
Охапкин, Генделев – и кто там? –
Галибин, Иру, Шишмарёв4.
Успеть бы только наглядеться,
Налюбоваться наяву…
Ау, нерадостное детство.
Шальная молодость, ау!
________________
4 Олег Охапкин, Михаил Генделев – известные поэты.
Остальные – мои одноклассники. Иру – эстонская фамилия.
УМАНЬ
- 1-
* * *
Эта зелень на синем Софиевка Умань Галут
Всё теплее
всё нежней исчезающий мир
Это дедушка Хунэ возле мельницы
Белый от белой муки
на его голове я увидел следы
Это сердце
болью давнее – дальнее
Под облаками и над ними рыдающий ветер
Тихо, внук Тихо, дедушка Умань летит
как летела накрытая талесом
Он сегодня талит – по степному безвременью
в вечное время – где ты
На картине слепой я рисую погром
разноцветный и тёплый и нежный
синий жёлтый зелёный и красный на чёрном ты слышишь
Ветер мельница листья Софиевки небо под небом
………………………
Повторяй про себя ветер Умань Галут
Умань ветер Галут Нежно-нежно не плачь тихо-тихо
17 сент. 2022
- 2 –
* * *
слушай голос деревьев
они говорят на оттенках коричневого
диалекты кустов как зелёные пташки под перьями мякоть
внимательно вслушайся в щебет
лёгким шелестом ласковым тёплым шуршаньем
точно шёпот любовный и шорох объятий
деревянного дома в мансарде на чердаке
навсегда молодые дуэты
слушай думай что всё это дело корней
что высасывают любовные соки превращая их в плоть
вспоминаю кипарис Еревана иву Углича сладкую розу Шомрона
чьи корни переплелись словно руки во сне
приснившем любимой любовь
парки Царского молодость мудрость поэта Ник Т-о
обделённого вечностью
как любой из поэтов
22. 09. 2022
* * *
в конце октября
под длинным ветром с косыми дождями
похожими на слёзы моей безумной несчастливой юности
будто девушки запахнувшие плащи
серые плащ-палатки на странных маневрах
примороженных облаков
самострой стеклянной травы тонкого хрусталя луж
пора безответных звонков на кудыкину гору
неотправленных писем туда же
закрывая окно прощай мой адресант
………………………………………………
медленно почитать пушкина
послать вызов дантесу
и застрелиться на чёрной речке
28. 09. 2022
* * *
моя несравненная моя
тебя сравнить как венецианское окно с чердачным
я помню лестницу на чердак ступеньки как считалка
раз два три четыре пять вышел вовка погулять
во двор на траве дрова где я рубал в капусту деревянной саблей
крапиву беляков и немцев под боевое до свиданья мама не горюй
неужели текст галича да его
тонул два раза ах волга любил ли кто тебя как я
а на другом берегу в волголаге
седая зэчка актриса игравшая для оккупантов поцеловала меня
памятный поцелуй сульбы
растянуть бы его и соединить с другим через двадцать лет
бездумной дурной пьяной жизни ну не вышло
потом книжки книжки рукописи рукописи и тихо и незаметно
по ним как по лесенке считалке вот уже на чердаке
из окна которого слышно совсем не боевое
до свиданья мама не горюй
28. 09. 2022
* * *
Деревянная ложка шарфик бабушкин сундук
на котором спала домработница
любила выпить воровала сахар
сестричка в школе шести лет
слабая ручка выводит палочки
как осциллографом
язычок помогает слева направо
у внучки справа налево мы евреи
другая в Канаде плачет боится войны
не бойся мы за океаном
Сочинил однажды в студеную зимнюю пору
он говорит Некрасов так нельзя
Эрль говорит что он пиздюк
так неприлично нет прилично
нет неприлично может и в самом деле
Моя любовь в первом классе Лариска
в волосах красивый гребешок из Москвы привёз папа
дал ей портфелем по репе
послали извиняться
извинился выходит пиздюк я
Волга детство Сталин счастливое время
вот бы повторить вот не повторится
а голова зажила напрасно извинялся
всё равно мы любили друг друга и не умерли никогда
06. 10. 2022
* * *
я написал вернусь переписал бы но
уже не помню где да и не всё ль равно
патриотизм мне чужд не вспомню ни детали
ни общего свой и не свой везде
хоть иней на висках усах и в бороде
поскольку всё галут нью-йорк париж москва ли
россия ли чечня порой вглядишься где
молдова грузия я толком этих стран-то
не видел знай пишу на русском эсперанто
цветными вилами по голубой воде
09. 10. 2022
* * *
что тебе предложить может быть ты захочешь присниться
мне теперешней ночью в лиловых тонах как сирень
я всегда приезжаю когда отцвела это грустно
как вернуться в своё но чужое лицо и в уставшее тело я помню
закарпатскую осень ясиня в облаке рыжиков на голубой полонине
ты блондинка из города со смешным
и весёлым названьем рогатын о моя роксолана
вспомни светло-зелёный венок что сплела для меня
ледяную волну чёрной взбалмошной тисы
где я утопал как свинцовый
потерявший себя потерпевший корабль
роксолана
в закарпатскую стылую осень полжизни назад
15. 10. 2022
* * *
«Октябрь уж наступил» он наступает
на зелень стриженых газонов островки кустов
фундаменты и крыши небоскрёбов
смотрящих сверху вдаль на дикий запад и дальше много дальше
на волны под ногами что порой
бушуют или ластятся как кошки
к ногам красивых женщин
всё ещё теплынь
пот утирает всех расцветок турист
мороженое кока-кола соки
ну чем не рай особенно в сравненье
с другими где с небес как лепестки
слетают бомбы бомбы бомбы бомбы
там как на пляже лежат под ветром женские тела
раскинув ноги мёртво глядя в небо
лелея в чреве близнецов что ясно
намётанному глазу ну а мне
заметны с тёплой тель-авивской крыши
зелёный кипр и близко много ближе
уже в моих руках
до дыр зачитанная книга где осталось
прочесть две – три последние страницы
30. 09. 2022
брейшит
пёсик говорю ему пёсик ты потерялся не волнуйся я тоже
потерялся мы потерялись нам дождик не страшен ветер не страшен
ничего когда потерялся не страшно
ничего когда потерялся не нужно
даже будки московской кремля новгородской кремля астраханской кремля
нам бы только скамеечку где-нибудь глубже
чтобы ни камнем ни ногой ни палкой ни костылём громким словом
даже тихим мы к вам хорошо вы к нам тоже нельзя почему нельзя
потому что мы потерянные
для бога для мира для себя
что же делать спросил я у неба
и оно ответило это хорошо
22. 10. 2022
* * *
Из детстких в морок юношеских снов,
Неявных потрясателей основ
Привычной яви. Нежность к той, за партой
Сидевшей… Утро, вечер, белый лист
Несёт успокоенье тем, что чист
Но жаждет слов. Душа краплёной картой
Привычно лжёт. Что остаётся мне –
Следить узор обоев на стене –
Вон тот похож… Нет, о судьбе ни слова:
Ещё не осень, нечего считать.
Вернуться в прежний сон, перелистать
Назад, в тот миг, который мне так дорог,
Вновь в ту же реку? Хоть прыжком, хоть вплавь –
И снова в тот же сумасшедший морок
Вернуться? Нет уж – поздно, утро. Явь.
11. 10. 2022
* * *
что толку сожалеть о том что не
сбылось осталось в той тени куда мы
со временем чтобы начать сначала
где может быть осуществится но
под новым именем поэтому что толку
где не был я кого недолюбил
и кто меня я закрываю книгу
прочитанную может быть беспечно
бездумно невнимательно
душа
моя устала и куда теперь ей
……………………………..
прощай прощай
конец ноября 2022
* * *
если это не память то что в сновиденья приходишь
незаметно и тихо по краю души оглянусь
и почувствую зной вязкий камень оазис в пустыне
тёмно-красный гранат у воды золотой виноград
о как сладко целуешь
я помню твой лёгкий портфель
озорную картавость нездешние комиксы фото
конфирмации в белом с корзинкой цветов словно феникс
голубица с оливковой веткой прощай мой ковчег
на библейской горе мне осталось заснуть и проснуться
в том небесном эдеме где пишут сценарии снов
08. 11. 2022
ДОМСКИЙ СОБОР. РИГА.
… а музыка была темна,
Как ночь над крышами собора,
Как те, глухие, времена,
Которых много видел город,
Куда, отвержен и гоним,
Стекался люд со всех окраин
Страны.
Но был необитаем
Ночной собор.
И вместе с ним,
Таким усталым и бессонным,
Томилась ночь. И как дурман,
Светился где-то над колонной
Свечой и музыкой орган.
И эта тройственная сила,
Что прямо в душу мне текла,
О чём-то важном говорила
И убеждала и звала.
И понял я в минуты эти,
Сквозь ночь и музыку и свет,
Что нет отчаянья на свете,
Но и надежды тоже нет.
|
|
2022-2023-РЕЗНИК, Раиса
* * *
Отвлечься. Притупить тревоги.
Не толковать и не судачить.
Но вспоминаются дороги,
вокзалы, люди, и тот мальчик
в военной гимнастёрке – спамом
несётся в памяти моей,
бежит за поездом по шпалам
и отстаёт в тени вокзала
от запылённого состава…
Как будто плёнку сняли с полки
и крутят старое кино.
Там мальчик в старой гимнастёрке,
неравный кросс, упорный, долгий…
Давно закончилась платформа.
В вагоне заперто окно.
* * *
Под сводами куполов
видней выраженье глаз,
заметней лукавство слов,
кокетство крылатых фраз…
«Будь милым для милых дам…»
«Будь добрым для добрых дядь…»
«Телёнок дубок бодал…»
А ты продолжай летать
и не завершай облёт
до самого до конца,
туда, где рыба об лёд,
а море волнуется…
* * *
Это ж сколько внушали народу:
– Всех выводят на чистую воду!
Не гремите вы праведным громом!
Не грозите дядьям незнакомым!
Сколько гнали: – Не стой у ворот,
всех причастных берут в оборот!
* * *
Бредём безгласною толпою,
немы, глухи.
О нас вспомянут разве с болью,
не нам – стихи.
Мы так естественно не смели,
не смели сметь…
Взрослели с этим и старели,
молчим вусмерть.
Толпа наследственно безгласна –
глуха, нема.
А к не молящему бесстрастна
форту-у-на.
* * *
Не жалобы, не крики и не стоны
заря несёт на радиоволне,
в прямой эфир врываются валторны,
и струнные, наперекор войне,
старательно выводят: – День родился! –
вытягивают – Музыка права!
Рассвет, благодарю, что подрядился
доказывать: – Он жив! Она жива!
* * *
Быть с морем накоротке,
послушать волну, волнуясь,
послушней перо руке,
веленью волн повинуясь.
Прищуришься, как орёл,
расширишь глаза по-совьи –
морской окрыляет рёв,
увидишься филосόфом.
Поверишь – конца нет свету,
вовеки не канет в Лету.
И мнишь, что диктовки эти
рассчитаны на столетья.
* * *
Ночные глазастые совы
навеяли сказку о том,
что в мире главенствует Слово,
вслепую шагает притом.
К такой эфемерной основе
прибиты, на том и стоим:
под небом господствует Слово
(по-совьи – слепой пилигрим).
* * *
Вокруг домов дорожкой каменной
маршрут наш предосенним вечером.
Что было жарким днём прокалено,
теперь фонариком подсвечено.
В античном этом окружении –
оса, жужжащая над мусором,
щенок на поводке с ошейником,
чужак под маской – скиф неузнанный.
Смоква напротив дома с ясенем,
инжир вразброс, к подошвам клеится,
не поскользнись – и здесь расквасили,
обходим тропку рядом с деревцем.
А наверху гнездо свивается,
как будто клонится не к осени
и птичке не бывать скиталицей
с отпетыми экспато-гостьями.
* * *
Надо не верить в соседство волчье.
Подумай, никто никому не враг.
Он чудом спасал голодающее Поволжье
и провидением рассеивал мрак.
Такое простое, нехитрое действо –
отгонять сплин… Всё хорошо,
прошёл дождь, возвращающий в детство,
очищающий дождь прошёл.
Думай всегда о чём-то хорошем.
Вот отведай латкес, правда, не глютен фри.
Ханука, точно в кибуце на Эйн-ха Шлошем.
В такой день кто судит о рефери?
Учись разговаривать с деревьями, птицами, рыбами.
На фейсбуке лайкни чей-то семейный портрет.
Помни, напряги чреваты нервными срывами,
тем более когда не в расцвете лет.
Будь здоров, а главное – невредим.
Нет, я не сказала, что дело швах.
Просто Блоку сегодня 141.
И это седое утро на островах...
ВЫСТАВКА
Был шар земной
прекрасно схвачен лапой сумасшедшего.
– За мной!
Бояться нечего!
Велимир Хлебников
«Художник сам принёс себя в жертву. Ждёт его Молох!
Дурощи всё это, – шепчет, – кошмарные сны!»
Дорогие картины, холсты в рамах тяжёлых!
Этот лепет очень походит на блажь весны.
Философ на час, видать, вырвался из загородной больницы,
там его законная ниша, оттого всё в мире – «дурощи» для него,
рядом с ним обитают ахматовские блудницы
и по-достоевски безумные юноши Дурново.
А за кем гналась я? И зачем томилась в заторе фривеев?
Хоть, по правде сказать, этот кто-то гнался и полз за мной.
Праздник света и красок или мир придуманных озарений?
Велимировым персонажем беззаботно схваченный шар земной?
…….
Под прохладой ночного неба накинуть шаль,
не смотреть на звёзды, вкушая негу вселенской лени,
забыть обо всём, чего несказанно жаль. –
Не бывало времён коварнее и подлее.
Добавить в костёр поленьев, обмануть хлад,
полагаясь только на чуткость слуха.
Далеко не меньшая из людских услад –
потрескивание огня… звон крылышек легче пуха…
|
|
2022-2023-ЖУРБИНСКИЙ, Илья
НОВЫЙ НАРЯД КОРОЛЯ
THE DREAM
Жить у моря, жить в лесу.
Воспевать небес красу.
Все запреты нарушать.
Терпким воздухом дышать.
Быть никем и быть собой.
Жизни не искать иной.
* * *
Сотни предков моих,
живших в древней Иудее,
бежавших от инквизиции из Испании,
от погромов из Польши и Моравии,
длятся…
и в мозаике моей души
есть весёлые камешки Андалузии
и Трансильвании,
Швабии и Галиции,
обрамляющие голубой топаз
тысячелетней еврейской грусти.
* * *
Между морем и садом
Хоть на миг задержись.
Между мором и гладом
Продержись, продержись.
Между небом и адом
Что заменит им жизнь?
ДЕТСТВО
Лето.
Трава пахнет солнцем и кузнечиками.
Если лечь на спину,
можно увидеть замок, конечно, волшебный,
рыцаря на коне
и белый фрегат
с золотыми парусами.
А потом –
вскарабкаться на мачту
и плыть, открывая неведомые страны,
сражаться с пиратами,
дружить с индейцами
(или наоборот)
и снова плыть
долго-долго,
пока мать обедать не позовёт.
ЮНОСТЬ
Свист бешено летящих санок,
зелёных абрикосов вкус
и запах материнских рук
уже не помню.
Мерцанью звёзд и бабочек полёту
уже не удивляюсь.
Отчего же
томится безголосая душа?
* * *
Не коснусь края твоей одежды,
отведу взгляд
и буду без умолку говорить о чем-то
третьестепенном.
Только сердце
будет так рваться из груди,
что проходящая мимо старушка скажет:
«Не мучай птицу!
Освободи!»
НОВЫЙ НАРЯД КОРОЛЯ
Стрелки часов, как ножницы,
режут время.
Что можно сшить из лоскутов
одиночества?
Судейскую мантию?
Монашескую рясу?
Шутовской колпак?
Чем прикрыть
наготу тоски?
* * *
Он приютил в себе тоску
На много зим, на много лет.
Её холодный лунный свет
Ложится на его строку.
Она живёт в его глазах,
Когда улыбкой стянут рот —
Среди изысканных острот,
На праздниках и на пирах.
Незваная приходит в сны,
Как откровенье, как судьба —
Услада Божьего раба
Среди последней тишины.
* * *
Несостоявшаяся юность…
Время,
остановилось ты что ли?
Где-то должен быть мостик
между ожиданием чуда
и жизнью-как-все.
Осторожно пробую дно.
Нет, ещё глубоко.
Ещё длится детство,
воздух наполнен запахами дождя,
и я готов умереть от стыда,
под насмешливыми взглядами.
ПРИМЕТА
Кто-то кинул золотую монетку солнца
в прозрачную синь неба,
чтобы снова вернуться
в этот мир.
АПОКАЛИПСИС
Сначала была Музыка.
Потом пришло Слово
и объявило себя Богом.
И был Бог,
и не было Бога кроме Бога.
Но была Музыка,
и она окружала Слово,
как белок окружает желток в яйце.
Мышка бежала,
хвостиком махнула,
яичко упало
и...
|
|
2022-2023-ФРАШ, Берта
Киевский блюз
В этом городе листвой едва прикрыты купола,
и мостами как скобками стянуты вечные парки.
Между ними река пароходы и время несла,
с гор спускались аллеи каштанов – подобие арки.
И за мною бежала весна.
Но дожди и плоды на поверхности ложного блеска
оставляли следы, размечали, всему вопреки,
мне дороги не светом, но чистой печалью. И вески
аргументы не здравого смысла – осенней реки,
обрывающей корни и ветки.
В этом городе вечном, в шуме дворов и базаров,
по гранитным ступеням шагали наивность и наглость,
и в беспечности жили лишь волны речные и травы.
А дворцы у лачуг отнимали ничтожную малость.
Но в стихах между строк оставалась.
В далёком городе вдоль речки,
в домах, разрушенных теперь,
не гаснут тоненькие свечки,
струится пламя давних дней.
Холмы другие и речушки
расставят точки и тире.
* * *
В этом городе всё стихи,
на рассвете мостов кружева,
на холмах с позолотой верхи
и каштанов в цвету острова.
Колокольный шум с городским,
птичий гомон и волны Днепра...
До поры Киев был моим.
Это было недолго, вчера.
В этом городе плач времён
погрузился в чернобыльский ад.
Но бывало счастье и в нём,
потому что нам виделся сад.
* * *
Исчезает сад, словно он
погребён лепестками любви.
Жизнь чудесный недолгий сон,
забывая его, уходи.
Позади холмы и мосты,
на рассвете надежды горсть
растворится во мне. А ты
не цепляйся за слово, гость.
* * *
Молчали мы на разных языках,
с молитвою стояли у причала.
Была и радость в гнусных тех веках,
но и страдания нам сердце рвали.
Язык один и у любви, и боли,
у мести, у проклятий и победы,
у зависти и страсти, у неволи,
у недоверия, сомнений и надежды.
(Но разные понятия о воле,
благополучии свободного соседа.)
Во времени расстёгивая дни,
как к язвам, плеч истории касались.
Нас покидали мудрые одни,
и с эхом языка стремились в дали.
Не стало языка и междометий
в молчании на разных языках.
Невинные тела найдут в кювете,
а у живых слеза и страх в глазах.
* * *
Ты выдумала всё:
цвет неба, облаков
и ткань дождей,
его несчастья сделала своими.
Искала истину во всём –
не преуспела.
Стихи и те рождались неумело –
как в засуху спасение дождём.
Так с пистолетом у виска
не просят мира,
не верят миражам.
Ты выдумала всех?
А в злом эфире
их отражение –
прокисшее вино
уходит в почву.
Всех вычеркнуло время?
Росой напиться и стихами,
узнать, что пережила мама,
с отцом премьеры посещать,
у речки с удочкой забыться
на санках вдоль сугробов мчаться,
детей любить самозабвенно,
и как по нотам дни сначала
с другого места у причала…
* * *
я видела душой,
глазами хуже
слова единомышленников
в стуже,
бежала с ними я от грохота
в подвал,
но Ангел и оттуда улетал,
а по полям бродили хищники-бараны,
добычу отмечая из стаканов.
Я видела душой,
что глаз не сможет:
повсюду смерть и кровь –
Бог им поможет?
Что слышал Бог
глазами или сердцем?
Детей страдания
иль скрипок скерцо?
Тогда в Освенциме,
сегодня в Украине –
банальность зла, живучего поныне?!
|
|
2022-2023-РЫЖИХ, Никита
* * *
Привкус треснутых губ кисло-сладкий,
Камер сердца холодный плацкарт.
Ледяная краса лихорадки
Надевает врачебный халат:
«Все пройдет, и в гробу будет тихо» –
Словно змей сатанинский шипит, –
«Лечит время, а страшное лихо
Точит вечность, как камень-лилит».
И смолкает. Синющее небо,
Как синяк, нарастает, и свет
Утопает в двух корочках хлеба,
Принося фуге смерти обет.
* * *
Храни меня от града, дивный град,
Наверно, в чем-то очень даже странный,
Навеки погребённый без осанны,
Но вознесённый в рай, как светлый сад,
В устах немкадцев. «Город их не ссаный»,
«Там водятся лишь деньги да фазаны»,
«Там с неба век идет лишь мармелад».
А город жил. Он жил без мармелада,
С невыведенным запахом мочи.
Бывало, пролетали там грачи,
Бывало, что шумела канонада,
А иногда в безденежье фазан
Свой продавать пытался громкий сан.
* * *
Из страха выбрать не то слово
Язык превращается в олово
И мир в костюме отпускного
Всё корчит дядю нездорового
Так ходят громко с языками
Напыжив тело ярко фраками
Смешные люди оригами
Сродни с чертями вурдалаками
Жаль нынче с нечистью роднятся
Слова метаются и носятся
Надев смешной костюм паяца
Бежит вперёд слепая конница
И в страхе снова выбрать слово
Ржут кони мчась до царства богова
И мир как мур звучит наново
В глазах на небо устремлённого
* * *
Небо ужасно устало
Солнце печально остыло
Млечную кашку лакало
Целилось лучиком с тыла
Блеяло личиком словно
Цензорский маленький росчерк
Криками сеяло томно
Пряди тепла в позвоночник
Меряло долго лекало
Целилось прямо и в сердце
Млечную кашку лакало
С острым оранжевым перцем
* * *
Хорошо что нет металлургии
Хорошо что игры в поддавки
А в меду кусочки ностальгии
Крестики гробы как островки
Вдоль дорог которых нет на свете
Кропоточки точки и бордюр
Всё в грязи с одной мечтой о лете
Где дожди как платье от кутюр
И опять же патока свободы
Той которой вовсе здесь и нет
Только дух отец сыновьи своды
Церкви непристойный лазарет
Хорошо что нет металлургии
Хорошо что нету больше нас
Мы есть бог святыни иль стихии
Главное чтоб крестик не угас
* * *
Ах в чем печаль украденная дочь
Я думаю как ночью не продаться
Я думаю как небо уволочь
С собою в гроб в костюме чужестранца
Я думаю что я немой мотив
Что ты не я и ты не мой любовник
И слез моих среди плакучих ив
Мне вырыдать придется не с половник
Я думаю что мир и мор вокруг
Лишь странный сон где друг мне только ветер
Но коль шагать теперь за этот круг
То милый вий лишь ты за всё в ответе
Шагнуть вперёд вперёд из ада прочь
С одной мечтой о теплом мирном лете
Поплачь моя украденная дочь
Ах есть ли ты на этом белом свете
Коль нет тебя что делать мне скажи
Во сколько лет придется стать собою
Где мой билет в ту пропасть где дрожит
Рука листвы под трепетной звездою
Как быть отплыть в далёкий небосвод
И напрочь это небо растолочь
Испить дождя и самых чистых вод
О будь моей украденная дочь
|
|
2022-2023-ОБ АВТОРАХ
ОБ АВТОРАХ
АКС, Ирина, Нью-Йорк. Поэт, журналист. Родилась в 1960 г. в Ленинграде. В США с 2000 г. Автор поэтических книг: «В Новом свете», 2006; «Я не умею жить всерьез», 2010. Публикации в журналах: «Дети Ра», «Побережье», «45-я параллель», «Галилея», «Слово\Word» и др.
АЛАВЕРДОВА, Лиана, Нью–Йорк. Поэт, переводчик, драматург. Родилась в Баку. Закончила исторический факультет Азербайджанского госуниверситета. Эмигрировала в 1993 году. Поэтические сборники: «Рифмы», 1997; «Эмигрантская тетрадь», 2004; «Из Баку в Бруклин», 2007. Стихи переводились на английский язык. Публикуется в альманахах, журналах и газетах США, в журнале «Знамя» и др. российских изданиях.
АМЧИСЛАВСКИЙ, Александр, поэт. (1958, Москва – 2022, Торонто.) Окончил Московский пединститут, факультет русского языка и литературы и Ленинградскую академию художеств имени
И. Е. Репина, искусствоведческий факультет. Работал учителем русского языка и литературы, художником-реставратором. В 1990-1998 гг. жил в Израиле. С 1998 – в Канаде, Торонто. Публиковался в журналах: «Новый Свет», «Нижний Новгород», «Новый журнал», «Крещатик», «Этажи», «Дружба народов», «Знамя», «Нева», «Эмигрантская Лира», «Западное Побережье», «Палисадник», «Связь времён», «Под небом единым», в Антологии «Русской рифмы», «Южное сияние» и др. Лауреат премии Эрнеста Хемингуэя журнала «Новый Свет» за сборник стихов «За тонким полотном» (изд. «Время», Москва, 2017). Лауреат премии Эрнеста Хемингуэя журнала "Новый свет " (Торонто).
АМУРСКИЙ, Виталий, Франция. Поэт, эссеист, журналист. Родился в Москве в 1944 году. Во Франции с 1973 года. Автор девяти книг и многочисленных публикаций в журналах, альманахах и сборниках России и Зарубежья.
АПРАКСИНА, Татьяна, Санта Лючия (Santa Lucia), Калифорния. Художник, поэт и писатель, главный редактор международного журнала культуры «Апраксин блюз». Род. в 1963 г. в Ленинграде. Автор книги «Калифорнийские псалмы», 2013. Публ. в «Литературной газете», журнале «Нева». Персональные выставки работ живописи в России и Европе.
БАРШАЙ, Александр, Элазар, Гуш-Эцион, Израиль. Журналист, публицист. Род. в 1941 г. в Киеве. Школу и университет окончил в городе Фрунзе (Бишкек). Работал в газетах Киргизии и Казахстана. В Израиле с 1995 года. Постоянный автор русскоязычных изданий Израиля. Автор двух публицистических книг – «Праотец Авраам любит их» и «Гибель Ямита».
БАТШЕВ, Владимир, Франкфурт-на-Майне, Германия. Поэт, сценарист, редактор журналов «Литературный европеец» и «Мосты». Родился в 1947 г. в Москве. Был одним из организаторов литературного общества СМОГ. Автор книг: «Записки тунеядца», 1994; «Подарок твой – жизнь» (Стихи), 2005 и мн. др.
БИЛЯК, Елена, Сан-Франциско. Родилась во Львове. Окончила филологический факультет Львовского университета им. Ивана Франко. Преподавала литературу, организовала театрально-дискуссионный клуб для подростков. В 1993 году переехала в Калифорнию. Работает в социальных службах города, а также обучает детей и подростков русскому языку и театральному мастерству. Стихи пишет с юности. Публикации в интернете. В 2021 г. – первые печатные публикации в сборниках «Артелен», Киев.
БЛИЗНЕЦОВА, Ина, Ирвингтон, шт. Нью–Йорк. Поэт, переводчик. Родилась в 1958 году в Оренбурге. На Западе с 1979 года. Сборники стихов: «Долина тенет», 1988; «Вид на небо», 1991; «Жизнь огня», 1995; «Solea», 1998. Публикуется в «Новом Журнале», «Интерпоэзии».
БЛИЗНЮК, Дмитрий – поэт, литератор. Живёт в Харькове, Украина. Публикации: "Знамя", "Нева", "Новая Юность", "Сибирские Огни", "Крещатик" "Радуга", "Плавучий Мост", "Невский альманах" и др. Публикации на английском: "Poet Lore", The Pinch", "Dream Catcher", "Magma" "Grub Street", "Salamander", "Willow Springs и др . Лауреат нескольких международных конкурсов. Книги стихов "Сад брошенных женщин" 2018, "Утро глухонемых" 2018, "Снегопад в стиле модерн" 2020, "Моментальное фото" 2020. Сборник стихов на английском «The Red F оrest» 2018 («Fowlpox press», Canada).
БОБЫШЕВ, Дмитрий Васильевич, Шампейн, Иллинойс. Поэт, эссеист, мемуарист, переводчик, профессор Иллинойского университета в г. Шампейн-Урбана, США. Родился в Мариуполе в 1936 году, вырос и жил в Ленинграде, участвовал в самиздате. На Западе с 1979 года. Книги стихов: «Зияния» (Париж, 1979); «Звери св. Антония» (Нью–Йорк, 1985, иллюстрации. М. Шемякина); «Полнота всего» (Санкт–Петербург, 1992); «Русские терцины и другие стихотворения» (Санкт–Петербург, 1992); «Ангелы и Силы» (Нью–Йорк, 1997); «Жар–Куст» (Париж, 2003); «Знакомства слов» (Москва, 2003); «Ода воздухоплаванию» (Москва, 2007); «Чувство огоромности» (Франкфурт-на-Майне, 2017). Автор-составитель раздела «Третья волна» в «Словаре поэтов русского зарубежья» (Санкт-Петербург, 1999). Автор литературных воспоминаний «Я здесь (человекотекст)» (Москва, 2003), «Автопортрет в лицах (человекотекст)» (Москва, 2008) и трехтомника «Человекотекст», 2014. Подборки стихов, статьи и рецензии печатались в эмигрантских и российских журналах.
БОЖКО, Игорь Антонович, Одесса, Украина. Художник-постановщик, сценарист, киноактёр, композитор. Родился в 1937 г. в Харькове. Член Национального союза художников Украины и Национального союза журналистов. По сценарию И.Божко на Одесской киностудии поставлен кинофильм «Три истории» (режиссёр Кира Муратова). Снимался как актер; в «Морском волке», в «Пустыне», отец Михаил (одна из главных ролей) в «Маленькой жизни», в трех фильмах Киры Муратовой. Автор книги прозы «Краски памяти» и стихов «Очередь», «Сухая трава».
БРИФ, Михаил, Нью-Йорк. Поэт, прозаик, эссеист. Родился в г. Херсоне, Украина Закончил ХГПИ В Нью -Йорке с 1994 года. Автор шести поэтических книг "Високосный век",1991; "Галера",2003; "Единственное небо" ,2004; Братья милосердия", 2006; "Предзимье", 2007; "Черная дыра",2019. Неоднократно публиковался в периодических изданиях и альманахах бывшего СССР, США и Европы, в журналах "Дружба народов", "Смена", "Новый журнал", «Вестник» и др.
ВОЛОВИК, Александр Михайлович (1931-2003, Израиль), поэт, писатель переводчик. Сборники стихов: «Процессия», 1997; «Приди в мой дом» (на иврите), 1979; «Словно дым в небо», 1990; «Сто стихотворений в переводе с иврита», 1991, «Райский сад», 1992; «Мост моей жизни», 1995; «Двести стихотворений», 2000.
ВОЛОДИМЕРОВА, Лариса, Амстердам. Поэт, писатель, журналист, правозащитник. Родилась в Ленинграде в 1960 году. Филолог, окончила ЛГУ. В 1992 выехала на жительство в государство Израиль. Работала ректором Института литературы, журналистики и драмы в Иерусалиме. Переехала в Голландию. Автор более десятка книг (стихи, поэмы, повести, романы, пьес).
ГАРАНИН, Дмитрий, Нью-Йорк и Баден-Баден, Германия. Родился в Москве в 1954 году. В США с 2005 года. Публикации стихов в журналах: "Крещатик", "Слово/Word", “Зарубежные задворки”, сетевых и бумажныж альманахах: “45-я параллель”, «Семь искусств», “Литературная Америка”, “Черновик”, “Золотое Руно”, “9 Муз”, "Asian Signature", Индия (англ.).
ГЕРШЕНОВИЧ, Марина, Дюсельдорф, Германия. Поэт, переводчик. Родилась в Новосибирске. Живет в Германии с 1998 года. Работала в театре-студии «Смайл» при YMCA, в Дюссельдорфе. Переводит на русский язык немецкую и английскую поэзию (Машу Калеко, Гертруду Кольмар, Редьярда Киплинга, Шела Сильверстайна и др.) Член содружества русскоязычных литераторов Германии. На стихи Марины Гершенович написано много песен. Лауреат песенного фестиваля имени Валерия Грушина в номинации «автор» 1989 года. Работы публиковались в Антологии русского поэтического перевода «Век Перевода-XXI» (Москва, издательство «Водолей») «Русский Альбион» - Англия, «Семь искусств» - Россия, в Израиле «Литературный Иерусалим», в США «Вестник» и во многих других. Изданные книги: «Разговоры на распутье» (1995), «В поисках ангела» (2002), «Книга на четверых» (2005), «Маша Калеко. Жизнь и стихи» / Перевод с немецкого (2007), «Auf der Suche nach dem Engel» / «В поисках ангела» /, переводчик: Erich Ahrndt (2021).
ГОЛКОВ, Виктор, Тель-Авив. Поэт, писатель, переводчик, литературный критик. Родился в Кишиневе в 1954 году. В Израиле с 1992 года. Публикации в журналах "22", "Алеф", "Крещатик", "Интерпоэзия" и др., в альманахах "Свет двуединый – евреи и Россия в современной поэзии", "Всемирный день поэзии". Автор более десяти книг.
ГОЛЛЕРБАХ, Сергей Львович (1923, Детское Село – 2021, Нью-Йорк). Живописец, график, эссеист, педагог. На Западе с 1942 года. Автор нескольких книг, включая: «Свет прямой и отраженный», 2003; «Нью-Йоркский блокнот», 2013. Член Американской Национальной Академии Художеств, Американского Общества Акварелистов и др. Представлен во многих музеях и галереях США и Европы.
ГОЛУБКОВ, Кирилл, поэт, журналист. В марте 2022 года переехал из Москвы в Сан-Франциско. Род. в 1966 г. в Ленинграде. Детство и отрочество провёл в Литве. Окончил Московский институт иностранных языков им. М. Тореза. Работал выпускающим редактором Главной редакции переводов Агентства печати “Новости”. С 1998 года – в PR-индустрии. Владеет английским, французским и литовским языками. Писать стихи начал в 16 лет. Некоторые из них стали авторскими песнями. Автор поэтического сборника "Потерянный рай", 2014.
ГОНЧАРОВА, Марианна (26 мая 1957 – 5 сентября 2022) – писатель, журналист, переводчик. Автор книг «Поезд в Черновцы» (Одесса), «Кенгуру в пиджаке», «Левый автобус», «Черная кошка в оранжевых листьях», «Моя веселая Англия», «Отдам осла в хорошие руки», «Этюды для левой руки», «Дракон из Перкалаба», «В ожидании конца света», «Четвертый звонок», «Дорога. Записки из Молескина», «Персеиды», Кошка Скрябин и другие», «Аргидава», «Папа, я проснулась (Изд-ва ЭКСМО, «Азбука-аттикус», АСТ. Москва.). «Будь на моей стороне…» (Саммит-книга, Киев), «Тупо в синем и в кедах. Дневник Лизы Бернадской» («Время». Москва), «Спроси его имя», «Когда Луна снимает шляпу» («Печатный двор Олега Федорова». Киев). Постоянный автор журналов «Медведь» (Москва»), «Фонтан» (Одесса), «Радуга» (Киев). Лауреат «Русской премии» (2013 г. Москва). Лауреат премии им. Исаака Бабеля (2017 г. Одесса). Лауреат премии Эрнста Хэмингуэя (2018 г. Канада). Лауреат премии им. Владимира Короленко (2019).
ГОРЯЧЕВА, Юлия Юрьевна, Москва. Журналист. Окончила факультет журналистики МГУ
им. Ломоносова и магистратуру Норвичского университета (США). Работала в журнале «Иностранная литература» и в «Независимой газете». Сотрудничает с отечественными и зарубежными изданиями. Член Союза журналистов Москвы. Автор книг по истории Русского Зарубежья: «Афон. Форт–Росс. Русское дело» (Этносфера, 2011) и «Новая Россия – Соотечественники Зарубежья: единое культурное пространство» (Этносфера, 2012).
ДУБРОВИНА, Елена, Филадельфия. Поэт, прозаик, эссеист, переводчик, литературовед. Елена Родилась в Ленинграде. Уехала из России в конце семидесятых годов. Живет в пригороде Филадельфии, США. Является автором четырнадцати книг на русском и английском языках. Составитель и переводчик антологии «Russian Poetry in Exile. 1917-1975. A Bilingual Anthology», автор сборника статей «Силуэты», а также составитель, автор вступительной статьи, комментариев и расширенного именного указателя к трехтомнику собрания сочинений Юрия Мандельштама («Юрий Мандельштам. Статьи и сочинения в 3-х томах». М: Изд-во ЮРАЙТ, 2018). В том же издательстве в 2020 г. вышла книга «Литература русской диаспоры. Пособие для ВУЗов». В 2022 году в издательстве «Русский путь» вышел 4-й том статей Ю. Мандельштама. Ее стихи, проза и литературные эссе печатаются в различных русскoязычных и англоязычных периодических изданиях. Входит в редколлегию «Нового Журнала».
ЕСЕНИН-ВОЛЬПИН, Александр Сергеевич (12 мая 1924, Ленинград, СССР – 16 марта 2016, Бостон, США) – советский и американский математик, философ, поэт, один из лидеров диссидентского и правозащитного движения, правового просвещения в диссидентских кругах, сын Сергея Есенина и поэтессы и переводчицы Надежды Вольпин. Организатор «Митинга гласности» 5 декабря 1965 года в Москве, в 1970 – 1972 гг. являлся экспертом Комитета прав человека в СССР, как политзаключённый провёл в тюрьмах, ссылке и психиатрических клиниках 6 лет. Еще в студенческие годы стал известен как поэт, неоднократно выступал публично с чтением стихов. За границей, по его желанию, были опубликованы философское эссе под названием «Свободный философский трактат» и сборник стихов «Весенний лист».
ИЛЬИНСКИЙ, Олег Павлович (1932 – 2003) – русский поэт, эссеист. Родился в семье искусствоведов (отец – П. Д. Пономарёв, сменивший в эмиграции фамилию на Ильинский). С 1944 жил с родителями в Германии, с 1949 изучал в Мюнхене философию, историю русской культуры (у Ф. Степуна) и германистику. В 1956 переселился в США. Стихи начал писать в Германии, публиковался с 1950 (журнал «Грани»). Все шесть его сборников имеют одно и то же название: «Стихи». Регулярно печатался в альманахе «Встречи». Публиковал статьи и эссе о русской литературе, в частности об эпохе романтизма и о серебряном веке. Жил в городе Ричмонд-Хилл, штат Нью-Йорк. Книги: Стихи, Frankf./M., 1960, Стихи. Книга вторая, München, 1962, Стихи, книга третья, там же, 1966, Стихи. Книга четвёртая, Madrid, 1976, Стихи. Книга пятая, New York, 1981. Диссертация: «Некоторые проблемы русского романтизма. Опыт исследования на материале прозы В. Ф. Одоевского» (Нью-Йоркский университет, 1970)
КАГАН, Виктор, Германия. Врач и психолог, докт. мед. наук, PhD. Автор более 30 книг, лауреат Национальной премии «Золотая Психея» за книгу «Смыслы психотерапии» (2018). Стихи, проза, переводы, эссе, литературная критика публикуются в российских и зарубежных бумажных и электронных изданиях. Автор 11 поэтических книг. Дипломант Международного Литературного Волошинского конкурса (2005, 2008), лауреат литературной премии «Серебряный век» (по результатам книжной ярмарки non-fiction, 2009).
КАНТ, Ирина, г. Индепенденс, штат Миссури. Поэт, переводчик, литературный исследователь. На Западе с 1991 г. Автор нескольких поэтических сборников. Соавтор нескольких книг. Переводчик поэзии начала 17 века "Salve Deus Rex Iudæorum" Эмилии Лэньер. Член Шекспировского Оксфордского Содружества (США). Опубликовала 1-й том монографии "Эстафета Фениксов", посвященной вопросу авторства произведений Шекспира. Публикации стихотворений в периодических изданиях России, Украины и США.
КАЦОВ, Геннадий, Нью-Йорк. Поэт, писатель, журналист, теле– и радиоведущий. Родился в 1956 г. в Евпатории. Жил в Москве. В 80-х был одним из организаторов московского клуба «Поэзия» и участником московской литературной группы «Эпсилон-салон». С 1989 г. живет в США. Вел передачи по культуре в программе «Поверх барьеров» на радио «Свобода». С 2010 г. – владелец и гл. редактор портала RUNYweb.com Автор восьми книг, среди которых: «Игры мимики и жеста», «Притяжение Дзэн», «Словосфера», «Меж потолком и полом». Публикации в журналах: «Знамя», «Новый Журнал», «Интерпоэзия», «Крещатик», «Дети Ра» и др.
КОЗЛОВ, Павел, Москва – шт. Колорадо, США. Родился в Москве. Учился на факультете журналистики МГУ. Был артистом балета Музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко. Работал балетмейстером в Colorado Ballet, США. Автор книг: «Роман для Абрамовича», «В срок яблоко спадает спелое», «Раздвигая руками дым», «Кавалер умученных Жизелей», «Реинкарнация», «Сто тысяч рашпилей по нервам» поэтических сборников «По Мясницкой по улице Кирова», «Не клевещи, злодей отъявленный, что мы без радости живём» и др.
КОСМАН, Нина, Нью-Йорк. Родилась в Москве. Поэт, прозаик, драматург, художник, скульптор, переводчик. Сборники стихов: «Перебои» (Москва, 1990), «По правую руку сна» (Филадельфия, 1998). Книги на английском: «Behind the borders» (Harper Collins, 1994, 1996), «Gods and mortals» ( Oxford University Press, 2001), роман «Queen of the Jews» (Philistine Press, 2016).Стихи, рассказы и переводы публиковались в США, Канаде, Испании, Голландии и Японии. Пьесы ставились в театрах Нью-Йорка. Переводы на англ. стихов Марины Цветаевой – в двух книгах «In the Inmost Hour of the Soul» и «Poem of the End».
КРЕЙД, Вадим Прокопьевич, Айова Сити. Поэт, историк литературы, переводчик, профессор–славист. Родился в 1936 г. в Нерчинске. На Западе с 1973. Окончил Ленинградский и Мичиганский университеты. Докторская степень по русской литературе в 1983. Преподавал в Калифорнийском, Гарвардском университетах и университете Айовы. Главный редактор «Нового журнала» (1994–2005). Автор и составитель более 40 книг о Серебряном веке и эмигрантской литературе: «О русском стихе», антология «Вернуться в Россию – стихами», 1995; «Русская поэзия Китая», 2001 и многих других. Справочник «Словарь поэтов русского зарубежья», 1999. Сборники стихов: «Восьмигранник», 1986; «Зеленое окно», 1987; «Квартал за поворотом», 1991; «Единорог», 1993.
ЛЕВИНЗОН, Рина (1939, Москва – 2022, Иерусалим). Поэт, прозаик, переводчик, педагог. В Израиле с 1976 г. Сб. стихов: «Путешествие», 1971; «Прилетай, воробушек» (стихи для детей),1974; «Два портрета», 1977; «Ветка яблони, ветка сирени», 1986; «Колыбельная отцу», 1993; «Этот сон золотой», 1996; «Седьмая свеча», 2000; «Два города – одна любовь», 2008 и др.
ЛИТИНСКАЯ, Елена, Нью-Йорк. Поэт, писатель, переводчик. Родилась в Москве. Окончила
МГУ. В США с 1979. Автор книг стихов и прозы: «Монолог последнего снега»,1992; «В поисках
себя», 2002; «На канале», 2008; «Сквозь временную отдаленность», 2011. Публикации в
периодических изданиях Москвы, Нью-Йорка, Бостона и Филадельфии. Основатель и Президент Бруклинского клуба русских поэтов, а также вице-президент общества ОРЛИТА.
МАЗЕЛЬ, Михаил, Нью-Йорк. Родился в Москве в апреле 1967 года. Пишет – с 1987 года. Окончил математическую школу и технический ВУЗ. Работал в НИИ. Поэт, сказочник, фотограф, иллюстратор, дизайнер книг и веб–проектов. На стихи – написано более ста песен. Профессионально занимается фотографией с 2002–го года. В середине 90–х внезапно перестал ходить, пользуется инвалидным креслом и поэтому в 1997 году года семья переехала в США. Вице–президент Клуба Русских Писателей Нью–Йорка. Автор более десяти книг
стихов и прозы. Участник девяти фотовыставок. Ведет и пропагандирует активный образ жизни инвалидов–колясочников.
МАШИНСКАЯ, Ирина – автор тринадцати книг стихов, эссе и переводов, в том числе, The Naked World (2022) и Giornata (2022). Редактор литературного проекта StoSvet / Cardinal Points (США), соредактор, с Р.Чандлером и Б. Дралюком, англоязычной антологии русской поэзии The Penguin Book of Russian Poetry (Penguin Classics, 2015). С 1991 живет в США.
МАШНОВА, Мила, Харьков, Украина. Поэт, культуртрегер. Автор сборников стихотворений «Неона» (2003, Украина), «Синдром Адели» (2016, Германия, Канада, Украина), "Tabula incognita" (2019, Украина), "Чернолуние" (2019, Украина), «Идефикс» (2021, Украина). Публиковалась в журналах: «День и ночь», «Плавучий мост», «Зарубежные задворки», «Квадрига Аполлона» и др.
МЕЖИРОВА, Зоя, Москва и Иссакуа, шт. Вашингтон. Поэт, историк–искусствовед, журналист. Родилась в Москве. Окончила искусствоведческое отделение МГУ. Дочь поэта Александра Межирова. Автор трех поэтических сборников. Публикации в журналах: «Новый мир», «Знамя», «Арион», «Юность», «Новый журнал» и др.
МЕЛОДЬЕВ, Мартин, Маунтин-Вью (Mountain View), Калифорния. Родился в Новосибирске в 1953 г. Окончил Новосибирский государственный университет. В США с 1989 г. Автор поэтических сборников: «Шлюз» (1998), «Как по нотам» (2018), «Я не люблю Владимирскую Русь» (2020) и др. Публикации в журналах «День и ночь», «Интерпоэзия», альманахах и антологиях Новосибирска, Нью-Йорка, Сан-Хосе и др.
МЕЛЬНИК, Александр, Льеж, Бельгия. Поэт, прозаик, эссеист, культуртрегер. Родился в 1961 г. в Молдавии. Окончил Московский институт геодезии, аэрофотосъёмки и картографии. 18 лет прожил в Забайкалье, в Улан-Удэ (картографирование дна Байкала, геодезические работы, космическая география, бизнес). С 2000 г. проживает в Бельгии. Доктор наук (география, университет Льежа). Президент ассоциации «Эмигрантская лира» (одноимённые фестиваль, журнал, интернет-конкурс, выездные поэтические вечера в разных странах и др.). Дважды (в 2014 и 2017 гг.) входил в шорт-лист специального приза и диплома «Русской премии» «За вклад в развитие и сбережение традиций русской культуры за пределами Российской Федерации». Автор нескольких книг поэзии и прозы.
МИНИН, Евгений, Иерусалим. (Род. 1949, Невель, Псковской обл.) Поэт, пародист, издатель. Автор тринадцати поэтических сборников и книги прозы. Член Русского ПЕН–центра. Главный редактор журнала «Литературный Иерусалим». Многочисленные публикации в литературных журналах и периодических изданиях Израиля и России. Лауреат Третьего поэтического фестиваля памяти Поэта – Израиль, а также премии журнала «Флорида» и премии Литературной газеты «Золотой теленок».
МИНКИН, Олег Гаврилович, поэт, переводчик. Родился в 1952 году в деревне Чернявка Хотимского района Могилевской области. После окончания Бобруйской школы-интерната № 1 (1969) поступил в Московский энергетический институт. Через два года перевелся в Московский институт инженеров сельскохозяйственного производства (окончил в 1975 г.). Работал мастером на строительстве электроподстанции в Бурятии (г. Улан-Удэ), инженером-электриком на нефтеперекачивающую станцию нефтепровода «Дружба» (г. Новополоцк), инженером-наладчиком в системе «Галовтранснафта» (г. Гомель), инженером технадзора на нефтепроводах севере Тюменской области (г. Ноябрьск). Член СБП с 1988 года. Издавал газету «Рунь». Начал выступать в республиканской печати со стихами в 1980 г. (газеты «Гомельская правда», «Литература и искусство»). Автор ряда книг поэзии, прозы, а также детских книг. Перевел стихи Ц.Норвида, Б.Лесьмяна, Л. Стаффу, П.Грабовскага. Живет в Вильнюсе.
МИХАЛЕВИЧ-КАПЛАН, Игорь Михайлович – поэт, прозаик, переводчик, издатель, культуролог. Родился в городе Мары, Туркменистан (1943). Вырос во Львове, Украина. Окончил факультет журналистики Львовского полиграфического института. В 1979 эмигрировал в США, Филадельфия. Ныне живёт в Нью-Йорке. Главный редактор литературного издательства "Побережье". Издал семь книг прозы и поэзии, в том числе книгу на английском языке": «Reflected Days», 2000 и трёхтомник избранных произведений. Издавался в антологиях и коллективных сборниках: "Строфы века-II. Мировая поэзия в русских переводах ХХ века", Москва, 1998; "Библейские мотивы в русской лирике ХХ века", Киев, 2005, "Современные русские поэты", Москва, 2006, "Антология русско-еврейской литературы двух столетий (1801-2001)", на английском языке, Лондон – Нью-Йорк, 2007-2008, "A Journal of Russian Thought" (Калифорния), 2009, "Украина. Русская поэзия. ХХ век", Киев, 2008, "100 лет Русской Зарубежной поэзии", Франкфурт-на-Майне, Германия, 2017 и т.д. Печатается в литературных журналах, сборниках и альманахах России, Украины, Англии, США, Китая, Дании, Канады, Германии, Израиля и др. Произведения публиковались: "Российская эмиграция: прошлое и современность", Российская Академия Наук (РАН), Москва, "Нева", Санкт-Петербург, "Радуга", Киев, "Петрополь", Санкт-Петербург, "Новый журнал", Нью-Йорк, "Философские науки", РАН, Москва; "Вестник Российского философского общества" РАН, Москва; "Семь дней", Тель-Авив, "Рубеж", Владивосток, "Связь времён", Калифорния и многих других. Член редколлегий альманаха "Встречи" (2000-2007), Филадельфия; "Связь времён" (с 2011), Сан-Хосе, Калифорния; "Украина. Русская поэзия. ХХ век", Киев; журнал литературы и искусства «Слово/Word», Нью-Йорк. Составитель многих антологий, в том числе "На Побережье. Рассказы писателей русского Зарубежья", Бостон. Статьи по культуре, литературе и искусству, критические статьи и рецензии в многочисленных "толстых" журналах и сборниках.
МОЛОДИД, Влад, Киев. Юрист. Блогер. Пишет стихи. Создатель благотворительного фонда «Заряди Україну».
НЕМИРОВСКИЙ, Александр, Вудсайд (Woodside), Калифорния. Родился в Москве. На Западе с 1990 г. Автор сб. стихов: «Без читателя», 1996; «Уравнение разлома», 2009; «Система отсчета», 2012; «На втором круге», 2014. Публикуется в журналах «Терра-Нова», «Апраксин блюз», «Новый Журнал», «Чайка» и др., в альманахах США, Франции и Финляндии. Член СП Петербурга, иностранное отделение.
ОБОЛЕНСКАЯ-ФЛАМ, Людмила Сергеевна (урождённая Чернова; род. 1931, Рига) – русский публицист, живет во Флориде, США. Внучка литератора и правоведа Петра Якоби, праправнучка академика Бориса Якоби. В 1944 году вместе с семьёй оказалась в Германии. После Второй мировой войны окончила гимназию в Мюнхене, вступила в Народно-трудовой союз. Жила в Касабланке, Лондоне, Париже, работала в европейской редакции радиостанции «Голос Америки», затем с 1975 года работала в центральном офисе радиостанции в Нью-Йорке. Проработала на радио около 40 лет, пройдя путь от диктора до начальника отдела. Автор биографической книги о деятельнице французского Сопротивления Вере Оболенской «Вики; княгиня Вера Оболенская» (1996, переиздание 2005), сборника очерков «Судьбы поколения 1920 – 1930-х годов в эмиграции», многочисленных статей в газетах «Русская мысль» (Париж) и «Русская жизнь» (Сан-Франциско), «Новом журнале» (Нью-Йорк) и других изданиях.
ОРЛОВА, Наталья. Родилась в Поволжье, в г. Кинель-Черкассы. Окончила Литературный институт им. А.М.Горького в семинаре Е.М.Винокурова. Автор трех поэтических сборников. Переводчик поэзии стран Востока, автор статей о поэзии Серебряного века. Составитель нескольких хрестоматий для средней школы. Была редактором многих книг. Публикации в журналах: "Юность", "Новый мир", "Знамя", "Континент" и др.
ПРОБШТЕЙН, Ян Эмильевич (р. 1953) – поэт, переводчик поэзии, литературовед, канд. фил. наук, доктор литературоведения (Ph. D.), профессор кафедры английского языка и литературы (Touro College, New York). Как переводчик печатался в бывшем СССР с 1980 г., но как поэт впервые был опубликован в «Континенте» стараниями Натальи Горбаневской. Составитель, редактор, автор предисловия, комментариев и один из ведущих переводчиков книги "Стихотворения и избранные Cantos" Эзры Паунда (1 т., СПб, Владимир Даль, 2003) «Стихотворения и поэмы» Томаса Стернза Элиота (М., АСТ, 2013), «Полное собрание пьес и стихотворений Т. С. Элиота» (СПб.–Москва: Азбука-Иностранка, 2019), «Испытание знака», Избранные эссе и стихотворения Чарльза Бернстина (М.: Русский Гулливер, 2020). Участвовал в издании «Собрания стихотворений» Дилана Томаса (М.: Рудомино, 2015), автор 12 книг стихов и нескольких книг эссе и литературоведческих исследований на русском и английском языках. На русский переводил с английского, испанского, итальянского, польского, белорусского, латышского, эстонского, и с русского на английский. В дальнейшем стихи, переводы, эссе и статьи печатались также в журналах «Новое литературное обозрение», «Иностранная литература», «Новый мир», «Крещатик», «Новая юность», «Prosodia», «Филологические науки», «Литература двух Америк», «Арион», «Плавучий мост», «Квадрига Аполлона», «Гвидеон», «Поэзия», «Новый Журнал», «Континент», «Стрелец», «Время и Мы», «Семь искусств», в электронных изданиях «Лиterraтура», Textonly, «Либеральная миссия», Gefter.ru, Textura.by, «Облака», «Сетевая словесность», в альманахах «Новая кожа», «Зарубежная Россия», «Связь времен» и в других периодических изданиях. На английском в Atlanta Review, The International Literary Quarterly, Brooklyn Rail: In Translation, Jacket–2, Four Centuries of Russian Poetry in Translation, Ugly Duckling Presse, and International Poetry Review, Salonika, Spring, a journal of E.E. Cummings Society, Calliope, CrazyHorse, Rhino, Sibilla, The McNeese Review, Metamorphosis, and some others as well as in Dialogism and Lyric Self–Fashioning, a collection of essays. Jacob Blevins, editor. Selinsgrove: Susquehanna UP, 2008. 180–260. An Anthology of Jewish-Russian Literature, 1801–2001: Two Centuries of a Dual Identity, 2 vols. Maxim D. Shrayer, editor. Armonk, NY: M E Sharpe, 2007, vol.2., and in the book Vita Nuova (Philadelphia: R.E. M. Press, 1992). Монография на русском «Одухотворенная земля». Книга о русской поэзии (М.: Аграф, 2014) и на английском The River of Time: Time–Space, Language and History in Avant–Garde, Modernist, and Contemporary Poetry. Boston: Academic Studies Press, 2017. Всего около 500 публикаций. https://www.academicstudiespress.com/jewsofrussiaeasterneurope/the–river–of–time?rq=The%20River%20of%20Time
РЕЗНИК, Наталья, Боулдер, Колорадо. Поэт, прозаик, переводчик. Родилась в Ленинграде. Окончила Ленинградский Политехнический институт. В США с 1994 года. Печатается в журналах "Новая Юность", "Интерпоэзия", “Дружба народов”, "Студия", "Чайка", "Нева", в поэтических альманахах и сетевых изданиях.
РЕЗНИК, Раиса, Сан-Хосе, Калифорния. Поэт, редактор альманаха «Связь времен». Родилась в 1948 г. в Одессе. Жила и училась в Винницкой области. Окончила Винницкий пединститут. Преподавала англ. язык в Украине и в Молдавии. На Западе с 1994 г. Сб. стихов: «На грани» (на русском и англ.), 1997; «О главном и вечном» (поэтическое переложение еврейских пословиц), 1997; «Точка опоры», 1999. Публ. в журнале «Урал», в антологии «100 дет русской зарубежной поэзии», в альманахах «Встречи», «Побережье», «День поэзии».
РЫЖИХ, Никита Анатольевич, Новая Каховка, Украина Родился в Новой Каховке. Публиковался в журналах «Голос эпохи», «Белая скала», «Дзвін», «Топос», «Фабрика литературы», «Вторник», «Полутона», «Речпорт».
САПИР, Ирина, Израиль, Холон. Родилась в Одессе в 1972 г. Эмигрировала в Израиль в 1991 г. Окончила Тель-Авивский университет. Публикации в многочисленных альманахах и поэтических сборниках: Свиток 34 Израиль 2019, 19; Атланта США 2017; Понедельник Израиль 2018,19,20,22; Золотая Коллекция 21 век Германия 2019; Влтава Прага 2019; Новые Пилигримы Германия 2020, Ассоль Прага 2022 и др. Автор сборников: «Пушистый мир» – стихотворения для детей, «Я родилась осенним утром» – лирический сборник.Финалист, лауреат международных литературных конкурсов: «Русский стиль – МГП», «Редкая птица – Днепр», «Славянские традиции – Прага», «Поэт года – СРП», «Эмигрантская лира – Бельгия», «Арфа Давида – Израиль», и др.
СИКОРСКАЯ Елена, Киев Украина. С марта 2022 года проживает в Сан-Франциско, Калифорния. Актриса, драматург. Родилась в Киеве. Окончила Киевский институт театра и кино им. Карпенко-Карого, актерский факультет. С начала актерской деятельности (1984 г.) сыграла в столичных театрах Украины более двадцати пяти ролей, а также снялась в 26-ти картинах. Последние десять лет большую часть творческой деятельности посвятила работе в кино и преподаванию актерского мастерства. Лауреат международных театральных фестивалей (Эдинбург, Каир, Москва, Белград.). Подготовлена к публикации книга стихов.
СЛИВКИН, Евгений, шт. Вирджиния, США. Родился в 1955 г. в Ленинграде. Получил диплом инженера. Окончил Литературный институт им. Горького. В 1993 г. переехал в США, защитил докторскую диссертацию по русской литературе (Ph.D.), преподаёт на кафедре современных и классических литератур Вирджинского политехнического института. Поэт и исследователь русской литературы XIX и XX вв. Стихи публикуются в журналах «Новый мир» и «Звезда». Автор шести поэтических книг. Лауреат премии журнала «Звезда» за 2021 г.
СПИВАК, Аркадий Леонидович, Израиль, Реховот. Поэт, писатель, эссеист. Родился в 1941 г. в Саратовской обл., в эвакуации. Окончил Днепропетровский металлургический институт. В Израиле с 1994 года. Автор книг прозы и стихов: " Отпуск камикадзе", 2010.; "Цветы первым рейсом", 2010; "Рассказы и эссе", 2010; "Стихи честнее, чем поэты", 2007; "К осени", 2013. Публикации в альманахах и периодических изданиях Израиля, в Фейсбуке.
ТВЕРСКАЯ, Елена, Сан–Хосе, Калифорния. Родилась в Москве. С 1990 года живет в США. Автор трех поэтических книг: «Еврейская елка» (совместно с Ириной Гольцовой) (Иерусалим–Москва, 2005), «Расширение пространства» («Водолей», Москва, 2007). «И вся любовь» (Litera Publishing New York, 2019). Печаталась в журналах «Крещатик», «Новый берег», «Интерпоэзия». «Артикль». Автор двух книг стихов для детей. Переводы из Уистена Хью Одена вошли в антологии «Век перевода» и «Семь веков английской поэзии», под ред. Евгения Витковского.
ФАБРИКАНТ, Борис, Лондон. Родился 9 апреля 1947 года во Львове, окончил политехнический институт. Член Союза российских писателей. Публикации в изданиях «Крещатик», «Новый журнал», «Интерпоэзия», «Литеrrатура», «Литоскоп», «Этажи», «Эмигрантская лира», «Литературный европеец» и др. Автор книг «Стихотворения», «Сгоревший сад», «Крылья напрокат».
ФЕТ, Виктор, Хантингтон, Западная Виргиния. Поэт, биолoг. Родился в Кривом Роге. Эмигрировал в США в 1988 году. Книги: «Под стеклом», 2000; «Многое неясно», 2004; «Отблеск», 2008. Публикации в журналах: «Новый Журнал», «Литературный европеец» (Германия); в альманахах: «Встречи» и «Побережье» (США) и др.
ФРАШ, Берта, Йена, Германия. Поэт, литературный критик. Родилась в 1950 г. в Киеве. Живет в Германии с 1992 г. Автор книг: «Мои мосты», 2001; «Осенние слова», 2008; «Предчувствие зимы», 2017. Ведет рубрику «Новые книги» в журнале «Литературный европеец».
ФУРМАН, Рудольф, Нью-Йорк. Поэт. В США с 1998 года. С 2006 года редактор-дизайнер «Нового журнала». Автор шести книг стихов: «Времена жизни или древо души», 1994;
«Парижские мотивы», 1997; «Два знака жизни», 2000; «И этот век не мой», 2004; «Человек дождя», 2008; «После перевала», 2013. Публикации в альманахе «Встречи», в журналах «Новый
Журнал», «Слово\Word», (Нью-Йорк), «Мосты» и «Литературный европеец» (Франкфурт-на-Майне), «Нева» (Петербург), и мн. др.
ХАИТ, Валерий Исаакович, Одесса. Прозаик, поэт, эссеист, редактор, исследователь одесского литературного юмора. Капитан легендарной сборной команды КВН Одессы (1966 – 1971). Руководитель одесских команд-чемпионов КВН 1972 и 1987 г.г. Один из основателей одесской ЮМОРИНЫ – 1972 год. Лауреат премии Российской академии юмора «Золотой Остап» (2006). Автор книг лирических стихов и прозы – тома эссе и воспоминаний «Книга читателя» (Одесса, «Зодиак», 2009), а также ряда юмористических сборников. В 2021-22 гг вместе с киевским издательством «Радуга» осуществил проект «Семь книг Валерия Хаита». Составитель нескольких томов, посвящённых истории одесского юмора (Изд. ЭКСМО (Москва). Инициатор и редактор литературного проекта «Книги Марианны Гончаровой» – 20 книг. Автор идеи международного сбора средств и координатор установки в Одессе памятника И. Э. Бабелю (Памятник открыт 4 сент. 2011 г.) Инициатор учреждения Одесской международной литературной премии имени Исаака Бабеля (Премия существует с 2017.) Главный редактор Одесского юмористического журнала «Фонтан». Вице-президент Всемирного клуба одесситов.
ХАНАН, Владимир, Иерусалим. Поэт, прозаик. Род. 9 мая 1945 г. в Ереване.Жил В Санкт-Петербурге и Царском Селе. Репатриировался в Израиль в 1996 г. Автор поэтических книг: «Однодневный гость» (2001), «Осенние мотивы Столицы и Провинций» (2007), «Возвращение» (2010) и двух книг прозы. Публиковался в США, Англии, Франции, ФРГ, Австрии, Литве, Израиле, России.
ХВИЛОВСКИЙ, Эдуард, Нью-Йорк. Родился в Одессе в 1946 году. Окончил филологический факультет университета. Работал в школе, в Мэрси колледже, сотрудничал в газете. Автор трех поэтических сборников. Публикации в журналах «День и ночь», «Новая Юность», «Новый журнал», «Стосвет», «Времена», «Слово», «45-я параллель».
ЦЕЙТЛИН, Евсей – эссеист, прозаик, литературовед, критик, культуролог, редактор.
Родился в Омске в 1948 г. Окончил факультет журналистики Уральского университета (1969), Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А.М. Горького (1989). Кандидат филологических наук (1978), доцент (1980). Преподавал историю русской литературы и культуры в вузах. Дважды эмигрировал: в 1990 – в Литву, в 1996 – в США Автор эссе, литературно-критических статей, монографий, рассказов и повестей о людях искусства. Автор множества книг: «Перечитывая молчание. Из дневников этих лет» (С.-Петербург, «Алетейя», 2020; на укр. – Киев, “Каяла”, 2020), «Писатель на дорогах Исхода. Откуда и куда?» (С.-Петербург, «Алетейя», 2020), «Одинокие среди идущих. Из дневников этих лет» (С-Пб, «Алетейя», 2013), «Cнег в субботу» (Таганрог, Нюанс», 2012), «Послевкусие сна» (Чикаго, «Insignificant Books», 2012 и мн. др. Книги переведены на немецкий, испанский, английский, литовский, украинский языки. Редактор публицистического и литературно-художественного ежемесячника «Шалом» (Чикаго).
ЧАЙКОВСКАЯ, Ирина, Роквилл, шт. Мэриленд. Писатель, драматург, критик. Родилась в Москве. На Западе с 1992 г. С 2000 г. живет в США. Редактор и автор сетевого журнала «Чайка». Печатается в журналах: «Новый журнал», «Нева», «Звезда», «Знамя», «Октябрь» и др.
ШЕРБ, Михаэль, Дортмунд, Германия. Род. в Одессе. На Западе с 1994 г. Окончил Дортмундский технический университет. Автор поэтического сборника «Река». Публиковался в журналах «Крещатик», «Интерпоэзия», альманахе «Побережье». Победитель поэтического фестиваля «Эмигрантская лира» 2013 года.
ШТИВЕЛЬМАН, Вита, Торонто, Канада. Поэтесса, переводчик, эссеист, основатель и руководитель EtCetera – клуба физиков и лириков. Родилась в Черновцах, выросла в Казани, с 1990 жила в Израиле, с 1999 живёт в Канаде. Окончила Казанский университет и Израильский Технион. Автор двух книг. Публиковалась в журналах и альманахах Канады, США и Европы.
ЯРОВОЙ, Сергей, Филадельфия. Поэт, ученый, переводчик. По профессии биохимик и молекулярный биолог. В США получил второе образование и защитил диссертацию магистра в области буддийской медитации. Родился в 1964 г. в Коммунарске, Украина. Окончил Донецкий университет. Защитил диссертацию в Институте биоорганической химии Российской Академии Наук. Жил в Москве. Выехал на Запад в 1994 г. Работал во Франции, затем переехал в США. Занимается научными исследованиями в Пенсильванском университете. Публикуется в зарубежных, российских и украинских литературных изданиях. Автор четырех поэтических сборников.
|
|
2024-2025-Бахыт КЕНЖЕЕВ
Бахыт КЕНЖЕЕВ
СТИХИ
/
2 августа 1950 – 26 июня 2024
* * *
Говорят, что время – река. Тогда человек – ручей,
что уходит внезапно под почву – и нет его.
Остаются сущие мелочи, вроде ключей
запропастившихся, не говоря уж о
изгрызенной трубке, очках, разговорах о воскреше-
нии Лазаря (квалифицирующемся, как бред,
нарушающий все законы физики). По чужой душе
без фонаря не побродишь, а фонаря-то и нет.
Говорят, что носивший музыку на руках
и губивший её, как заурядный псих,
несомненно, будет низвергнут в геенну, как
соблазнивший кого-то из малых сих.
А ещё говорят, что смерть – это великий взрыв.
Ничего подобного. Или я ошибаюсь, и
второпях ночную молитву проговорив,
даже грешник становится равен своей любви?
За колючей проволокой земной тюрьмы,
за поминальным столом с безносою, в многотрудный час
подземельных скорбей, без ушедших мы
кое-как выживаем – но как же они без нас?
* * *
оправданный за недостатком улик
свинца или соли
апрель обнимающий солнечный блик
выходит на волю
ныряет подтянут и рыжебород
с неправдою в ссоре
в разверстую пропасть тюремных ворот
как в черное море
счастливец мой редкий не плачь не болей
могли б и повесить
а так полагается восемь рублей
а может, и десять
блажен пострадавший за честь без вины
которому в миске
вернули работу рубаху штаны
и место прописки
* * *
Не то что стал он неживой,
но опустившийся и серый.
Брусчатка поросла травой,
витрины – бедною фанерой
забиты. С мартовских календ
исходит город полым эхом,
и жизнерадостный студент
давно в провинцию уехал.
Ах, на миру и смерть красна,
мы в книге бытия читаем,
но что же делать нам, жена,
когда он стал необитаем?
И там, где град стоял и храм,
рыдает жрица молодая
почти вслепую по ночам
в смешном наморднике блуждая.
Элегия седьмая
Л.С.
Все кажется – вернусь, и станет все, как было,
на Малой Бронной, где теперь сугроб
(как я тебя любил, как ты меня любила!),
аптека и кофейня. Жизнь взахлёб.
И будет нам тепло среди зимы косматой:
подпольный Галич с плёнки запоет,
и кухню полутемную зальет
люминесцентный свет продолговатый.
Любил-то я тебя, а был влюблен в одну,
другую, третью, и сердился, право,
когда ты выговаривала: ну,
ты, мальчик мой, неправ, а впрочем, слава
Создателю: он сам – творенья часть,
то сдвинет ось земли, то сам себе дивится,
то посылает всякой мрази власть,
то глупость – юношам, то молодость – девицам.
Кончается благословенный век мой.
Ты умерла, (а я не поумнел),
но все смеешься, пепел сигаретный,
как бы профессор с тонких пальцев – мел,
отряхивая в оранжевое блюдце.
Нет, не вернусь. Ушедшим не проснуться,
лишь Патриаршие сверкают инеем,
и небо черное, и светло-синее
* * *
Во времени, как говорится, оном,
не в павловопосадском ли платке
та барышня – с обгрызенным батоном
и веточкой мимозы? Налегке
стартуем, а потом земным жилищем
томимся, рвёмся к свету, бла-бла-бла,
и в темноте любительские ищем
дагеротипы в ящике стола.
ФЭД-2. Затвор. Щелчок. Под диафрагмой
вдруг холодок. О чём же я забыл?
Да обо всём. Не обижайся, враг мой,
прошедшее – я так тебя любил.
Ты, чёрно-белое, как бедный сон, как беглый
военнопленный времени – адьё.
Проворная весна растопит снег мой.
и усмехнётся. Что там у неё –
буханка чёрного, лиловые отметки,
недетский город, счастьем знаменит
простуженным, где переулок ветхий
кривоколенной чашечкой звенит?
* * *
Возвращаясь с поминок, верней, с похорон,
подбираешь к ним рифму (допустим, харон,
ахеронт, или крылья вороньи),
обернешься и ахнешь: голы тополя.
Как кружится над ними сухая земля,
как сгущается потусторонний
холодок! Передернешь плечами. Вздохнешь.
Ах, как режет капусту хозяйственный нож –
тонко-тонко. Притихла? Что, грустно?
Не беда, мы еще поживем, не умрем,
не взойдем, уходя, на ахейский паром,
будем моцарта слушать, искусством
наслаждаться. Ау, тополя, для чего
превращали вы солнечный свет в вещество
деревянное? Ветр завывает,
и внезапно, что пушкинский поп от щелчка,
понимаешь, как здешняя жизнь – коротка,
а другой не бывает.
* * *
Словно тетерев, песней победной
развлекая друзей на заре,
ты обучишься, юноша бледный,
и размерам, и прочей муре,
за стаканом, в ночных разговорах
насобачишься, видит Господь,
наводить иронический шорох –
что орехи ладонью колоть,
уяснишь ремесло человечье,
и еще навостришься, строка,
обихаживать хитрою речью
неподкупную твердь языка.
Но нежданное что-то случится
за границею той чепухи,
что на гладкой журнальной странице
выдавала себя за стихи.
Что-то страшное грянет за устьем
той реки, где и смерть нипочем, –
серафим шестикрылый, допустим,
с окровавленным, ржавым мечом,
или голос заоблачный, или…
сам увидишь. В мои времена
этой мистике нас не учили –
дикой кошкой кидалась она
и корежила, чтобы ни бури,
ни любви, ни беды не искал,
испытавший на собственной шкуре
невозможного счастья оскал.
* * *
…не ищи сравнений – они мертвы,
говорит прозаик, и воду пьет,
а стихи похожи на шум листвы,
если время года не брать в расчет,
и любовь похожа на листьев плеск,
если вычесть возраст и ветра свист,
и в ночной испарине отчих мест
багровеет кровь – что кленовый лист,
и следов проселок не сохранит –
а потом не в рифму мороз скрипит,
чтобы сердце сжал ледяной магнит, –
и округа дремлет, и голос спит –
для чего ты встала в такую рань?
Никакого солнца не нужно им,
в полутьме поющим про инь и янь,
черный с белым, ветреный с золотым…
* * *
Пока наверху без обиды и гнева
закатная льется река,
и злое отечество, гиблое небо,
на запад несет облака –
мой вольнолюбивый товарищ настроит
гитару, и бронзовый звук
взовьется, исчезнет за черной горою –
что хищная птица из рук.
И схватятся в воздухе сокол и ястреб,
взыграет латунная медь,
и будет он петь офицерские астры
и страсти советские петь.
Валяй, гитарист, без унынья и фальши
бывалые вспомним слова,
мы песенку спели, а дальше? А дальше
дрожит, ни жива, ни мертва,
безумная женщина в черном платочке
в своем одиноком углу,
на зеркальце дышит, и зыбкие строчки
без музыки шепчет во мглу.
* * *
Время действия – осень. Москва.
Незапамятная синева
Так и плещется, льется, бледнеет.
Место действия – родина, где
Жизнь кругами бежит по воде
И приплыть никуда не умеет.
Содержание действия – ты.
Покупаешь в киоске цветы,
Хризантемы, а может быть, астры –
Я не вижу, мне трудно дышать.
И погода, России под стать,
Холодна, холодна и прекрасна.
Ждать троллейбуса, злиться, спешить –
Словом, быть, сокрушаться, любить –
Все, что нужно для драмы, в которой
Слезы катятся градом с лица,
Словно в горестном фильме конца
Нашей юности, сладкого вздора
О свободе. Арбатские львы,
Дымный запах опавшей листвы,
Стертой лестницы камень подвальный
И цветы на кухонном столе –
Наша жизнь в ненадежном тепле
Хороша, хороша и печальна.
Если можешь – не надо тоски.
Оборви на цветах лепестки,
наклонись к этой тверди поближе.
Там, вдогонку ночному лучу,
Никогда – я тебе прошепчу, –
Никогда я тебя не увижу.
* * *
Говори – словно боль заговаривай,
бормочи без оглядки, терпи.
Индевеет закатное зарево,
и юродивый спит на цепи.
Было солоно, ветрено, молодо.
За рекою казенный завод
крепким запахом хмеля и солода
красноглазую мглу обдает
до сих пор – но ячмень перемелется,
хмель увянет, послушай меня.
Спит святой человек, не шевелится,
несуразные страсти бубня.
Скоро, скоро лучинка отщепится
от подрубленного ствола –
дунет скороговоркой, нелепицей
в занавешенные зеркала,
холодеющий ночью анисовой,
догорающий сорной травой –
все равно говори, переписывай
розоватый узор звуковой...
* * *
Нет, не безумная ткачиха
блуждает в кипах полотна –
ко мне приходит тихо-тихо
подруга старая одна
в свечном огне, в кухонном дыме
играет пальцами худыми
свистит растительный мотив
к коленям голову склонив
я принесу вина и чая
в неузнаваемой ночи
простую гостью угощая
всем, что имеется в печи
но в город честный, город зыбкий
где алкоголик и бедняк
она уходит без улыбки
благословенья не приняв
и вслед за нею в сердце ранен
влачится по чужой земле
на тонких ножках горожанин
почти невидимый во мгле
* * *
«Сочинил бы что-нибудь, но увы –
и слова мертвы, и звуки мертвы».
Так письменник кокетничает, хитрюга,
впрочем, тут же в руки берет бутыль
открывает кильку в томате иль
режет козий сыр, а его подруга
(совершенно новая) говорит,
что всегда ценила стихи навзрыд,
скажем, мужа Лары Живаго (Отто
Ларинголога), о тщете труда
и любови. Знаете, господа,
звездный страх предутреннего полета
над цветущим Киевом – спуск, подъем,
керосинки чиним, старье берем,
в переходах подземных сладко
и прохладно, но разве ты видишь их?
Ты высоко среди живых, негустых
облаков с серебряною подкладкой,
а бутыль из беспошлинного ларька
в ней вода горька и печаль крепка –
гаснет свет – подсолнечный, тонкорунный –
об одной струне в молодой ночи,
где медсестры стонут, и спят врачи,
по притонам шляется тень Гаруна
аль-Рашида. Боже, нехорошо
отбирать подаренное (еще
неразвернутое) нечестно, даже
этот сыр и хлеб, и любовь взаймы
лишь бы их хватило до дна зимы,
до петушьего крика, до третьей стражи
* * *
Лгут пророки, мудрствуют ясновидцы,
хироманты и прочие рудознатцы.
Если кто-то будущего боится,
то они, как правило, и боятся.
Смертный!
перестань львом пустынным рыкать,
изнывая утром в тоске острожной
по грядущей ночи. Беду накликать,
рот раззявив глупый, неосторожный,
в наши дни, ей-ей, ничего не стоит,
и в иные дни, и в иные годы.
Что тебя, пришибленный, беспокоит?
Головная боль? Или огнь свободы?
Не гоняй и ты по пустому блюдцу
наливное яблочко – погляди, как,
не оглядываясь, облака несутся,
посмотри, как в дивных просторах диких,
успокоившись на высокой ноте,
словно дура-мачеха их простила,
спят, сопя, безропотные светила,
никогда не слышавшие о Гёте.
|
|
2024-2025-Ян ПРОБШТЕЙН О поэзии Бахыта КЕНЖЕЕВА
Ян ПРОБШТЕЙН
О поэзии Бахыта КЕНЖЕЕВА
Главное качество Бахыта Кенжеева — и поэта, и человека — это то, что он излучал свет. Кенжеев поэт — легкого дыхания. Кроме того, Кенжеев — чистый лирик и поэт по преимуществу элегический. Ирония и самоирония надежно ограждали его поэзию от сентиментальности, самовлюбленности, жалости к себе. Элегия — это не только размышления о жизни и смерти, это взгляд поверх, устремленный к Творцу, это взгляд сочинителя звезд: «Дар памяти еще прекрасней, чем ночь, отпущенная нам».
Он прекрасно знал русскую поэзию и впитал ее в себя. Стихи его — не просто аллюзии, но перевоссоздание и я бы даже сказал пересобирание себя и своего стиха:
Мне снилась книга Мандельштама (сновидцы, и на том стоим), спокойно, весело и прямо во сне составленная им. Листая с завистью корявой написанное им во сне, я вдруг очнулся – Боже правый, на что же жаловаться мне?
Смотри – и после смерти гений, привержен горю и труду, спешит сквозь хищных отражений провидческую череду – под ним гниющие тетрадки гробов, кость времени гола, над ним в прославленном порядке текут небесные тела – звезда-печаль, звезда-тревога, погибель – чёрная дыра, любовь – прощальная сестра, и даже пагуба – от Бога…
Это взгляд по ту сторону смерти, когда «даже пагуба – от Бога», приобщение к бессмертию.
Это еще и его собственный — Кенжеева— гамбургский счет.
Неоднократно он обращался — возвращался к поэзии Арсения Тарковского в элегии «Памяти Арсения Тарковского» и в совсем недавнем — отстраненно ироничном
* * *
ах арсений свет осенний голубиной почты взмах
ой вы сени мои сени мебель новая в домах
где закат свинцом окован и за окнами как встарь
бродит с вервием пеньковым государев золотарь
ухмыляясь не случайно он в гороховом плаще
в балаклаве made in China легендарен вообще
встречных радует обычных ест крольчатин и свинин
не язычник не опричник просто добрый гражданин
но когда он за трудами не мешай ему не тронь
претворять живое пламя в очистительный огонь
было слово стало дело хладным телом на снегу
позвонки ломая смело обречённому врагу
Нередко он как бы удваивал строку, увеличивая размер и за счет этого добавлял внутренние рифмы: «осенний-сени», как в первой строке (и сразу же возникает как эхо перекличка с песней «Ах вы сени, мои сени»), либо, как последней строке «пламя — трудами» —в этой рифме уже дышит «почва и судьба», когда слово становится делом. Стихи Бахыта Кенжеева, по преимуществу написанные в традиционных размерах (хотя в последние годы он экспериментировал с верлибром), сочетают в себе все стили — высокий и низкий, бытовой язык в сочетании с высоким штилем:
Всяк, кто близко со мной знаком,
за глаза давно говорит,
что недобрым стал старичком
жизнерадостный ферт бахыт.
Был и я золотой пострел,
по ночам в барабан стучал.
Каюсь, милые, постарел
и порядочно одичал.
Потому ли, что жизнь долга,
под конец охренел, охрип.
Разучился прощать врага,
слушать шелест осенних лип
и нести стихотворный вздор,
подпевая горлице наугад.
Неспроста от горючих гор
надвигается мор и глад.
Неужель наше дело швах?
Голосить уже ни к чему.
Лишь под пеплом помпейский Вакх
выцветает в пустом дому.
Ироничный взгляд на мир был бы неполным, а возможно, и не вполне искренним без самоиронии, а для сатиры были стихи Ремонта Приборова. В последней книге «На долгом ящике Пандоры», изданной посмертно, Ремонт Приборов сливается с Бахытом Кенжеевым, а ирония становится сарказмом:
Когда мы с любимым прощались под водку
И он обнимался со мной,
Я скромно просила прислать сковородку,
А может быть, миксер ручной.
Как он целовал мою верхнюю губку,
Шепча расставанья слова…
И вдруг, наконец, мне пришла мясорубка!
Стою ни жива, ни мертва.
Немецкая! Дивная! Не из Китая!
Красотка! Две тысячи ватт!
Любуюсь, смеюсь, и тихонько мечтаю
Как милый вернется назад.
Не вечно играют военные марши,
С победою будем опять!
Теперь никогда магазинного фарша
Не стану уже покупать.
Так будь же бесстрашен, отважен и меток!
Держи несгибаемый строй!
А я настоящих домашних котлеток
Нажарю тебе, мой герой.
И только в стихах памяти ближайшего друга Алексея Цветкова боль обнажается, но и усмиряется мудрой иронией, согретой любовью.
* * *
мне снилось, что ты не умер, а отчалил в несусветную глушь
галлию, месопотамию, или в еще немодный тибет,
где знай пляшут вокруг костров толпы заблудших душ
но отсутствуют канализация и интернет
наш хронотоп (как и все иные) оказался в сущности лохотрон
исподтишка взяли нас в гребаный оборот
молодой нерон оседлал осклабясь имперский трон
и сорокинской нормой откармливает народ
а у тебя теперь в корешах царь давыд
тоже пройдоха но часто шепчет «налей!»
ты с ним поешь должно быть имея ангельский вид
позабыв древесную шерсть и строительных журавлей
Хочется верить, что Цветков и Кенжеев пьют божественный нектар и гуляют в полях Элизия.
Нью-Йорк, 10 ноября 2025
|
|
2024-2025-Наталья РЕЗНИК Последняя книга Бахыта Кенжеева
Наталья РЕЗНИК
Последняя книга Бахыта Кенжеева
Есть люди, обладающие даром слова, то есть чувствующие язык и умеющие сплетать из слов волшебную ткань. Когда в человеке подобный дар сочетается с огромной личностью, глубоким и трагическим взглядом на мир, рождается поэт. Бахыт Кенжеев обладал высшей степенью дара слова и огромным масштабом личности, такими, какие даются единицам, гениям.
Возможно, прочитай он сам все эти мои превосходные степени, поморщился бы: «Детка, слишком пафосно». Пафос был ему органически чужд. В стихах его часто бытовые подробности перерастали в экзистенциальную трагедию. Читатель читает что-то знакомое, как будто написанное не совсем всерьез, погружается в легкомысленное бытописание и сам не замечает, как поэт подводит его к краю пропасти.
Беззаботное, казалось бы, начало:
Когда твой друг хворает сильно
и угождает в лазарет
ему приносят апельсины
и много прочих вкусных ед
в углу маячит stabat mater
а гость знай в тумбочку кладёт
колбаску скумбрию в томате
инжир малиновый компот
завлекающее перечислением того, что кладет в тумбочку больной, дающее ложное ощущение безопасности, обманчивой надежды, которой живем мы, люди, наивные создания, под конец разрывает сердце столкновением с реальностью, имя которой – смерть.
не верьте медицине честной
увы бессильна и она
где стол был яств там ящик тесный
и стопка бледного вина
Способность переходить от низкого к высокому, из сиюминутного создавать вечное, пронизывает почти все стихи Бахыта, но в последнем его сборнике «На долгом ящике Пандоры» особенно ярко проявилась эта усмешка над пропастью, боль, спрятанная за улыбкой, горечь, замаскированная под веселость.
Бахыт, любивший называть себя казахом, был на самом деле русским каждой клеткой, родом из русского языка. Нападение России на Украину стало для него и личной трагедией. О российской власти и пошедших на поводу у власти, он писал, избегая пафоса, будто дурачась, но за строками вставали и ненависть, и презрение, и кровавая мясорубка войны.
Когда мы с любимым прощались под водку
И он обнимался со мной,
Я скромно просила прислать сковородку,
А может быть, миксер ручной.
Как он целовал мою верхнюю губку,
Шепча расставанья слова…
И вдруг, наконец, мне пришла мясорубка!
Стою ни жива ни мертва.
Пока Бахыт играет в игру, говоря от первого лица тупой российской жены российского же мародера, смех наш перерастает в отвращение, и сатира, направленная на обыденность убийства и грабежа, высвечивает непоправимый кошмар войны.
Чтобы майский сиреневый вечер сиреною не завыл,
чтобы не видеть на детских пилотках литеру зет,
надо бежать, следует скрыться в глубокий тыл,
вырубить радиоточку, не приобретать газет.
Одновременно тоска, и боль, приносимые войной, сливаются с тоской и болью по потерянному лучшему другу, Алексею Цветкову.
И, иронизируя над собой же, собственную эмиграцию Бахыт описывает вдруг как смерть:
Так и ваш покорный, в юности бывший куда умней,
не жаловавший трофейного сала, ворованных пляжей не
уважавший, рано смекнул, что пора смотаться в царство теней
и ему подфартило. Обжился в дивной стране.
Схоронил любимого друга в Бат-Яме…
Собственно, вся эта книга является как будто предчувствием смерти.
Играют трубы. Стынет ужин. Герасим кушает Муму.
Он никому уже не нужен и не обязан никому.
И вот так, дурачась, подсмеиваясь над самим собой, Кенжеев, подводит итог, в котором выверено каждое слово, точный и честный, где, как ему свойственно, внешнее, поверхностное вдруг, в одной строке, перекрывается важным, главным, остающимся навсегда.
теперь я обыватель рядовой
с опухшей рожей лысой головой
прожорлив что известный робин-бобин
растерян легкомыслен скуповат
и вроде бы ни в чём не виноват
лишь к подлости и рабству неспособен
Я таким его и помню. Он говорил с хитроватой улыбкой, балагурил, и нужно было только не обмануться этим тоном и ничего не упустить.
Боудлер, Колорадо, 2 ноября 2025
|
|
2024-2025-Наталья РЕЗНИК
Наталья РЕЗНИК
* * *
Мне объяснили опытные врачи,
Знающие недуги наперечет:
Болью Чернигов в сердце мое стучит,
Русский язык в венах моих течет.
Что ж ты, печаль черная, не светла,
Из-за чего душу в кусочки рвать?
Что тебе Украина, где не была,
Что тебе та Россия, где не бывать?
Вон погляди, как оно в Сомали,
В КНДР – вот у кого беда.
A у меня нету другой земли,
Нет другой гордости и стыда.
* * *
Стакан последний был налит и выпит
За то, что Моисей евреев спас.
Мы оглянулись: позади Египет.
Стоит, как прежде, но уже без нас.
Нас в рабстве там годами унижали,
Он въелся в душу болью и стыдом.
И мы к свободе из него бежали,
И египтяне въехали в наш дом.
Мы вырвались из страшного Египта,
Но он ко мне приходит перед сном
То запахом родного эвкалипта,
То здания светящимся окном.
Пока рассудок гордый не остынет,
Пока сияет будущим Синай,
Ходи себе свободный в той пустыне
И брошенный Египет вспоминай.
* * *
Вот голову над скрипкой наклоня,
Скрипач-подросток нотный лист читает,
И музыка проходит сквозь меня,
И жизнь пустая смысл обретает.
Играй, скрипач, пожалуйста, играй,
Без паузы, аллегро, виво, престо.
Таких, как я, не принимают в рай,
Но и в аду таким, как я, не место.
А значит, смерти нет, да, смерти нет.
Есть будущего страшная улыбка,
Пока мне снова только двадцать лет,
Пока кричит истерзанная скрипка.
* * *
– Скажите, вы жалеете евреев?
– Каких евреев? Аушвицем меченых?
– Да нет, вообще, сегодняшних евреев,
похищенных, убитых, искалеченных.
– Сочувствую любому индивиду,
хотя евреи – те особый вид,
поскольку пострадавшему аиду
уже другой сочувствует аид.
– А вы?
– А я
живу любовью к людям.
Евреи же мне просто не близки.
–Так вы антисемит?
– О, нет, не будем
друг другу сходу клеить ярлыки.
Давайте не бросаться словом бранным.
Тут дело в чужеродности скорей.
Еврей другой, поэтому и странным
он звуком называется – еврей.
Да-да, я знаю про века гонений
и про сожжений массовых места,
Но в рамках, так сказать, обмена мнений
Спрошу: возможно, это неспроста?..
Давайте без эмоций с вами здраво
рассудим… Только не волнуйтесь вы!
Вот так у вас всегда: евреи правы,
а остальные, значит, неправы́!
В вопросах человеческой морали
я гуманист и твердый либерал.
Евреи… что ж… судьбу себе избрали.
Я этой доли им не выбирал.
Сыну
Моя семья не говорила на идиш,
Не знала слова “менора” моя семья,
Но когда фото из Аушвица увидишь,
Просто помни, что это была бы я.
Это были бы мы с тобой, сколько б тебя ни учили
Быть выше деления по крови и именам.
Нас бы с тобой из числа людей исключили,
Небытие определили нам.
Что нам думать о том далеком народе,
У которого странный говор да горестные псалмы?
Просто помни: когда их убивать приходят,
Это и сегодня бы были мы.
Это мы.
|
|
2024-2025-Ирина МАШИНСКАЯ ГОРИЗОНТ И ПЕЩЕРА
Ирина МАШИНСКАЯ
ГОРИЗОНТ И ПЕЩЕРА
Эссе
Давным-давно, еще учась в университете на кафедре палеогеографии, я провела месяц в облаке над Южной Осетией. Лагерь экспедиции располагался на небольшой площадке в горах, самом высоком месте, куда еще мог забраться полувоенный уазик с брезентовым верхом, и это маленькое плато всегда было погружено в облачную взвесь.
Каждое утро мы забирались по крутому альпийскому лугу с очень знакомым запахом травы – мы не сразу поняли, что это был запах хмели-сунели, и когда поняли, то каждое утро вспоминали эти мятые бумажные пакетики в киосках мороженого, и Москву. Мы поднимались довольно долго, и солнце поднималось вместе с нами, так что облако все время меняло окраску – пока не оказывались у входа в знаменитую Цонскую пещеру, Бубас-Клде.
В нашу задачу входила зачистка стенок пещеры и описание проявлявшихся слоев – это было похоже на работу реставраторов фресок, только намного более грубыми инструментами, которые вполне соответствовали нравам раннего палеолита. Неподалеку от нашей стоянки был лагерь археологов, нас же интересовали не скребки и рубила, которые мы там находили во множестве, а особенности ландшафта, которые мы, как могли, восстанавливали по сохранившейся пыльце и другим приметам. То, что в пещере когда-то жили люди, Homo georgicus – Человек грузинский – нас интересовало постольку поскольку. Окаменевшие останки животных и растений, как и сам неповторяющийся рисунок переводных слоев, казалось бы, должны были свидетельствовать о том, что происходило в этих молодых горах, пока по стенам пещеры скользили сутулые тени многих поколений мужчин и женщин.
Эти слои, похожие на оставшиеся от прежних жильцов обои, их неожиданно ясные и определенные узоры, которые мы тщательно переносили в полевые блокноты – это совсем не то, что концентрические кольца деревьев или ровные слои тонкой глубоководной океанической глины, последовательная пастельная палитра бентоса. В горах все переиначено тектоникой – скользит по сбросам, летит вверх тормашками, как и твое оставшееся внизу, у подножья, понимание времени. И хотя в этой области науки существует не просто интерес к датировкам, а даже некий их культ, время, тщательно устанавливаемое очень грубым радиоуглеродным методом, на самом-то деле, не имело значения. Находясь внутри, мы слышали тот же звон травы, и то же облако, что ждало нас внизу в лагере, стояло и тут, прислонившись к скале.
Можно смотреть наружу из пылинки или из атома, путешествующего в оболочках Земли. А можно взглянуть внутрь точки и увидеть все происходившее с нею в трехмерном (и только) пространстве. Первый взгляд – ландшафтный. Второй – пейзажный. В пейзаже нет памяти, и, хотя он возможен в воспоминании, в нем не существует движения и, следовательно, нет и событий. Пейзаж как бы раскачивается, он подвижно-неподвижен. Пытаясь выхватить изменение, ты просто оказываешься в другой точке.
В отличие от пейзажа ландшафт – пространство перемен и накопление свершившегося. Точнее, это натянутая на геологическую память и ее формы тонкая резиновая перчатка. Морщины гор и вод в ландшафте суть результат всего, что с ним происходило, каждая складка его – миф о неостановимом движении недр и воздуха. В ландшафте если что-то должно исчезнуть, то так и будет. И если ландшафт есть мгновенная магниевая вспышка истории, смысл её, то в пейзаже смысл заключается в именно в отсутствии всякой последовательности событий, а вещи в нём – морщины горы, эллипсы на воде – важны не более и не менее, чем соотношения между ними.
Я особенно люблю открытые, но разнородные внутри себя пространства, может быть, оттого что в них так сильно проявление начала. Например, водоразделы –одна из самых волнующих вещей на свете. Перевалы, с которых даются тебе в созерцание две непохожие друг на друга долины. Но начало вовсе не значит: ожидание, потому что ожидание уже предполагает линейное течение времени. На перевале, хотя бы и площадке с парой пыльных трейлеров и сползающим по склону дорожным мусором, ты озираешь открывающуюся внизу человеческую долину, дымящиеся в разноцветном солнечном тумане склоны, сверкающие вертикальные морщины в них – словно поставленные на попа дороги, облитые яблочным воском – и чувствуешь себя первопроходцем. Ибо любой пейзаж – нескончаемое начало, некий вневременный Большой Взрыв.
Китайская пейзажная живопись – тушью по бумаге, водяными красками по шелку – называется Шань-шуй, горы и воды. Взгляд с перевала напоминает китайские пейзажные листы: та же рассеянная перспектива, та же высокая линия горизонта, полупрозрачные ленты планов и в них лодки-челноки.
В Скалистых горах – то есть не в середине материка, а ассиметрично сдвинутый к западу – проходит водораздел двух великих океанических бассейнов, The Continental Divide. Пролитая там вода начинает своей путь в океан, и разница в каких-нибудь полметра определяет, закончит ли она его в океане Тихом – или в Атлантическом.
Ландшафт и есть, в большой степени, поведение воды: река удлиняется за счёт водоразделов, ручей-пират похищает другой поток послабее и уносит его на своих горбах и перекатах. Вода держит время: плетенка струй над одной и тою же точкой дна, их рисунок, а стало быть, и ритм, у ноги цапли, стоящей в середине потока, воплощают его движение. Озеро Чад пульсирует, сжимаясь и разжимаясь, и тем изменяя жизнь растений и людей. Искусственный пруд, начавшийся с затопления ничего не подозревавшего посёлка с кинотеатром на главной площади, превращается в сумрачное водохранилище, разрезанное надвое плотиной, ритмом ее контрфорсов, и стеной облаков над ней, и потом, незаметно, просто в озеро с длинным индейским именем.
Таким был и огромный давно исчезнувший искусственный пруд Кунминчи, на который смотрел Ду Фу – и видел волнистые знамена Ханьского императора У-ди и каменное изваяние кита в воде – по преданию, при ветре шевелились его чешуя, двигались плавники – видел так же ясно, как черные зерна водяного риса, цицании, пасмурным осенним днем черной массой погружающиеся на дно, и Небесную реку над собой ночью.
Но даже и без внешних воздействий– упора легких лодок или тяжелого осеннего ветра, подвижек дна – в жизни озера происходят свои вне-временные, под-временные события и рождают штрихи на поверхности воды и с исподу льда. Там свои пьесы, свои греческие трагедии и игра рока. При этом ландшафт не склонен к конструктивистской эстетике, он скрывает в себе свои мосты, трубы и сочленения. Сталактитовые пещеры размываются земными растворами, литосферными соками, но не поддаются механическому воздействию, разборке и разлому.
И все же ландшафт постигаем, интерпретируем. Линии склонов, геосинклинали, сбросы, скольжение городов навстречу и мимо друг друга. Штрихи-иероглифы на непропорционально огромных глыбах беспорядочно разбросанной морены – приметы конца оледенения. Так жилец покидает нажитое, поспешно отступая в другую жизнь. Побег или самоубийство льда на солнечном склоне, весеннее, дневное вскрытие гляциальных жил. Оледенение, смерть – штрихи и царапины на этих светлых к ночи валунах, зримый голос, его запись.
Ибо пульсирующий язык ледника есть само тело его и язык этот ясен, как сверкающий день в долине. Ледник течет и тащит, наступает и отступает, царапается и несет на себе, и в себе, все эти царапины, трещины и насечки, и сам строит новые плато, и узкие протяженные холмы, озы, похожие на заброшенные железнодорожные насыпи, и роет себе долины.
Язык ландшафта – материальное воплощение памяти, миф, медленная, неповторяющаяся скороговорка. Воля наблюдателя или художника выбирает место и бурит лунки, память всплывает в отверстии полыньи, воспоминания скользят, как прозрачные зимние рыбы. Озерный лед сопротивляется и крошится, осколки с краев лунки сваливаются в воду. Самосознание ландшафта не мешает наблюдателю стать частью его, взаимодействовать с ним и вести разговор. Ландшафт слепо входит в человека и человек слепо входит в ландшафт.
Не то пейзаж, который воли – лишен, и непроницаем для усилия созерцателя.
У Германа Гессе, среди его «китайских» текстов, есть притча «Поэт». Молодой человек, в чьем имени присутствует Фу («счастье»), накануне женитьбы на любимой девушке выходит к реке и наблюдает праздник огней на другом берегу. Дальше – предсказуемое: уход из мира и тщетные попытки создать совершенное стихотворение, то есть подобное в производимом эффекте созерцаемому; и, конечно, всякий раз возникающий зазор между пейзажем и его отражением. В конце концов поэт возвращается домой и узнает, что все уже умерли. Он выходит к реке и, опираясь спиной на то же дерево, смотрит на реку, на тот же осенний праздник, и как не может отличить огней от их отражений, так же не может уже отличить себя от того юноши, мучимого тоской по совершенству.
Это довольно-таки прямолинейная стилизация, но в ней интересно смешение – намеренное или нет – совершенства и отображения, причем это отображение переворачивается в финале, когда внешний мир становится проекцией внутреннего. Пейзаж, не поддающийся ни проникновению, ни подражанию, ускользает при попытке овладеть им в слове, он оказывается недостижим, как отодвигающийся горизонт, оказывается невозможен – просто в силу ошибочно поставленной цели. Пейзаж неизменно возвращает взгляд наблюдателю и видящий видит себя видящим. Огни и отражения смешиваются в месиво дрожащих пятен. Слово оказывается так же телесно, как и дерево, к которому прислонен – спиной – поэт. Совершив двойную рефлексию, поэт снова оказывается по сю сторону мира.
Так работает зеркало, которое дает увидеть себя только когда смотришь в него прямо, но всякий раз оказывается, что видишь себя, а не зеркало. Морщинистая поверхность озера, опутанная иероглифами веток бесконечная колоннада – освещенный яркими фарами лес по обеим сторонам узкой ночной дороги – все это, в конечном итоге – выражение сознания соглядатая. Именно желание овладеть пейзажем (как текстом) делает его недостижимым, и лишь когда мы отказываемся от цели, он является нам: литография горы в морщинах, скопления светлячков в придорожны кустах, их схождение и рассыпание, искры на свежем снегу пронизанного солнцем леса – свободные, не несущие никаких подобий и человеческих смыслов констелляции, записи. Мир упакован до конца, и точки в нём разворачиваются в спирали, закрутки собственного смысла, бесчисленные невидимые вихри на глади вечернего озера или дневного озерного льда – несуществующие, но реальные, как круглые мазки реки в «Виде Делфта».
- - - - - - - - -
В русском языке есть целых два слова для того, чему в английском или немецком соответствует лишь одно. Англосаксонское Landscaef, голландское landschap, все последующие превращения этих суффиксов, включая немецкое
–schaft и английское -scape означают, так или иначе, некую тотальность, единство внутри этой тотальности, форму (shape), образ (по-польски ландшафт –krajobraz). Как ни протяжен и бескраен пейзаж, ландшафт – дискретен.
Уже в самом его имени присутствует динамика, сдвиг, лавина, градиент, непокой. Для русского уха в ясном английском слове, как будто написанном яркой мокрой тушью, видится сдвиг – shift, скважина вглубь земли – shaft, скребок – scrape и ускользание – escape, и размах – широкий, но конечный scope. А в слове «пейзаж» только гребешок китайской крыши в «п» и дрожание огней в «й» и «ж», недвижимость, нежная размытость – серые и розоватые пятна. Пейзаж как будто прикрыт калькой, которую надо, чуть сморщив, отодвинуть, как в тех бледных альбомах и наборах листов-открыток, что появились в СССР в 60-х.
В пейзаже нет движения, но есть пульсация дыхания. Пейзаж и есть пространство для дыхания, и уже потому в него невозможно войти внешней силой – ума, воображения, мастерства, как невозможно войти в дыхание спящего рядом. В пейзаже вообще нет внешнего и внутреннего. Каждая точка его колеблется, вырастает в сферу и вновь превращается в точку. Это немое дыхание, его ритм и есть голос пейзажа. Пейзаж – вдох внутри вдоха, как сказал о Боге Кабир.
Штрихи – перебои дыхания – выдох.
Эти видимые насечки пейзажа, для передачи которых в китайской живописи существует особое правило: цунь, «живая объемность вещей» – это лишь обрывки незримых штрихов и линий, носителей энергий, усеченный фрагмент невидимого мира. Соблюсти правило можно только если наблюдатель и пейзаж отделены друг от друга. Например, стеклом: «Вилла Савой» Корбюзье, ее опоясывающие, непрерывные горизонтальные ленты окон, открывающиеся на кажущийся бесконечным луг.
Озерный лёд, его твердый горизонт разделяет две сферы: события (со-бытия) над ним и отсутствие событий под – круговорот воды нельзя ведь назвать событием. По льду проходят невидимые линии напряжений. Штрихи и трещины, след конька или скользящей, гонимой ветром к середине озера палки вцарапывают в него лишь еще одно, третье измерение, но не больше.
То, что в ландшафте миф, в пейзаже – ритуал. Миф линеен, ритуал безвременен. Движение мира осуществляется в его собственном языке переносом невидимых сил от вещи к вещи – как в японских и китайских идеограммах.
Именно в этом – в круговороте ритуала – смысл пейзажа, как в доме, где произошли и продолжают происходить отсутствие и смерть. Рутина осознает событие, но масштаб исчезает. Все маленькое делается большим. В любом дне присутствует хоть раз – но обычно только один раз – одна неожиданная, всегда застающая врасплох наплывающая точка, темное пятнышко. И как нельзя смотреть на солнце прямо, вот так же, оказывается, нельзя смотреть на события иначе, чем через закопченное стекло повседневности.
Ложбинки и шрамы горы заставляют ручьи стекать чуть иначе, но они продолжают течь в тот же океан. Печь, зола, сугроб, порог, радужное, с разводами, окно над кухонной мойкой с видом на снежный склон с восходящими по нему влажным стволами – все это стоит на месте и течет в тот же океан. Каждое дерево отвечает за порученный ему клочок пространства, говорят хасиды. Ничего не меняется в доме и в долине после счастья и смерти.
Сила Кориолиса, воображаемая, но реальная, удерживает полыми бесчисленные центры и образует вихри – воронку дождевой воды в цинковой раковине с двумя сосновыми иглами и застрявшим листом, или циклон, совершенный, лазурный глаз его над перевалом. Поля невидимых сил – холмистые поверхности отсутствующего времени – бесконечно заполняют каждую точку.
Нью-Джерси
|
|
2024-2025-Лидия ГРИГОРЬЕВА
Лидия ГРИГОРЬЕВА
К 80 - летию со дня рождения
Из цикла РАЗЛЮБОВЬ
***
Он мне признался в нелюбви.
И понял вскоре:
Тут сколько счастье ни лови,
Поймаешь горе.
Какие были перспекти-
вы, но подкожно
То воплотилось во плоти,
Что невозможно.
Он чувств запас пустил в распыл
И подытожил.
Зачем же он меня любил,
Зачем встревожил…
22 ноября 2024
***
Не в стогу иголка!
Яркий, как петух.
Рагорался долго,
А потом потух.
Тлеет, догорает —
Видно, неспроста.
Это выпадает
На одну из ста.
В сказке или были
Наши дни прошли,
Словно силы были
И на нет сошли.
Были ночи жарки,
И любви замес.
Это всё подарки
Золотых небес.
Что куда девалось,
Кто нас подкосил...
Нам сполна досталось
От незримых сил.
Крыши посрывало.
Снегом замело.
Было, перестало,
Минуло, прошло.
24 ноября 2024
***
Неуловимый, бестелесный,
Не во плоти,
С неявной целью неизвестной
Встал на пути.
С сияющей луной полночной
Вошёл он в дом,
Как будто ангел полномочный
Или фантом.
Как будто он сюда стремился!
Заночевал.
И снова в небе растворился.
Ушёл в астрал.
24 ноября 2024
Рождение книги
Без умысла и без интриги,
Столкнулись — и искры пошли.
Случилось зачатие книги
В одном регионе земли.
Воистину, без проволочек,
Как можно в себе удержать
Такое количество строчек,
Что скоро придётся рожать!
24 ноября 2024
***
А чьё лукавое нутро
Не ценит дара?
Когда настроен на добро,
Не ждёшь удара.
Когда друзей своих ведёшь
Через стремнину,
Наверняка ведь ты не ждёшь
Удара в спину.
Но мир устроен так хитро,
И кто осудит...
Не ждёшь удара под ребро,
Но знаешь — будет.
25 ноября 2024
***
Ненастною порой
Тиранит беспросвет:
Тут должен быть второй,
Кто расстегнёт браслет!
Жемчужная ли нить
Иль прочее изделье,
Но кто-то должен быть,
Кто снимет ожерелье...
6 декабря 2018
Дар небес
Если ты меня покинешь,
Если я тебя покину,
Пострадает только имидж
И плевков не будет в спину.
Но в ненастную годину,
В это злое непогодье,
Не найдётся места сплину
Накануне новогодья.
Сохранить небес опеку,
Не унизившись до тяжбы.
Хоть в одну и ту же реку
Не войти, мы знаем, дважды,
Никакого чувства долга,
Так, случайное влеченье.
Но останется надолго
Это горнее свеченье.
Увлечённые моментом,
Потеряли чувство меры.
Слишком взрослым конфидентам
Дар небес — не по размеру.
7 декабря 2024
***
За перегоном идёт перегон,
Тихо тащусь, устав.
И я отцепила этот вагон,
Был перегружен состав.
Если тащить это всё с нуля,
Будет много вреда.
Вот грузовые платформы, угля
По самые там борта.
Кто эту тяжесть и этот мрак
Тянет на всех парах,
Тот, понимаешь ли, сам дурак
И явно не при делах.
10 декабря 2024
Нелюбовь
Это слово, словно плеть,
Оставляет след на теле.
Разлюблю, начну толстеть,
Раз уж силы на пределе.
Хватит душу теребить,
Прошлое своё итожа.
Обуха не перебить
Плетью из верблюжьей кожи.
11 декабря 2024
***
Сказать притворно, а понять превратно.
Опять лукавит стих.
«Тогда я заберу слова обратно!
И спи без них».
И облачно общенье, и заочно.
Но небеса не молвят ничего.
И снова охранял меня всенощно
Лишь Звёздный Сторож сада моего.
1 апреля 2025
***
Благодарить тебя за это,
Поверишь ли, невмоготу.
Ведь я пошла в потоке света,
А вышла прямо в темноту.
Во власти мощного накала
Я вышла там же, где вошла.
И то нашла, что не искала.
И потеряла, что нашла.
17 июня 2025
***
Сквозь жизни решето
Струится пустота.
Ты больше мне никто.
И я тебе — никта!
А зимний ветер крут,
Натянут каждый нерв.
Случился, коль не врут,
Любовный перегрев.
Наверно, неспроста
Случился перебой.
Страсть сняли, как с куста,
И унесли с собой.
Осталась про запас
Любовная игра.
Закоротило нас,
Замкнула цепь искра.
И зимний беспросвет
Умножил в сердце тьму.
А вот ответа нет:
Зачем и почему.
20 декабря 2024
***
Непредвиденная ласка.
Погаси огонь, будь ласка*,
Убери ладонь!
Лучше охолонь.
С места это всё не сдвинуть —
Груза невпротырь.
Чтоб иглу из сердца вынуть,
Нужен богатырь.
Очевидная опаска.
Завершилась эта сказка
Гибелью всерьёз
Вымыслов и грёз.
Если встретишь в зоне риска
Аспида и василиска,
Лучше их не тронь.
Убери ладонь.
_____________
*Пожалуйста (Укр.)
25 декабря 2024
***
Нас тут поймут на любом диалекте:
Такая любовь выдаётся в комплекте
С облаком вместе, лунным лучом,
Ангелом светлым за правым плечом.
В сумраке зимнем видится зримо:
Ласка от нежности неотделима.
Чувство и чувственность входят в комплект.
...И ниоткуда льющийся свет...
28 декабря 2024
***
Ловить себя на каждом слове,
Бояться воду пить с лица,
Поскольку магия любови
Не может длиться без конца.
Ввиду внезапных изменений,
Нагромождая ложь на ложь,
В напрасном приступе сомнений
Себя не ставим мы ни в грош.
Но сколь верёвочке ни виться,
Очнётся к жизни поутру
Душа, продрогшая, как птица
За зимнем, пасмурном ветру.
30 декабря 2024
***
Без особого торга
Попросила вначале
Только слёзы восторга,
А не слёзы печали.
И, рискуя отчасти,
Ни на что не взирая,
Попросила я счастья
Без конца и без края.
Ну и к прочим наградам
И подаркам чудесным,
Чтобы кто-то был рядом
И родной, и уместный.
1 января 2025
***
И с ног до головы укутана словами.
И с головы до ног.
Словесная волна возникла между нами.
Тут важен каждый слог.
Творилось вещество ещё до нашей эры!
Был важен каждый миг.
В создании любви участвовали сферы.
И воробей, что бабочку настиг…
31 марта 2025
Будь что будет
Я снова слышу: «Let it be»*.
Улавливаю слухом.
Подозреваю тебя в любви!
Хотя ни сном, ни духом.
Но этот проблеск лучевой,
Как на мгновенном фото.
Поток журчащий речевой.
И явная забота.
В мои предельные лета
Опять — мороз по коже.
И если всё не навсегда,
То всё же, всё же, всё же...
_________________
*Будь что будет (англ.)
21 марта 2025
Музыка
Как бы ни был мой день горюч,
Такая пришла пора,
Закрой меня на скрипичный ключ
До самого до утра.
Чтобы всю смуту в себе затая,
Утром очнулась душа,
И чтобы снова узнала я,
Как музыка хороша.
Чтобы опять зазвенела струна,
Вспыхнул огнём окоём,
Словно бы ночью была не одна,
Словно опять — вдвоём.
10 марта 2025
Сад
И вот, возлюбленный и нежный,
Мой сад, предвечный и безбрежный,
Поник с печалью неизбежной,
Смирился и померк.
Он словно перестал стараться,
И ластиться, и волноваться,
И новой жизнью наполняться,
Ростки взметая вверх.
Но он напоминает вроде:
Нам счастье выдано по квоте,
Как бы при всём честном народе
Поставлена печать!
О том не может быть и речи,
Чтобы иссякли наши встречи.
Не нами этот путь намечен,
Не нам и прекращать.
19 февраля 2025
На закате
Порой такое вдруг накатит,
Что хоть на помощь всех зови.
Мои прогулки на закате —
Закате жизни и любви.
Любовь сорвётся, как лавина,
Лирических добавив нот.
Вторая жизни половина
Давно ушла за горизонт.
Волна счастливого итога.
Нечаянная благодать.
А то, что дальше, кроме Бога,
Никто не в силах угадать.
28 февраля 2025
|
|
2024-2025-Юлия ГОРЯЧЕВА-Лидия ГРИГОРЬЕВА
Юлия ГОРЯЧЕВА
Живописуя светом
О поэтических чтениях на кухне, о садах и фантомах любви
– Лидия Николаевна, все, кто общается с вами, отмечают мощь вашей личности – недаром Аннинский назвал вас «человечиха».
– Дело в том, что Лев Аннинский, будучи одним из авторитетных критиков, прочитал едва ли не «полное собрание» моих стихотворений и поэм, когда писал послесловие к книге избранного «Вечная тема». Более того, он изучил и канву моей судьбы, полной бед и трагедий. Это дало ему повод найти такое определение моего характера, сумевшего противостоять и выстоять, если судить по стихам, посвященным отцу, летчику, трагически погибшему в Заполярье в мои семь лет. И по стихам из книги «Небожитель», посвященной сыну Василию, русскому офицеру, похороненному на Востряковском кладбище в Москве. И моему отцу, и моему сыну не было тридцати, когда они погибли. А когда писалось послесловие, я была вдовой замечательного поэта, прозаика и просто талантливого человека Равиля Бухараева. После таких потерь трудно оправиться даже чисто по-человечески. Но вместо отчаяния и душевной тьмы я продолжала искать источники света в самых
неблагоприятных обстоятельствах жизни. И это стало для меня опорой в тяжелые времена. «Крепко на том стою, снова по всем приметам / темную жизнь свою живописуя светом». Именно так. Живописуя светом и даруя читателям надежду на возможную радость и милость Господню.
– Ваш близкий друг Константин Кедров подметил, что вы не примыкаете ни к каким движениям и течениям. Вы согласны с ним?
– Мне приятно отметить, что удалось как-то избежать участия в литературных группах и группировках. Литературные течения – понятие историческое, они видны только издалека, с течением времени. А вот группировки по понятиям – дело недоброе. Сознательно избегала их. Не потому ли, что создание музыки или стихов – дело уединенное? Тут тебе
никто не помощник. А с другой стороны, мне всегда нравилась фраза Николая Заболоцкого, одного из моих любимых поэтов: «Поэты водятся стайками!» Вот такие стайки время от времени и возникали в моей жизни. В студенческие годы в Казани мне повезло встретить Костю Кедрова и Лену Кацюбу. Юные, талантливые, страстные сторонники авангардных форм в
поэзии, они такими и остались на всю жизнь, создавая и созидая. И дружба наша длилась до самого их ухода. Интересная разноголосая «стайка» сложилась и на нашей с Равилем Бухараевым коммунальной кухне в Москве, на Соколе. Там в 70–80-х постоянно бывали близкие нам по духу поэты и переводчики. Читали новые стихи и переводы зарубежных классиков: Женя Блажеевский, Оля Чугай, Таня Бек, Леня Бахнов, Алеша Парщиков, Саша Еременко, Наташа Лясковская, Оля Свиблова, Витя Топоров и Наташа Карпова, всех не счесть. Иных уж нет, а многие – далече. Это была наша
литературная среда, где много лет происходил обмен поэтической энергией. Это только малый перечень тех, кто варился в нашем литературном котле. А нас всех долго варили на медленном огне, не давая возможности публиковаться. А перед этим еще и «мариновали», посыпая критическим перцем с солью. И вот такие сборища и посиделки на кухнях в дворницких, где обитали некоторые поэты, были не просто отдушиной, но спасением от изоляции. Упомянутые имена говорят о том, что многие из нас состоялись. И самым естественным образом потом разошлись по собственным творческим тропам, не упуская друг друга из виду.
– Ваши стихи отличаются безукоризненностью языка, широтой лексики. За счет чего такое богатство стиля?
– Есть ли у меня свой стиль – судить трудно. Не может заяц сам измерить длину своих ушей! Это дело критиков и читателей. Предположу, что лексику мою обогатило то, что у меня два родных языка: русский и украинский. Я ведь и стихи писала в юности на двух языках. И стихи Тараса Шевченко
помню с детства наизусть наравне со стихами русских классиков. Очень богатая речь, насыщенная церковнославянскими аллюзиями, была у моего деда с материнской стороны Федора Лазаревича Химича. Я только потом, через множество прожитых лет поняла, что под видом народных сказок он пересказывал мне евангельские притчи! Речь моей мамы была полна идиом, присказок и поговорок на двух языках; хотя она училась в украинской школе, ее русская речь была безупречна. Она была чрезвычайно начитанна и смогла собрать в мои школьные годы в Ворошиловграде (сейчас – Луганск) прекрасную библиотеку с академическими изданиями. Федор Тютчев поэтому и стал моим любимым поэтом уже с пятнадцати лет. На полках стояли трехтомники Жан-Жака Руссо, Иоганна Вольфганга фон Гете и Юрия Тынянова, многотомники русской классики, «Дон Жуан» Джорджа Гордона Байрона в переводе Татьяны Гнедич стал моей любимой книгой уже в девятом классе. И с тех пор эта книга 1959 года издания с детскими пометками школьницы путешествует со мной по всему миру, она и сейчас со мной. Переводная поэзия, как это ни странно, оказала в юные годы на меня огромное влияние. Потому что, например, свободный стиль Назыма Хикмета сильно отличался от потока ямбической советской поэзии. А прочитанный еще в школе Поль Элюар в переводе Мориса Ваксмахера вошел в мое сознание настолько, что стал темой дипломной работы, побудил брать уроки французского, чтобы читать оригинал. Из этих разнообразных, часто просто полярных пристрастий и сформировалась, полагаю, склонность к тем или иным формам стихосложения. То есть к тому, что можно назвать работой над
собственным стилем.
– Ваша книга «Сады земные и небесные» пронизана в первую очередь культом творчества. А какие еще существуют ценности в вашей жизни?
– Если я скажу, что с юности для меня было вторичным все, кроме литературы, то ведь непременно подвергнусь осуждению. И скорее всего строгими судьями станут именно коллеги-литераторы. Скромнее надо быть, скажут. А как же, мол, нормальное стремление к семье, дому и быту? Но тут
мне есть что ответить: «Бездомностью гордилась, бесприютностью. / Опомнилась, когда рассталась с юностью. / Кичилась и смотрела свысока. / Выходит, что сваляла дурака. / Выходит, не любила никого. / Выходит – не выходит ничего!» Долго не могла никого полюбить. Была не устроена житейски и считала это нормой для «художника». А то как же: стать великим и умереть в нищете на парижском – обязательное стандартное условие – чердаке: «На чердаке в полутьме паутины мертвый художник рисует картину. / А перед ним на складном табурете голая женщина в красном берете».
Идеалы молодых и амбициозных творцов прекрасного, с точки зрения обывательского сознания большинства моих современников, казались опасным заблуждением. Пишет, мол, что-то несоветское, да еще читает запрещенных поэтов – Николая Гумилева или Осипа Мандельштама. Чтение было вроде бы не запрещено, а вот передача рукописных или
калькированных зарубежных изданий – уже статья за распространение. И я, как многие, была в студенческие годы «под колпаком у Мюллера». Вызывали в казенные кабинеты, дело, к счастью, не открыли. Ибо главной ценностью я тогда считала поэзию во всех ее проявлениях. Вероятно, это и построило мне и жизнь, и судьбу, и биографию. И семью, кстати. Большое счастье, что мы познакомились с Равилем Бухараевым на запрещенном властями, хоть и запланированном, вечере памяти Бориса Пастернака в Казанском университете. Продолжили знакомство в Москве, куда он приехал учиться в аспирантуре МГУ. И теперь с высоты прожитых лет очевидно, что именно поэзия нас и соединила на всю жизнь. И даже сейчас, после его ухода в 2012
году, он мой любимый поэт. А отношение к моим стихам он выразил в своем предисловии к книге «Звездный сад», которую он же сам и составил. Да, высшая ценность для меня – это любовь во всех ее проявлениях в искусстве и в жизни – семья и Сад. Для меня он всегда с заглавной буквы, потому что это
главная моя тема.
– Лидия Николаевна, а помните ли вы, когда у вас проснулся интерес к теме сада? Как и когда у вас появилась мысль, что сад можно запечатлеть и в стихах, и на фотопленке?
– Интерес к теме сада словно бы родился вместе со мной. Не всем, не всем так повезло, как мне. Можно, конечно, родиться в каменных джунглях и найти свою тему в искусстве. А мне ее искать было не надо. Я родилась в настоящем, а не в театральном вишневом саду. В донецких степях, куда в августе устремляются падающие звездные Персеиды. Это был хутор Лысый, дом и сад моего деда, Федора Химича. Отцу, Николаю Григорьеву, было 22 года, а маме – 17. Только закончилась война. Так что первое, что я увидела еще в младенчестве, был вишневый сад и звездопад над садом.
Кто знает, что именно мы помним и с каких мгновений жизни. Но я четко осознаю, что звездное небо – тоже Сад. Только Божий. Ведь вскоре меня увезли на Крайний Север, на берег Ледовитого океана. А там тоже были небесные сады, то есть – северное сияние.
География порой оказывает огромное влияние на любой творческий путь. А образ небесного и земного Сада поселился в моей душе еще в раннем детстве. Мне тут легко процитировать Константина Кедрова. Он однажды сказал: «Ты всегда возишь свой Сад с собой! По всему свету! Потому что он внутри тебя, а не только вовне». Думаю, он был прав.
– Расскажите, пожалуйста, о своих лондонских проектах. Вы ведь многое делаете для продвижения русской культуры за рубежом…
– Я оказалась в Англии в 90-х по семейным обстоятельствам. Тогда там был довольно высокий интерес к русской культуре. Почти сразу же мои стихи на английский перевел поэт и переводчик Ричард Маккейн, мы выступали вместе, читая стихи на двух языках. Сейчас на выступлениях читаю стихи
вместе с Джоном Фарндоном, он перевел мои стихи для книги «Осколки полярного льда». Всегда считала, что быть носителем русского языка, быть поэтом, получившим признание на родине, не только большая честь, но и своего рода послание, в основе которого лежит желание нести добрую весть о русской литературе и культуре. И мне это удавалось и тогда, когда я делала программы о русских поэтах и культурных событиях на Би-би-си. И когда проводила творческие вечера в Пушкинском клубе и Русском доме Лондона. Участвовала в британских книжных ярмарках и конференциях. Провела несколько успешных персональных фотовыставок. Моя кинопоэма «Кандинский океан» удостоилась диплома «За визуализацию поэзии в кино» и была показана в рамках программы кинофестиваля SIFFA в Лондоне. А телефильмы о Цветаевой и Гумилеве в Лондоне, о русской художнице Вере Марстранд-Омелянской вызывают интерес не только у наших соотечественников, но и у британцев.
– Юбилейный год заканчивается. Каковы его творческие итоги?
– За этот юбилейный год, который мне уже кажется бесконечным (шутка), случилось много интересного, но ожидаемого. Потому что это результаты какого-то странного для такого возраста потока вдохновения и неустанного труда.
Вышла книга лирических стихотворений «Фантом любви». Было множество публикаций стихов и прозы в журналах. Даже меня удивили пространные и восторженные статьи рецензентов о моём трехтомнике «Термитник – роман в Штрихах», где были объявлено о создании мною жанра «метаромана».
Случилась номинация Термитника на премию имени Искандера. А задуманная мною год назад кино-поэма «Ангелы Света», созданная из уникальных световых фото-инсталляций, уже стала реальностью. И премьера этого Арт-фильма состоялась в ноябре 2025 на кинофестивале SIFFA в Лондоне.
Но тем не менее есть и творческие планы. Сейчас пишу книгу сверхкоротких прозаических миниатюр. Это будут психологические портреты наших с вами современников.
Собираюсь составить и откорректировать книгу, условно говоря, «писем любви». Это письма молодого поэта Равиля Бухараева к его будущей жене Лидии Григорьевой. Там более трёхсот страниц переписки, начиная с 1975 года, интересной ещё и тем, что эта любовь воплотилась в долгую совместную жизнь, вплоть до безвременной кончины супруга в 2012 году на моих руках в Лондоне.
В проекте у меня издание книги «Поэтические октеты». Но она все ещё пишется, пополняется новыми стихами. И поэтому я пока не тороплюсь отдать её в издательство.
Лондон – Москва, 2025
|
|
2024-2025-Лидия ГРИГОРЬЕВА Рассказ
Лидия ГРИГОРЬЕВА
HELEN & MILTON
Рассказ
Он вихрем промчался над океаном. Поиграл с приливом, вызвав этим небольшие прибрежные цунами, волчком закрутил водяные смерчи. К ночи он вышел на сушу и отряхнулся от морских брызг. Набрал полную грудь воздуха и полетел вперёд, опираясь на мощный воздушный поток.
Ураган Milton был молодым и дерзким. Он помчался вперед, сметая всё на своем пути.
"Кто не спрятался – я не виноват!" – слышалось ему в грохоте и завывании стихии. Именно так, играя с другими детьми, говорил некогда маленький Миля (так нежно звала его мама), когда он ходил в детский морской сад тайфунов, ураганов и цунами. Он был дружелюбным и послушным мальчиком. И как оказалось, влюбчивым начиная, как говорится, от детского ночного горшка. В первый же день в садике ему понравилась девочка Helen. Белокурая, кудрявая, синеглазая малышка. Очень капризная и плаксивая, чем привлекала всеобщее внимание. Она была рослая, крупная девочка. Обычно за ней в садик приходил папа Тайфун. А мама Торнадо, легкомысленная, молодая, вот уж воистину ветреная женщина, редко бывала дома. Носилась над миром, пропадая целыми днями, а то и неделями. Особенно в осенний сезон. На воздушном океане давно приметили, что порой её полёты сопровождает уже не молодой, но авторитетный на морских просторах Циклон. Кто знает, где правда, а где злые языки брызнули завистью ей вослед.
Однажды папа маленькой Леночки не забрал её вместе с другими детишками. Припозднился. Видимо, задержался на работе, наводя ужас на круизные корабли и огромные неповоротливые контейнеровозы в Тихом океане. И она, сидя на стульчике в виде маленького осьминога, заливалась настоящими, горькими от морской соли слезами.
Милтон был хрупким, худеньким и робким мальчиком. Но он все же подошёл к ней, сказал, что ни за что не оставит её одну и побудет с ней пока папа её не вернётся. И даже дотронулся до её румяной щеки и смахнул с неё большую, блеснувшую на солнце, слезу. И тут она, неожиданно для него, слегка пригнулась, потому что была выше и крупнее малыша Милтона, и поцеловала его в покрасневшее от волнения ушко. В благодарность за его великодушное внимание, наверное.
С тех пор ранее тихий и послушный мальчик стал буйным, своенравным и неуправляемым. А когда вырос, то попросился в Высшую школу ураганов. Столько энергии он в себе ощутил после этого детского в общем-то поцелуя.
И вот сейчас молодой и сильный ураган Милтон спустился из поднебесья и вышел на берег океана со стороны Атлантики у штата Флорида. Чтобы догнать свою Элен, голубоглазую белокурую Леночку. Он набрал скорость и полетел дальше, улавливая в воздухе потоки любимого ими обоими морского парфюма, настоянного на цветущих водорослях у берегов Гаити, откуда они были родом и где когда-то ходили в один детский сад "Морская звезда". Он так стремился её догнать, что слишком разогнался и не заметил, как задел своим вихревым потоком крышу большого крытого стадиона.
Ах, эти люди! Ну кому пришла в голову мысль после самых ужасных прогнозов с космических станций об их двойном полёте над этими местами – сначала Helen, а потом Milton – собрать под одной крышей сотни и сотни взрослых, детей и стариков! Якобы для их же безопасности. Он даже притормозил и устыдился того, что случилось. Рухнувший огромный и тяжелый купол, куски и обломки кровли, летящие вниз. Крики людей, оказавшихся в ловушке по вине власть предержащих. Страдания, ранения, потери.
"Разве же я или моя Хелен причина беды такого масштаба? – успел подумать Милтон, набирая скорость и устремляясь вверх, подальше от людского горя. - Ведь мы просто природная стихия! Победить нас нельзя. Но можно спастись, выбрав заранее безопасное место. Как спасались некогда в Америке первые поселенцы от смерчей, которых бывало за сотню в прериях на Диком Западе в засушливые времена. Они рыли подземные убежища, запасались там едой и водой, и смерчи, а значит и смерти, миновали их, проходили над ними. Дом можно отстроить заново. А жизнь...да что там..."
Он так расстроился, что на мгновение, как ему показалось, потерял свой ориентир, тонкий вихревой поток с дорогим ему ароматом парфюма из серии "унисекс ", который так нравился ей и ему. О чем и знали-то только они двое. Это стало их тайной, когда однажды они прильнули друг к другу уже в юности, во время танцев на выпускном вечере. Нет, он догонит её, догонит. Он так давно хотел прикоснуться к её щеке. А в ответ, может быть, она его опять поцелует. Ну и пусть, что... ну, хотя бы так, как тогда в детстве.
Эх, у каждого свое горе... свои надежды и чаяния.
Эти люди вообще удивительные существа. Зачем селиться на берегах рек, которые могут выйти из берегов и затопить их жилища. Кому нужно было основать город у подножия спящего вулкана. А ведь великан может и проснуться. Или вот американцы во Флориде, живущие на кромке океана, могут когда-нибудь узнать, что в Высшей школе ураганов не зря на отлично училась его родная сестра Цунами.
Запах морского парфюма кружил ему голову и увлекал за собой в глубь территории. Без потока океанических воздушных масс ему было трудно "держать фасон". Но и вернуться обратно он уже не мог.
"Штормовой ветер ослабел, когда вышел из моря на сушу. Ураган Milton оказался не таким разрушительным, как Helen. Жители возвращаются в свои дома".
Вот что потом ровным голосом сказали в новостной программе. Как и почему это случилось, никто не знал. Не знали, конечно же, что Milton вышел из океана на сушу только для того, чтобы догнать свою Helen. Обнять её, прикоснуться к щеке, закружиться с ней в одном вихревом потоке, метнуться вверх к звёздам и стать наконец-то единым целым.
Стихия любви бывает сокрушительной и беспощадной.
А что думают об этом репортёры и жители прибрежных городков, его не касалось.
10 октября 2024, Лондон
|
|
2024-2025-Дмитрий БОБЫШЕВ
Дмитрий БОБЫШЕВ
ОТЕЛЬ
Вот это облако босое
и белое, как царь, как Одиссей,
над кукурузою и соей
уже доплыв досель,
до саблезубого Чикаго
(а небоскреб –
что сахарный мосол),
на морду озера, – ни вата, ни бумага, –
наплюнулось, и все...
Исчезло? Нет, – сгорает однобоко:
накучерявлена, одна щека горит.
Его убудет ли у Бога, –
останется отель у города Харибд,
что так и гложет лакомые туки,
высасывая мозговую кость,
шикарный хрящ
архитектурной штуки...
Пахнуло вдруг, и пошатнулся гость.
И пыхнуло: не хватит ли кондратий?
(О, только не сейчас!), (не здесь!)...
Но то, что пшик пройдет:
о нет, и нет, в квадрате!
И – не надейсь!..
А – дюжиною воспаряясь лифтов,
на семь частей распятерясь
в разнонаправленно-разлитых
пространствах, – выйдешь ли на связь?
На: собственно, – гетерополовую?
(подванивает холодком),
шпионскую?.. Или еще –
через пардон – какую? –
Откудова и кубырь – кувырком?
(Но пазуха в отеле, – как рубаха:
что тут – уют, через этаж – мотыль!
Термитный прах... Ремонт.
И рядом – похоть паха,
И – вакуум, где – пыль.)
(Украдкой – кокаин благоуханно
просыпан прямо на ковер;
под дверь, как выхухоль, –
нюх-нюх, марихуана...)
И тут же – (нет!), как вор...
И тут же, да, – долдонят, поджидают;
но встреча – не с руки:
один – жирноулыбчат;
с ним – гидальго, –
трагикомические старики,
коми-трагические, фарсо-драмо-
лирические, так сказать...
(И некто босиком
пересекает прямо
до лифта перепрыгов пять.)
У одного – белопечален облик,
(и в пику вставлено перо),
но жизни – оному – в обрез,
как и у облак,
которым исчезать порой пора.
Истаяло... Такое – как случилось?
Пропало облако, пока я лопотал, –
в пучину ли его ушли,
в ничто, или на силос,
и (кто-то) по пятам...
(Путем протоптанным,
но все же новым,
когда ни-ни назад);
и поневоле в том
как бы и ты – виновен...
А – как? Да и: кому сказать?
Встал, выключил муру...
Темнело.
Под потолком просеребрился мотылек.
И судорогой точечного тела
он что-то пепельное прочертил
(как бы... изрек?).
Откуда – моль?
Хлоп-хлоп, но мимо...
Вот-вот, и тут, и – там, и – нет в момент!
– Не трогай! То – душа,
что только так и – зрима...
– Посмертно, а сорвал аплодисмент!
Март 1986
|
|
2024-2025-Дмитрий БОБЫШЕВ. О Юрии Павловиче Иваске.
Дмитрий БОБЫШЕВ
О Юрии Павловиче Иваске:
Солнчий
Глава из книги воспоминаний: «Человекотекст».
Журнальный вариант
Парадоксальный пример из грамматики: такого прилагательного нет, а эпитет – вот он, есть: как в названии этой главы, так и в стихотворении Юрия Иваска, посвящённом автору этого человекотекста в первую же осень знакомства. Он поступил в точности как Ахматова – взял эпиграфом мои строчки про освящённую солнцем дверь в котельню и далее написал свои.
Свидетельствую: Солнчий неузнайкой
сторонкой, огибая, проходил.
Давид: и не в парче, а скрытый майкой.
Не из числа ловчил и заправил.
В них он не поскупился на двоеточия: в двенадцати строчках целых 6 штук, и каждое (по мысли Евгения Шифферса) уводило в иное измерение! А царя Давида я получил за «псалмопевчество», то есть за стихи, обращённые к «ласковому и грозному» Богу, которые так понравились Юрию Павловичу. У меня сохранилась фотография той поры: яркая полоса света, упавшая на лицо и лоб, заставляет меня зажмуриться, а белесый и бледный Иваск весь, кроме кепки, оказывается в ореоле лучей. Так что непонятно, кому более подходит изобретённый им эпитет.
Все последующие годы мы сохраняли дружеский контакт заочно, а изредка и встречались. Он искренне желал, чтобы я сделался «фигурой, наподобие Бродского или Раннита», как выразился в одном из писем, и действительно помогал чем мог: статьями, рекомендациями, напоминаниями обо мне влиятельным людям… А те две фигуры выдвигались на Нобеля, но получил тогда Чеслав Милош. Польша бурлила солидарностью, папа Римский был поляк, да и поэт своим творчеством оказался в пределах, исчисляемых высоким стандартом, вот он и стал лауреатом. Я в такую фигуру, конечно, превратиться бы не сумел, – ни Виргилия, ни толпы не было за плечами. Скорее мог бы, нарочито смирившись, написать: «Мой дар убог, и голос мой негромок» вослед за Баратынским, который, несомненно, знал себе истинную цену и явно прибеднялся. Но скажешь такое, и тут же тебе охотно поверят: да, мол, убог, да, негромок… К тому же репутация у Евгения Абрамовича была сыздетства повреждена, и даже совместная обложка и парная публикация «Бала» с александр-сергеевичевым «Графом Нулиным» делу не помогла, а если выражаться в современной терминологии, Нобелевка (или – роль Пушкина) ему не светила, увы.
«А потому, что тихо незаметен», – объяснял Юрий Павлович в том же «Солнчем». И тут же утешал, подавая надежду:
Пройдёт: и тот же Невский, и Бродвей,
и те же наши видимости сплетен.
Терпение, нелёгкое, имей.
Нет, заметность изначальная очень даже была – с интервью и портретами в «Русской Мысли» и «Континенте», благодаря усилиям Натальи Горбаневской. На БиБиСи честно не забывал меня Славинский. Да и Юрий Павлович старался по своим первоэмигрантским каналам, даже с помощью иезуитов на «Радио Ватикана», имя моё возглашать… Но статуарной «фигуры» из меня не получалось – претило. С «видимостью сплетен» справиться было ещё трудней, а по существу – невозможно. Годами, даже десятилетиями тянулась за мной всё та же – «увёл у Бродского Марину» – ситуация–инсинуация, описанная, как на духу, в первом томе этих воспоминаний, и именно для того, чтоб не осталось ни сплетен, ни даже их видимости. Не тут-то было. Инициированная, конечно, самим Иосифом, густая тень постоянно наводилась на меня из стана его приверженцев. Да и он сам подправлял в ней фокус, насколько я замечал по разным интервью, примеряя к себе (а не к себе, так кому же?) то одно, то другое из его пренебрежительных высказываний. Религиозные стихи – не что иное, как «блажь неофитов». И все разом запрезирали неофитов и празелитов, забыв, что как раз апостолы и были ими. А выпустив энную книгу на английском, он, в точности как Евтушенко, фальшиво сочувствовал тем, кто не выпустил ни одной. Это было особенно примечательно при моих тыканьях-мыканьях от одного издателя к другому. Не прав ли, не справедлив ли был Василий Павлович Аксёнов насчёт своего Алика Конского, сверх-влиятельного персонажа из романа «Скажи изюм»? Вот и Довлатов заметил в письме Ефимову, что не терпит наш светоч «соизмеримых с ним авторов», а корреспондент запротестовал – мол, что вы, как можно? Осторожней! Ведь никто с ним не соизмерим. И зачем всё это делалось, – не затем ли, чтобы ярче выделить собственное сияние на фоне пригашенных других? Допустим, он – Моцарт, а мы с Василием Павловичем тянем лишь на Сальери, так почему же вопреки легенде (кстати сказать, ложной) Моцарт нас травит? Даже как-то по сюжету оригинально… Любил он интервьюерам подкинуть аналогию с пушкинским поэтическим сообществом: мол, сам он – меланхолический Баратынский; князь Вяземский за едкость – то Найман, то Лифшиц – Лосев, а Бобышев, пожалуй, Дельвиг. Почему? Соображаем в уме: писать хорошие стихи ленился, пил, жена ему изменяла, рано умер, и то со страху… Да, пусть Бобышев будет Дельвиг. С чего же ему самому так приглянулся Баратынский – неужели только за отчество? Нет, чтобы Пушкиным объявить не себя, а – столь приблизительно, столь непохоже – Рейна. И чтобы интервьюеры (а с ними и читатели) замахали руками: «Что вы, что вы, маэстро? Вы и есть Пушкин. И – даже выше Пушкина!» Таков был пиаристый ход – предположительно, конём…
Юрий Павлович эту ситуацию видел, но переломить её, конечно, не мог. В «фигуры» я не очень-то и стремился, – однако не прозябать на пособия, а выжить достойно в Америке и получить какой-то респект входило в мои цели. Не раз я вспоминал наш давнишний спор с Иосифом: величие или достоинство, слава или признание знатоков? Каждый сделал свой выбор и получил своё.
Иваск был таким знатоком, и в воздухе иноязычной страны, где лишь разреженно витали молекулы русской культуры, наши общения были взаимно питательны. У меня сохранилась толстенная папка «гармошкой», набитая его письмами, – главным образом, с разбором новых стихов, которыми мы обменивались. Его затейливый почерк приходилось головоломно разгадывать, старенькая разболтанная машинка тоже выкидывала коленца, и порой он ставил свои пометы, вопросы, восклицания и крестики прямо на присланной рукописи, делал с неё ксерокопию и посылал обратно с запиской.
Так мы обсуждали стихи о Ксении Петербуржской, – мои с посвящением Иваску и его на ту же тему с посвящением мне, мои «Звёзды и полосы» и его «Римские строфы», которые он в результате моих наущений довёл до семиглавой поэмы по числу римских холмов. Он выделял плюсами отдельные строчки, я больше обращал внимание на то, как построено целое.
Юрий Павлович нашёл себе издателя неподалёку от Амхерста в соседнем городке Холиок. Им оказался хорошо известный мне Роман Левин. Иваск тогда чрезвычайно увлёкся Мексикой, искал там (и находил!) соответствия с Россией, и это увлечение вылилось в длинную поэму «Завоевание Мексики», написанную организованным в строфы полураёшником. Он усилил её, добавив несколько более удачных, на мой вкус, стихотворений и составил под тем же названием книгу, которую захотел издать у Левина. Я не стал его отговаривать, потому что, во-первых, нельзя было отнимать у Романа его шанс, а во-вторых, держать своего издателя под боком было исключительно удобно для автора.
С этой книгой Юрий Павлович приехал проведать нас с Ольгой в Милуоки. Я встретил его в аэропорту. После недавней кончины Тамары Георгиевны одинокий старикан в чёрном пальто и синей вязаной балаклаве вместо кепки выглядел неважнецки, но с каким-то жалобным вызовом. «Милым Дмитрию и Ольге Бобышевым, уже немного мексиканцам», – надписал он книгу, имея в виду нашу прошлогоднюю поездку на Юкатан. Суперобложка, марка издательства в виде карты Массачусетса, горделивое название «New England Publishing Co.», бар-код Библиотеки Конгресса, в этом изделии Ромы Левина всё было бы хорошо, кабы не бумага: каждый лист ярко зеленел, и так – вся книга. Странно, что автор не замечал такого хлорофиллового неприличия или смирился с ним, как и с нелепым головным убором на своих сединах. Впрочем, мексиканское наваждение у Иваска сменилось приверженностью к барочному Петербургу, которым он восхищался, мешая восторг со священным ужасом во время совсем недавней поездки в Ленинград. Он побывал на Таврической улице в двух шагах от вячеслав-ивановской башни и, как рассказывал, на него в квартире моей матери «глядели четыре пары карих глаз: Зинаиды Ивановны, сестры Тани, брата Кости и ваших, с фотографии на книжной полке». Костя сводил его к Смольному собору и монастырю, и это архитектурное торжество Растрелли стало для него одним из ключевых образов барочного Петербурга. Ходил он глядеть на Неву со стрелки Васильевского острова и видел «враждебно-прекрасный Петербург и воды многие…» И, конечно, побывал на Смоленском кладбище у часовни блаженной Ксении, которая для него была «мера большая». Примерно неделю, включая выходные, провёл он с нами в Милых Оках, и видно было, как за эти дни отдохнул он душой. Ольга расстаралась на застолья, а когда мы к вечеру оба возвращались с работы, Юрий Павлович оживлялся и, посмеиваясь, говорил:
– Как в детстве! Целый день ждёшь родителей… А когда они приходят, тут только всё и начинается. В воскресенье отправились не в нашу Русскую зарубежную, а в Греческую церковь, чтобы заодно посмотреть зодческий курьёз Фрэнк Ллойд Райта. С виду – летающая тарелка, это бетонное строение обнаруживало всю механистичность идеи архитектора: Бог как неопознанный летающий объект! Даже круглые окна по периметру напоминали устаревшие пропеллерные турбины. Внутри было крепко насаждено, и меня как-то сморило. Под студёным ветерком на паперти мы с Юрием (так он просил себя называть, и на – ты) продолжали разговор то ли о поэзии, то ли о религии: свят ли Осип Мандельштам, которого оба боготворили? Дома, пропуская Юрия в двери, я вдруг явственно представил на нём серо-зелёный мундир, серебристые погончики на прямых плечах, а на высоком стриженом затылке военное кепи с алюминиевой пуговицей спереди. И испугался. Но он сам сказал:
– У меня перед Россией вина. Я служил.
– С оружием?
Он ничего не ответил, пожав плечами. Дальше я не расспрашивал, но без того догадывался, что по его возрасту – в войну, в Эстонии, в период отступления – он не мог не быть мобилизован немцами. Надеюсь, служил писарем, от силы – переводчиком. Их часть отвели в Померанию, где они сдались союзным войскам.
Я много поздней вступил за Юрия Павловича в клинч с Николаем Богомоловым через журнал НЛО № 63, в котором тот шибко напирал на эти обстоятельства биографии, – ещё шибче, чем КГБ, пустивший Иваска в Ленинград и, что важнее, отпустивший его назад, даже шибче, чем СМЕРШ, освободивший на Запад Н. Е. Андреева, единственного свидетеля, на которого ссылался Богомолов, да и то не свидетеля, поскольку сообщал он о мобилизации Иваска лишь в пересказе со слов третьего лица…
Шведский славист Уно Шульц запрашивал по моей просьбе Госархив Эстонии о службе Иваска в вооружённых силах Германии, и ответ был: «Сведений не имеем». Ну, и хватит об этом.
В самом начале жизни Урбанской я обнаружил среди университетских привилегий возможность пригласить с лекцией какую-нибудь знаменитость со стороны. И решил устроить выступление Иваска перед моими студентами. Этому должна была предшествовать большая бумажная работа: подбить коллег на поддержку, выпросить ссуду на гонорар и прочие расходы у разных фондов…
Да и самого выступающего пришлось уговаривать: когда-то неутомимый путешественник, стал он тяжеловат на подъём. Но уж больно мне хотелось показать ему, как здесь хорошо! Заканчивались рождественские каникулы, и мы сговорились с ним на февраль.
– Только не на 13-е число, – попросил он суеверно. И я перенёс выступление на неделю позже. А как раз 13-го февраля он в одночасье скончался в Амхерсте, идя на литературный диспут… Я взял билет, чтобы лететь на похороны, но в тот день все самолёты были отменены из-за бурана.
Когда я ещё служил в «Астронавтике», я частенько повторял афоризм: «Минуты тянутся, а годы летят». Не знаю, какой мудрец его выдумал, может быть и я сам. Но в университете на занятиях я старался иметь материалов с избытком, минуты у меня так и скакали, словно телеграфные столбы, а годы как раз тянулись вагонами от полустанка к полустанку, от семестра к семестру и от каникул к каникулам. И дотащились они до станции, которая называлась «100 лет Иваску».
По этому поводу я напечатал юбилейную заметку в «Новом Журнале», № 248.
Статья, написанная к 100-летию Ю.П. Иваска
Немногим поколениям в истории дарован такой опыт, как нам. Мы перешагнули внушительные рубежи: порог века, порог тысячелетия и вступили в совершенно иную эпоху. Сама динамика времени затягивает, понуждает углубляться в новизну. Но должны ли мы ради этого быть безоглядными и беспамятными? Этот непраздный вопрос, в общем-то характерный для всех поколений, является сейчас решающим для сознания русских читателей и литераторов, перешагнувших к тому же рубеж несвободы. Какие из поглощаемых забвеньем имён необходимо перенести с собой в будущее? Ответ очевиден. Разумеется, имена тех, кто был свободен, чей ум и литературный дар развивался вольно в век идеологических деспотий и принуждений.
Таким умом и талантом был одарён Юрий Павлович Иваск (1907 – 1986), выдающийся поэт и просветитель, историк литературы и критик, яркая интеллектуальная фигура Русского зарубежья. Иваск был рождён ещё до революции и даже до Первой мировой войны, в Москве, в семье наполовину русской, наполовину немецко-эстонской, однако воспитывался в русской культуре. В 1920-м году по понятным причинам семье пришлось перебраться в Эстонию, и вся дальнейшая жизнь Юрия Павловича прошла вне России. Происходили известные катаклизмы ХХ века, передвижения армий и гражданских людских масс, но молодого Иваска эти события неизменно заставали за поисками знаний – в Тартусском, Гамбургском и, наконец, в Гарвардском университете, где он защитил докторскую диссертацию о Вяземском как литературном критике. В дальнейшем он преподавал Русскую литературу во многих университетах США, а с 1969 до почётной отставки был профессором Массачусетского университета в Амхерсте, где когда-то жила Эмили Дикинсон, чудо американской поэзии.
Ныне прах Юрия Павловича покоится на том же кладбище, что и Эмили…
Однако ещё в тридцатые годы, он сам выступил как начинающий поэт. Его первые книги стихов были тепло встречены такими маститыми критиками Зарубежья, как
П. Бицилли и Г. Адамович. Интересно, что Адамович точно угадал и выделил удивительное произведение Иваска, счастливо сочинённое, даже как бы готовым услышанное им в просодии русского языка:
Пели – пели – пели,
Пили – пили – пили,
Поле – поле – поле,
Пули – пули– пули,
Пали – пали – пали.
В те же годы произошла его встреча, переросшая в доброе знакомство и обмен письмами, с Мариной Цветаевой, чью гениальную одарённость Иваск оценил в полной мере. О степени её доверия к Иваску говорит тот факт, что, прежде чем возвратиться в СССР, Цветаева пожелала передать ему на хранение свой архив. Проницательный Иваск эту почётную просьбу отклонил, поскольку дело шло к войне, и Эстония, как он и предвидел, вскоре оказалась под советской оккупацией. Он предложил взамен хранить архив в более надёжном месте – Базельском университете в Швейцарии. Существенная доля архива, книга стихов «Лебединый стан», воспевающих Добровольческую армию (из–за чего И. Эренбург отговаривал Цветаеву её печатать при жизни), всё-таки вышла в Мюнхене в 1958 году с предисловием Иваска и в авторской орфографии. Вкупе с публикацией цветаевских писем это положило начало «цветаеведению».
Но и на своих путях Юрий Иваск продолжал совершенствоваться как поэт, интеллектуал и историк. Он издал монографию о Константине Леонтьеве, эстетически близком ему философе, подготовил к печати ряд книг отечественных и эмигрантских писателей. Его перу, его воображению и уму принадлежат сотни статей и исследований о литературе, философии и поэзии, которые он печатал во многих периодических изданиях Зарубежья. Он собрал и выпустил в 1953 году антологию «На Западе», в которой объединились поэты первой и второй волн эмиграции, до этого разобщённые. Также в 50-х он был редактором нью-йоркского литературного журнала «Опыты».
Годы и годы, если не десятилетия, Иваск плодотворно сотрудничал с Романом Гулем, редактором «Нового Журнала», постоянно печатая у него стихи, рецензии и эссе. Сотрудничество с «НЖ» продолжалось и после Гуля. Наиболее существенной публикацией была серия последовательных статей «Похвала российской поэзии», печатаемая из номера в номер. Иваск мечтал издать эту серию отдельно как книгу-эссе. Лишь много лет спустя, в 2002 году, его «Похвала» вышла в Таллинне стараниями друзей Иваска. Эта книга подытоживает его размышления о поэзии и даёт широчайший спектр литературных профилей – от анонимных авторов средневековых виршей и, сквозь всю историю, до младших современников самого Иваска.
Также посмертно был опубликован полностью под книжной обложкой его главный поэтический труд – вдохновенная поэма «Играющий человек (Homo Ludens)», впервые появившаяся в журнальной версии в 3-х номерах «Возрождения». Поэма, написанная особыми семистишиями, представляет из себя свободную композицию, содержащую яркие виды Европы и Америки, детские воспоминания, словесные портреты друзей, а также размышления об игровом начале в искусстве как о вечном, райском элементе, выраженном в земной конкретности, в самой радости жизни. В этом у Иваска была перекличка с любимым им парадоксалистом В. В. Розановым, которому и в Раю мечтался малосольный огурчик с прилипшими к нему усиками укропа. Недаром свою последнюю книгу стихов поэт назвал дерзко, заимствовав полемическое выражение у Пушкина: «Я – мещанин». Однако в ней содержится уже не игровая, а скорей трудовая хвала Творцу. Образы строительной мощи вырисовываются в «Римских строфах», – по существу, целой поэме в семи частях, по числу римских холмов. И всё-таки барочный рай для Иваска – это город Бартоломео Растрелли и блаженной во Христе юродивой Ксении Петербургской, которая подносила кирпичики его строителям. В Петербург (тогда ещё, увы, Ленинград) было последнее путешествие
Ю. П. Иваска.
Он когда-то поддержал меня письмом в Ленинград, выловив мои стихи из самиздата, поддержал и после прибытия в Америку. Мы перезванивались, переписывались. Говорили о России, об отрицании её, революционной, у Бунина, о нигилизме отчаяния у Георгия Иванова, обменивались надеждами на будущее. Всё это есть в моём стихотворении, в те годы ему посвящённом:
Юрию Иваску
– России нет, – жёлчь изливал Иван.
– И – хорошо! – юродствовал Георгий.
А что тогда гналось на Магадан
и мёрло в сёлах?.. Юрий был негордый.
Всегда, как и теперь, седобелёс,
он, видно, веял юностью такою:
хоть от острот и хохотал до слёз,
но плакал над марининой строкою.
Он пели – пели – пели написал,
и: пили – пили, поле, пули, пали.
По звукам Пли и Эль на небеса
вели доброармейцев Пётр и Павел.
Но тон Парижской ноты был уныл,
а чистенький пейзаж новоанглийский
так и остался сердцу мил-не-мил:
– Мне москвичи любезны, Вы мне близки.
Не в эльзевирах – вечный человек:
несомый папиросною бумагой,
по Самиздату бродит в дождь и снег,
играя в мячик со святым Гонзагой.
Мы с Юрием в самом Раю – а где ж? –
постелем самобранку под-за кустик
и за Россию чокнемся: – Грядешь!
И малосольным огурцом закусим.
Шампейн, Иллинойс, 2007.
|
|
2024-2025-Дмитрий БОБЫШЕВ Конференция «Неподцензурная поэтика»
Конференция «Неподцензурная поэтика»
Дмитрий БОБЫШЕВ
САМ ПО СЕБЕ
Юлия Валиева (СПбГУ, доцент кафедры истории русской литературы, доктор филологических наук)
Iuliia Valieva (Saint-Petersburg State University, Associate Professor, The History of Russian Literature Department, PhD)
Вопросы Юлии Валиевой (просьба дать развернутые ответы):
1. Неподцензурность для Вас была связана в большей степени с политикой или поэтикой?
Когда я взялся за перо, такого понятия как «неподцензурность» просто не существовало. Не было и выбора между политикой и поэтикой. Ведь «за политику», как говорили тогда, просто сажали. Да и словесные эксперименты (читай «поэтика») не поощрялись. Отмеренная доля «политики» разрешалась сверху лишь избранным (Евтушенко), так же, как и доля «поэтики» (Вознесенский). А цензура — да, была, хотя официально она не признавалась. При этом всеобщая подцензурность была очевидна любому автору, и каждый, кто хотел напечататься, с этим считался. Но то было время обманной хрущёвской оттепели, когда критерии дозволенного стали зыбки. Чтоб их раздвинуть, приходилось спорить и возражать, и, если даже не одолеть, то не идти на уступки запретителям. Даже если молчать, то так, чтоб молчание оказалось заметно и слышно. А писать так, чтоб слова светились в темноте! Так думалось и мечталось... Хотелось остаться верным ПОЭЗИИ — она была целью и смыслом устремлений тех лет, да и, пожалуй, всей моей жизни.
Что означалa неподцензурная поэтика?
Приведу пример из моей подцензурной практики начала 60-х. Aльманах «Молодой Ленинград» принял у меня подборку из четырёх стихотворений, что считалось большой удачей, и это действительно стало для меня, если можно так выразиться, «долгожданной неожиданностью»! Составителем был Сергей Тхоржевский, человек осторожный, как многие выходцы из Гулага. Тем не менее, стихи он отобрал хорошие, а уж потом их урезала до средних рука редакторши.
Стихотворение из ранних «Со мною девочка идёт Наталья» ходило в самиздате, многим нравилось, и вот оно принято к печати! Мне самому оно уже казалось слишком молодёжно восторженным, но одна строфа всё же делала погоду, превращала его в поэзию:
И небо — звездами и медузами,
земля — пещерами и дверями
сквозят, просвечивая донизу,
и кажутся совсем дырявыми.
При считывании вёрстки от радости и удивления я почти не видел своих же строк, не заметил редакторской правки и подписался, почти не глядя. А это было как раз то самое четверостишие, которое выбросила редакторша, и я так непростительно проморгал. Лишь когда номер вышел, я обнаружил, что лучшие строфы были выпущены и стихи померкли, а с ними и моё авторское ликование.
Редакторы, через которых осуществлялась цензура, стремились к гладкому стиху, несущему понятную и разрешённую цензурой идею. Для этого они вымарывали яркие образы, смелые эпитеты, необычные ритмические ходы, даже дерзкие рифмы, — они это называли формализмом. Туда могли входить элементы сюрреализма, футуризма, обэриутства, — словом, то, что не подходило под требования соцреализма. Всё, что отбрасывалось, можно назвать «неподцензурной поэтикой». Я уж не говорю о просто нецензурной лексике или антиэстетической тематике, вроде стихов Сапгира и Холина.
3. Каких эстетических / художественных ориентиров вы придерживались?
Ориентирами были те светочи, которые, к счастью, входили в школьную программу: Блок и Маяковский. Странным образом, для меня ещё одним светочем оказался совсем неизвестный у нас Райнер Мария Рильке, прозой которого я зачитался до... первых проб в стихосложении. Если те два расставляли вехи в эстетическом поле, показывая, где право и где лево, то Рильке сообщал разгон и давал направление ходу мыслей — вперёд и вверх.
Далее, по мере поисков, разворачивалось всё богатство Серебряного века и его продолжения в последующих десятилетиях, — то, что было от нас утаено и приходилось почти наощупь добывать в книжных развалах, на барахолках и в домашних библиотеках у друзей. Оказалось, что символизм, затоптанный советской критикой (с помощью футуристов), оставил неиспользованные сокровища художественных идей, которыми можно ещё долго питать поэзию будущего. Эти неиссякаемые источники — Вяч. Иванов и Андрей Белый! И футуризм не выродился в политические агитки или рекламу Моссельпрома, а расцвёл словесными утопиями Хлебникова и выкрутасами обэриутов. Заболоцкий, даже один, являл собой целую школу. И акмеизм вовсе не был камерным явлением, но дал нам грандиозные фигуры Ахматовой и Мандельштама. А Пастернак? А Цветаева и потянувшаяся за ней череда эмигрантских полу-гениев, наглухо прежде закрытых от читателей?
Вот маяки и светочи, на которые я ориентировался, когда стремился к истинной поэзии. Увы, этот путь вёл не к печати, не к официальному признанию и не к бытовому благополучию с сопутствующими привилегиями.
Конечно, при этом меркли советские авторитеты, порою очень талантливые, но каждый из них не без фальши... И неизбежно, рано или поздно, обнажался непримиримый конфликт с властью.
4. Влиял ли факт публикации / непубликации на принадлежность автора к неофициальной культуре?
Разовые или редкие публикации мало что изменяли в жизненном статусе. Но если автор издаёт книжки и состоит в Союзе писателей, то какой же он неофициал? И наоборот, если публикация состоялась заграницей и без разрешения властей, то автору было несдобровать (Пастернак с «Доктором Живаго», дело Даниэля и Синявского). В значительно меньшей мере это коснулось и меня. Западногерманский журнал «Грани» опубликовал мои стихи из самиздатского альманаха «Синтаксис», а я об этом и не знал. Но заметил, что отношение ко мне разом переменилось. Как я потом догадался, это знали издательские работники, которые отвергли рукопись моей книги и перекрыли пути в периодическую печать.
С развитием самиздата и диссидентства официальная литература стала разочаровывать читателей, и это почувствовали те литераторы-избранники, которым власти позволяли некоторые вольности. Чтобы поддержать у себя ореол свободомыслия, они включились в самиздатский проект «Метрополь» наряду с явными неофициалами. В результате разгрома этого проекта значительно пострадали последние, а «баловней», можно сказать, власти лишь пожурили. Из них только Василия Аксёнова, организатора проекта, находящегося в поездке за границей, лишили советского гражданства. Входил ли скандал с «Метрополем» в его личные планы, можно только гадать.
5. Значима ли для Вас была публикация:
в официальном издании?
в самиздате?
в тамиздате?
В самом начале своего стихотворчества я не видел иных путей к читателям, к признанию, кроме как напечататься в литературном издании. Этот путь оказался непростым, полным таинственных препятствий. Впрочем, были отдельные успехи: первая публикация в «Юности», подборки в «Молодом Ленинграде», в «Дне поэзии»... Но их разделяли месяцы и годы. А в промежутках происходили отдельные публичные чтения, выступления в ЛИТО, в молодёжных компаниях... И как-то сама собой образовалась некоторая известность, возник интерес к тому, как и что я пишу. Это уже помимо меня действовал самиздат. Листки с моими текстами перелистывались в чьих-то пальцах, — я их шелеста не слышал. Но когда видел машинописные книжечки с моими стихами, это было вполне утешительно.
Главная цель оставалась прежней — настоящая печатная книга. Но в этом деле самиздатская известность послужила препятствием. Моё имя попадало под «огонь критики» в центральных газетах («Комсомольская правда», «Известия»). Рукопись книги стихов мурыжило мучительно долго одно издательство, затем другое, и наконец отказали оба.
Между тем, в моих писаниях и в общественном поведении я всё более отдалялся от советских стандартов. Самиздат существовал вне меня, стал казаться игрушечной заменой реальности, и я начал посылать свои тексты заграницу. Подборки стихов и статьи появились в эмигрантских журналах «Континент», «Время и мы», «22», а затем вышла и книга стихов в Париже, в издательстве «ИМКА пресс».
6. Понималась ли вами неофициальная культура единым движением?
Да, в противопоставлении себя официозу мы были более или менее едины, хотя разнились по стилистике и по способам противостояния. Те, кто умел как-то ладить с начальством, используя дипломатические приёмы, смогли годами издавать довольно качественную самиздатскую периодику. Это были Борис Иванов (альманах «Часы»), Виктор Кривулин (журнал «37»), Сергей Стратановский и Кирилл Бутырин (альманах «Обводный канал»). Я в них не участвовал, напрасно ожидая издания книги. В этом, возможно, и состояла обманная издательская политика — вынудить автора «вести себя хорошо».
Разница в подходах или даже скорее рознь между писателями-диссидентами проявилась особенно в эмиграции, в условиях свободы. Как высказался Наум Коржавин, «Мы уехали для того, чтобы иметь возможность драться друг с другом». Однажды мне удалось кратко описать эту усобицу. Приведу заключительный абзац из одного длинного интервью Снежане Павловой:
“Солженицын, в одиночестве совершавший свой писательский подвиг, прослыл националистом и консерватором, и на него накинулись с резкой критикой диссиденты и журналисты либерального толка – сначала, после его «Гарвардской речи», американские, а затем, как по команде, и эмигранты Третьей волны. В этом неблагородном деле к ним присоединились Войнович и Синявский. С Синявским рассорился Максимов, редактор «Континента». Поклонники Бродского тоже не терпели Солженицына, а сам Бродский – Аксенова, которому чинил препятствия в американских издательствах, но помогал Довлатову. Из-за этого Довлатов дистанцировался от меня, которого не жаловал Бродский. Не жаловал он и Сашу Соколова, которого когда-то благословил Набоков. А Лимонов вообще заявил, что он слагает с себя звание русского писателя. Кузьминский, издатель антологии самиздата, ругал последними словами всех подряд. Вот так действовала на нашего брата свобода: воцарились безудержное личное самолюбие, безответственность и нетерпимость к чужому мнению. Тем дороже оказались старые дружбы с собратьями по перу и их поддержка. Я очень благодарен Горбаневской за инициативу и помощь в издании моей первой книги, за возможность печататься в «Русской мысли» и «Континенте». Спасибо Славинскому за добрые слова по радио Би-Би-Си. И сам я горячо приветствовал поэта Юрия Кублановского, когда он оказался на Западе.”
7. Подразумевало ли для Вас понятие неофициальная культура качественную оценку?
Быть неофициалом не гарантировало художественного качества, но этически это был надёжный показатель нонконформизма. Поэтому меня всегда удивляло высказывание Андрея Синявского: «Моё расхождение с советской властью чисто стилистическое». Возможно, для него так и было, но почему эта фраза продолжает устраивать и восхищать очень многих? А как насчёт этических, политических, идеологических и методических различий? Качественную оценку неофициальная культура прошла, оказавшись в эмиграции (см. мою статью “Лаборатория свободы” в “Вопросах литературы”): http://magazines.russ.ru/voplit/2004/5/bo14-pr.html .
8. В каком году для Вас начался / завершился период неофициальной культуры?
Поскольку мои публикации в официальной печати были редки, я считал себя неофициалом весь период с первых стихов и выступлений (конец 50-х) и до отъезда из страны в 1979 году. Далее началась эмиграция и мой литературный статус, вероятно, превратился в ещё более неофициальный (запрещённый?) в СССР.
Но с началом перестройки (с 1989 г.) я стал бывать в Ленинграде-Петербурге и в Москве с публичными выступлениями по радио и ТВ, докладами на конференциях, курсами лекций в университетах и чтениями стихов. Основные толстые журналы печатали мои стихи и воспоминания, я выпустил две книги в Петербурге и три в Москве.
Отношения с издателями испортились после моего письма в журнал «Звезда» с критикой антиахматовских публикаций (письмо не напечатали) и в связи с выходом моей первой книги воспоминаний «Я здесь». Это уже было в Нулевых годах нового века, и я постепенно перестал печататься в российских изданиях.
В текущую декаду я почти полностью перешёл на «самиздат XXI века» и теперь предпочитаю публиковаться в интернетских изданиях и на персональном сайте: https://dbobyshev.wordpress.com Таким образом, круг моих литературных похождений замкнулся, я вновь стал сам по себе.
С-Пб – Шампейн, Иллинойс, 24-25 декабря 2017
|
|
2024-2025-Евгений СЛИВКИН
Евгений СЛИВКИН
* * *
Сын Вечного жида,
обживший дом пустой,
плешив, но никогда
не станет сиротой.
Вгоняя в стыд и пот,
при свете ночника
отец ему шепнёт:
– Открой мне, сы́ночка.
Ночь без тебя темней,
чем чёрная дыра,
завидую твоей
собаке со двора.
Ты не дождёшься дня,
что оборвёт мне дни:
проклятие с меня
объятием сними!
* * *
Намучились на этаже
со стариком ветхозаветным:
он жил так долго, что уже
считался, в сущности, бессмертным.
Сидел он с пенисом в руке
и выгребал из-под кровати
сосуд, о крякве в сундуке
напоминающий некстати.
Суп из подгнивших овощей –
больничный ужин незавидный:
старик и вправду был Кощей,
но жалкий, хилый, безобидный.
Не удавалось за ночь Злу,
да и Добру – в дневную смену
разбить яйцо, найти иглу
и вставить с капельницей в вену.
* * *
Мычал и за косяк цеплялся, чтобы
не уносили в двери одного.
А тело, как с ума сошедший робот,
дрожало, не слушалось его…
Я ночевал в безлюдных коридорах,
где привыкал к присутствию беды,
и капельниц висячие сады
мне представлялись райскими, в которых
блаженные лежали под иглой
почти что неземными существами
с открытыми пророческими ртами,
наполненными ужасом и мглой.
И сердце от предчувствия сжималось,
когда в нём – как душою ни криви!
боролись отвращение и жалость,
не оставляя места для любви.
* * *
Как жизнь кончается, я видел:
она шаталась, словно идол,
и на любовь мою в ответ
всё бо́льших требовала жертв.
Себе уже отмерив срок,
той жизни умащал я губы
чем только мог, чем только мог,
чтоб не пошла она на убыль…
Когда же с яростью и дрожью
она отправилась на дно,
то стало от единобожья
мне всё едино и равно.
* * *
Родной, акцент сдвигаю – родный,
чтоб кровно обозначить род!
Недвижен в маске кислородной
твой обезмолвившийся рот.
И ты походишь на пилота,
летящего над жизнью, над
звездой... Из этого полета
не возвращаются назад.
А я? А я сокол на голой
земле, распластанной, как блин,
куда спускался дух веселый,
где были мы отец и сын.
* * *
Даже в детстве я видел во сне старика
с чем-то мёртвым во взгляде:
под рукой – на строку набегала строка
в толстокожей тетради.
Крупный нос на зауженном книзу лице
(так, любительский слепок!),
оттопыренный палец при птичьем кольце –
кофе горек и крепок.
Этот сон не желал расставаться со мной,
перелистывал страны;
и морщинистым зобом, как будто сумой,
в нём трясли пеликаны.
Изнывая под столиком, пёс-поводырь
дожидался галеты,
и выныривал прямо из моря волдырь
медицинской кареты.
И сирене в ответ принималась орать
красным клювом Сивилла,
и забытая в переполохе тетрадь
трепыхалась бескрыло.
Старинный анекдот
Мясник хохотал до колик,
утирая фартуком брови,
когда к нему в лавку кролик
вбежал и спросил моркови.
– Поди сюда, друг любезный!
Шкурку спустил он с плоти
зверька и на крюк железный
надел его. А напротив
висело, в крови запятнано,
распятье простецкой ковки,
и кролик спросил Распятого:
– Ты тоже хотел морковки?..
Изрядный сей анекдотец
передавали бурши –
кто б сделал им укоротец! –
в пивнушках друг другу в уши.
Теперь разберись поди-ка,
в каком он возник подвале.
Может, его от Тика
Людвига знал Новалис.
А мир и тогда мясницкой
смердел, истекая кровью.
И не могло присниться
прийти в него за морковью.
Детская литература
Хоттабыч всё лез в сосуд,
непокладист был и упрям,
и Сулейман ибн Дауд
заткнул его пробкой там.
Старик отколол смертель-
ный номер: его моча
взбалтывалась в котейль
Вячеслава Михайловича.
А Волька был пионер
геройский и патриот:
с Женькой они фанер-
ный сделали самолёт.
Влезешь в него – паришь,
не покладая рук,
а снизу тебе Париж
смотрит в бомбовый люк.
Но в небе жара, и тень
там не найдёшь нигде;
в летний, как этот, день
лучше нырять в воде.
Волька сбежал к реке,
прыгнул в прохладный мрак,
вылез, держа в руке….
А что – не просёк, дурак.
Лучше бы он печать
с горлышка не срывал!
Заново бы начать сказку,
но в ней – провал.
С лязгом союзный стан
сталью попёр на нас.
Сколько же он, шайтан,
танков себе припас!
Солнце гасило нимб,
сигнальный фонарь мигал…
Зря про жизнь Лазарь ибн
Иосиф ГуЛагин лгал.
Донор
За полное опустошенье
шкафов принимаясь всерьёз,
однажды армейцам Спасенья
я короб с одеждой принёс.
И вскоре в районе ночлега
бездомных сограждан (пoтом
отсюда их выжили) – негра
увидел в знакомом пальто.
На уличной кухне он супчик
хлебал с аппетитом: шам-шам,
и вещь, как гринёвский тулупчик,
на нём расходилась по швам.
И – «внутренних органов донор»,
согласно пометке в правах,
я, чтоб не нарваться на гонор,
не стал упражняться в словах…
Не преодолев поворота
на трассе, – Бог не приведи! –
повею вблизи от кого-то
с моим алгоритмом в груди.
А вдруг захочу, из нездешней
реальности высунув рот,
окликнуть его: – Друг сердешный,
тебе моё сердце не жмёт?
|
|
2024-2025-Виталий АМУРСКИЙ
Виталий АМУРСКИЙ
К 80-летию со дня рождения
Убитому в колонии №3 «Полярный волк»
Алексею Навальному
В той Москве, где я тоже когда-то рос,
Нынче каждый закат как ожог,
А теперь средь фото твоих – от роз
Покраснел снежок.
Был бы ближе – тоже б принёс,
Разве ж в мыслях их там кладу,
Будто слыша, как фсинский пёс
Ещё воет в твоём аду.
На смерть Льва Рубинштейна
Всё ерунда: такой, мол, жребий выпал,
А легковушку просто занесло...
Был он убит, поскольку сделал выбор
Не в пользу тех, кто сеет смерть и зло.
Тут никаких сомнений и вопросов,
И надо ль рассуждать о том о сём,
Когда уже как личность словом врос он
В московской речи терпкий чернозём.
Январь 2024
* * *
Смысл теряют недавние истины,
Не успев ещё обветшать,
Но смотрю я как будто издали
На всё то, до чего был шаг.
Или два, даже три – не более,
И уже – никаких обид:
Вместо мест, покинутых с болью –
Пустота... Пустота не болит.
Да, закончилось наше времечко –
Будто кто-то свечу потушил,
Лишь слышна электричка, где Венечка
Ехал, помнится, в Петушки.
Мандельштам в 1934 году
(к 90-летию ссылки в Пермский край)
То время измерялось в пятилетках.
Твердел цемент и плавился металл,
И каждый день, как уголь в вагонетках,
Гремя, не проходил, но пролетал.
Но чуждым новой жизни дилетантом,
Пытаясь всё ж поладить как-то с ней,
Он бормотал лишь о терцинах Данте
И парусах ахейских кораблей.
Однако даже этим беспокоя,
Был чужд и ненавистен палачам
В стране, где без надзора и конвоя
Лишь звёзды выходили по ночам.
О, столь знакомый с детских лет рисунок
Большой Медведицы – Великого ковша –
Единственный, что проступал сквозь сумрак
В котором зябли сердце и душа.
Слов не хватает, а глаза закрою:
Россия. Те же бесы. То же зло.
Как Чердынь Мандельштама, чернотою
Минувшее в сегодня проросло.
* * *
Назвав свою страну тюрьмой народов,
Вождь ясен был и прост, как дважды два;
Но, меньше став, она на карте вроде б
Осталась в виде схожего пятна.
Зимой там снег, такой же, как и прежде,
А летом зной, в котором сотни лет
Пыль та же, комары и мухи те же,
Что в «Осени» запечатлел поэт.
Не знаю только, так ли нужен Пушкин
Для тех, кто вырос в новой темноте,
Где тюрем, лагерей и спецпсихушек
Сегодня больше, чем библиотек.
Где Вагнер – это череп на нашивке
У выбравших убийство ремеслом,
А у Толстого, будто по ошибке,
Стоит «война» на месте СВО.
Где, воспевая ядерную вьюгу,
Со сцены завывает, как шакал,
«Я – русский» дубликат из гитлерюгенд
Под псевдонимом знаковым – Shaman.
Увы, там каждый день и час неровен,
Как в той Германии, лишившейся ума,
Где глух был не божественный Бетховен –
Глухой была, увы, она сама.
Да, и в России солнце тоже меркло,
И мог представить я её во мгле,
Но чтоб в такой густой, как в Третьем Рейхе,
Воображенья не хватило б мне.
* * *
Родина... Нет, лики не сгорели,
Разве что остались где-то там,
В старых приусадебных аллеях –
Там, где Чехов; там, где Левитан...
Родина – где сквозь туман пушистый
Смотрит Блок с печалью на Неву,
Но не эта, ставшая фашистской,
Как о том мечталось Ильину.
Реквием по Тишинке1
Москва. Тишинка, номер 6 –
Истоки моей жизни
То жестковатой, словно жесть,
То, словно пух, пушистой.
С крон тополей слетавший пух,
Что, скручиваясь в ворох,
Почти бесшумным был на слух,
Когда горел как порох.
Слегка дрожал его огонь,
Волнуя и тревожа,
Сегодня ж память только тронь –
Сама зажечься может.
Свет этот, может быть, и слаб,
Но тьму стерев, как сажу,
Способен он создать тот лад,
Что для души так важен.
Трамваев звон, «старьё-
Берём!» я помню в общем эхе,
Где было рядом всё своё,
Казавшись, что навеки.
Соседи, по двору друзья,
Враги – напротив,
Негласный кодекс, что нельзя
И можно вроде б.
Там подлость подлостью звалась
И презиралось чванство,
Что воплощала в себе власть,
То есть, начальство.
Там выпить было не грешно
За то, чтоб мир стал лучше,
И одолжить червонец, чтоб
Вернуть с получки.
Теперь туда дороги нет,
Поскольку без возврата
В один конец был взят билет
С пометкой: выезд завтра.
Но «завтра» минуло давно,
А вместо него: «финиш»,
И та Тишинка – лишь кино,
Где в зале пусто, ты лишь.
Пьяни ж меня, былая смесь
Неповторимых будней,
Что сохранилась ещё здесь –
В лучах из кинобудки.
Тишинка прежняя во мне,
Конечно же, всё та же,
А новой не было и нет,
Чужой – многоэтажной.
Увы, Москва, Россия, мне
Ваш воздух невозможен,
Поскольку в путинской тюрьме
Он пропитался ложью.
И ощущаю боль вдвойне,
А не наполовину,
Ведь в вами начатой войне
Я только с Украиной.
* * *
Чтили Розенбаума и Пахмутову,
Увлекались книгами Проханова...
На земле, снарядами распаханной,
Сколько ж их вблизи Бахмута кануло.
Сколько у Авдеевки и далее,
Брошенных в минуты отступления,
Искренне гордившихся медалями
Не за ратный труд – за преступления.
* * *
Ещё бегонии цветут,
Но с телевизором соседствуя,
Где в муках корчится Бахмут
Они вдвойне печалят сердце.
А всё же именно оттуда,
Где света нет, лишь снега искорки,
Придёт – не сомневаюсь – чудо
О ликвидированных извергах.
Он в Украине как прихожая
С той тёмной стороны Донбасса,
Где уголовникам пригожинским
Отслюнивают в кассах баксы.
Не ведаю в каком количестве
Душ подлому режиму продано,
Лишь горько узнавать в коричневых
Рубахах родину.
Да не ослабнет сила воинов,
Сражающихся с этой нечистью
За жизнь достойную и вольную,
За вольное своё отечество.
Российскому контрактнику-новобранцу
Из Москвы, из Питера, из Вологды –
Может быть, откуда-то ещё,
Тёртый жизнью или пока молод ты,
Знай, что выйдет боком твой расчёт.
Полагаешь, мол, не лыком шиты мы-то,
Средь своих нигде не пропадёшь...
Кровь чужая быть не может смыта, –
Ты об этом лучше думай всё ж.
В банде оккупантов став подельником,
С буквой Z нашитой у плеча, –
Помни, за Херсон и за Авдеевку
И тебе придётся отвечать.
Не ищи в гундяевской молитве
Свет: добро и подлость – не родня,
Ну, а пуля, что уже отлита
Там, куда спешишь ты, ждёт тебя.
Боец ВСУ
Похож на хлебороба
С шахтёрскими мозолями,
Он киевлянин родом,
Но по душе – азовец.
В окопе запорошенном
На самой первой линии,
С улыбкою хорошею
Вздыхает по любимой он.
Из Крыма с оккупантами,
Где солнце в море нежится,
Укрывшись за Карпатами
Она сейчас средь беженцев.
Страшна с времён Гомеровых
Разлука в годы бранные,
И в эти, непомерные,
Зияет теми ж ранами.
Пока они попутчики
На огненной дороге,
Их жизнь ещё получится,
Но – после перемоги.
Вблизи блиндажной печки
Заснёт он поздним вечером,
Держа письмо с сердечком
Её рукой начерченном.
А завтра в утро сизое
Уйдёт с родною ротой
Бить ворога за жизнь её,
И за твою, Европа.
На падение Угледара
Ни сантиметра даром
Тёмной рашистской своре!
Плачу по Угледару
Сданному. Это горе.
Сжатому с разных флангов,
Сданному, но достойно,
Ибо без белых флагов,
Равно – без хлеба с солью.
Вороги в пьяном угаре.
Дымом замазано солнце.
Плачу по Угледару.
Не сомневаюсь –вернётся.
2 октября 2024
Два слова о минувшем лете
Когда однажды речь зайдёт об этом лете,
О днях, что обрели особый вкус,
Я, как один из многих им свидетель,
Произнесу негромко: август, Курск.
Чтоб, изучая нравы в Третьем Риме,
Никто не забывал бы заодно
Про город, давший имя субмарине,
И край, что точно так же лёг на дно.
* * *
На холмах Грузии лежит ночная мгла
И звезды в ней ничуть не постарели.
Всё как всегда, но лишь из-за угла
В Тбилиси на проспекте Руставели
Теперь луна с георгиевской лентой
Старается раскрыть иноагентов.
В Чувашию
Г.Айги
Живи сегодня2, то есть, будь ты старше,
Что написал бы о своих полях,
Где каждый год звучит подобно маршу
Шопена (о, как чуток был поляк!).
О тех полях, чья чернота чернее
Грачиных крыльев, кафкианских снов,
Японской туши – я, увы, не смею
Найти слова, но ты б, конечно, смог.
Перед суриковским холстом
Не терзаюсь, как прежде, вопросами:
Та ль Московия ещё – не та ли?..
Будто шрам – след саней Морозовой
Разделил нас по диагонали.
Всё смешалось там, как на ярмарочной,
От страстей охмелевшей, площади.
(Это надо же – меж явью той
С явью нынешней столько общего!)
Но в толпе растворясь, – по ту сторону,
Где продрог на снегу юродивый,
Оглушён я чуть слышным стоном
Расчленённой надвое родины.
Цветаева – Вандея. Из путевого блокнота
1. Памятник
Цепь облаков и паруса вдали.
Пьянящая тоска аквамарина.
Начало осени. Сен-Жиль-сюр-Ви.
Лишь не хватает вас, Марина.
В той, что из бронзы3 – вас не узнаю.
Но скульптора при этом не ругая,
Пусть и сводя его талант к нулю,
Лишь замечаю: вы была иная.
О, удалась или не удалась? –
Тут речь не про предмет (допустим, вазу) –
Но женщину, похожую на вас,
Что вылеплена по заказу.
Вы ж были – человек, не манекен:
И крепкая, и хрупкая – живая,
Неповторимая, не схожая ни с кем,
Открытая, как рана ножевая.
Тяжёлому металлу посему,
Как память, прочно связанную с вами, –
Рябину и простую бузину
Я б предпочёл, чтоб рядом полыхали.
Как при Конвенте или на Руси,
Умытой кровью, в горе и печали,
Когда кавказца подлого усы
Из всех углов и возле вас торчали.
2. Мираж
Вандея. Листьев кружева
Меняют краски и оттенки,
А вы отечеством жива
Тем, что замучено в застенках.
В донских степях лебяжий стан
Сменило вороньё, о Боже,
Но всё же сердце ваше там,
Ах, отчего же?
3. Мысли при прогулке по L’Avenue de la Plage4
Что с ним стало, бывшим на окраине
Домом, где в году двадцать шестом,
Письма от Бориса и от Райнера,
Словно розы, клали вы на стол?
Уцелело ль что-то из той мебели,
Где и как теперь найти окно,
В чей пролет, как снег московский, медленно
Падать небо звёздное могло?
4. О серебре
Браслет на запястье:
Два сердца в одном –
Вандея как счастье,
Печали – потом.
И в перстне массивном,
Что взгляд мой привлёк,
Не тем, что красивый,
А тем, что её:
Два сердца и лилия
По серебру,
Мерцают, как в инее
Или в снегу.
5. Канувшей в советской ночи
На даче в Болшево или в Елабуге,
Закрывшись ставнями,
Вы вспоминали ли про радуги,
Что тут оставили?
В зубах драконьих,
Хотя бы изредка,
Цветной огонь их
И волны с искорками?
6. Близ океана и реки
Сен-Жиль-Круа-де-Ви, Сен-Жиль-сюр-Ви –
Всё словно так, когда вы тут писали
В неясностью отмеченные дни,
Под схожими с донскими небесами.
Но вот столетие без малого с тех пор
Промчалось табуном коней горячих;
В стране ж, куда вернулись вы, топор
Раскольников теперь уже не прячет.
Как вы, чужбиной родину свою
Назвать сегодня могут сотни тысяч,
Там оставаясь или же в краю
Ином, храня ту боль, что из души не вычесть.
* * *
Простор, открытый стаям журавлиным,
Да ржи озимой золотая рябь –
Как будто с биколором Украины
К Вандее приближается октябрь.
А где-то там, куда мне не добраться
Из этих мест, где воздух густ как мёд,
На тонущей в дыму земле донбасской
И за неё – Вандею – бой идёт.
Сентябрь, 2024 г.
* * *
Осенний ветер пляшет,
Зима не за горами,
Отпускники на пляжах
Своё отзагорали.
За запертыми ставнями
Жильцов на дачах нет уже,
Лишь выше – птичьи стаи
Да тучи, вроде ретуши.
Листва чуть почерневшая
Темнеет рядом с вереском...
В такое время с лешими
Пил чай, возможно, Ремизов.
* * *
Алику Хананье
На портрете в издании Имки
Из-под плотно зачёсанных локонов –
Нос Ахматовой с той же горбинкой,
Что у Данте на полке около.
Мандельштам и Пушкин соседи им,
Как в вагоне или на станции, –
Уходящей России наследие,
Что при варварах с ними станется?
Завершающемуся 2024
Год недописанных страниц,
Холстов, незавершённых планов,
Потерь, проплывших мимо лиц
В цветном потоке телехлама.
Год красный пламенем огня
И труб военных жёлтой медью, –
Год, где, мне кажется, ни дня
Не проходило без трагедий.
Год политических интриг,
Год осквернённых древних храмов,
Год – октагон, а проще – ринг
Для поединков, где нет правил.
Год, нарядивший в правду ложь,
Что зазвучала, как по нотам;
Год, что к концу подходит, всё ж.
Вопрос, однако: дальше что там?
______________________________________________________________________
1. Район старой Москвы. Тишинка – площадь.
2.Род. 21 авг. 1934 г. – ум. 21.02.2006 г. 90-летие со дня рождения поэта было отмечено на его родине, Чувашии, как большое событие в культурной жизни республики. В моей памяти он остался вне лавровых венков – прежде всего другом и чутким, порядочным человеком, что само по себе уже немало.
3. Речь идёт о памятнике З.Церетели, установленном в соседнем с Сен-Жиль-сюр-Ви городе Сен-Жиль-Круа-де-Ви (в 1967 году они оказались объединены). В парке вблизи устья реки Ви, на которой покачиваются лодки и небольшие рыболовецкие суда, Цветаева представлена сидящей на скамье с цветком.
4. В Сен-Жиль-сюр-Ви Цветаева с сыном жила на Avenue de la Plage в доме, именовавшемся Ker-Edouard.
5. Имеются в виду Борис Пастернак и Райнер Мария Рильке.
См. переписку трёх поэтов 1926 г.
|
|
2024-2025-Раиса РЕЗНИК Интервью с Виталием АМУРСКИМ
Раиса РЕЗНИК
Интервью с Виталием АМУРСКИМ
– Виталий, в Ваших книгах разного периода вполне предоставлено место высшим ценностям жизни: познанию, любви, дружбе, состраданию. Вы эрудит, литератор, знаток фольклора и вообще жизни. В чём заключается особенность человека одарённого?
– В Вашем вопросе, Раиса, заложено столько позитивного, что я, право, не просто смущён, но прежде всего испытываю затруднение – каким образом, снизить уровень столь высоко поставленной Вами планки. Вместе с тем, всё же попытаюсь ответить. Начну с того, что знатоком фольклора я не являюсь, а знатоком вообще жизни быть кому-либо невозможно. Это совершенно однозначно, тут и обсуждать нечего. Что касается познания, любви, дружбы, сострадания – категорий в истории человечества вечных – то мой личный опыт более чем скромен: я коренной самый обыкновенный москвич, родившийся в конце той войны, которая в СССР называлась Отечественной, но реально была мировой. Я жил в одном из старых районов столицы, на Тишинке, в (как его знали и называли многие) «доме с аптекой». Это была коммунальная квартира. Не слишком большая. Две смежные комнаты занимала наша семья, одну соседи. Соседку, у которой были дочь и взрослый сын, звали Татьяна Фёдоровна. Когда я готовился пойти в школу (тогда, кстати, они были раздельными для мальчиков и для девочек), она подарила мне портфель. Это, на мой взгляд, можно считать лучшей характеристикой тех соседских отношений.
Лишнего пространства ни у кого не было. Так же, или примерно так же, но в коммуналках более многосемейных, с общими закопчёнными кухнями, туалетами, с коридорами, где постоянно горели слабые, льющие золотистый свет, лампочки, а на стенах рядом с вешалками висели корыта или велосипеды, темнели какие-то шкафы и прочее, и где не всегда всё было тихо и мирно, жило большинство моих товарищей. В отдельных квартирах – были и такие – располагались немногие. Некоторые жили в полуподвальных помещениях, из их окон можно было видеть только ноги прохожих. В этом смысле мне всё-таки повезло – я жил на шестом этаже, последнем. Через просвет больших домов напротив, со стороны Большой Грузинской улицы, открывался вид на море крыш домишек в основном деревянных, в летние месяцы из дворов которых, словно пена, выливалась зелень деревьев, кустов сирени; зимой же из многочисленных труб, клубясь, тянулись струи голубоватого дыма. С той же стороны доносились часто звонки трамваев. Вместе со стуком «Ундервуда» – моя мать была машинистка – всё это сохранилось у меня некоей особой музыкой.
Говоря о своём доме, я хотел бы отметить: он был построен в конце тридцатых годов для военных, и квартиру (сначала отдельную, которая стала коммунальной позднее) в нём получил первый муж матери, офицер – я никогда его не видел, знать не мог: он погиб в автокатастрофе на Дальнем Востоке, за несколько лет до моего рождения. Уточнение же о доме «военном» не случайно. Многие его первые жильцы при кровавых сталинских чистках военной элиты навеки исчезли в застенках Лубянки или ГУЛАГе.
Так что, позднее, я лучше понял, почему мать или Татьяна Фёдоровна сразу как бы слегка замирали, прислушиваясь к шагам, раздававшимся со стороны лестницы. Эти ступени знали и стук каблуков энкавэдэшников, и тех ботинок или туфель, в которых были уводимые... В дверь нашу иногда кто-то тоже звонил или стучал, и в её пролёте появлялись совершенно чужие люди, что-то негромко спрашивающие. Мать выносила им тарелки с супом или какую-то другую еду – в послевоенной Москве было много нищих или полунищих, с одеждой было трудно – немало людей донашивали свои военные гимнастерки, кители, шинели...
Возвращаясь к детской поре, помню надписи над соседними подъездами – «бомбоубежище», «газоубежище»; помню, находившиеся на крыше деревянное укрытие: во время войны там располагались дежурные ПВО. Со своими ровесниками, играя, я иногда залезал туда. Разумеется, мы стреляли из своих воображаемых деревянных винтовок и автоматов в фашистов, защищали свою страну. Мы были патриоты. Иметь вместо шапки лётный шлем было дано не всем – им можно было завидовать. Некоторые старшеклассники вместо портфелей носили тетради и учебники в отцовских офицерских сумках. Это тоже был знак времени. Портреты и бюсты Сталина в школе, роспись в вестибюле нашего кинотеатра «Смена», где вождь был окружен рабочими и колхозниками с цветами, не смущали. Это было обыденным, привычным, вроде «Пионерской зорьки» по радио.
В школе (первые два года я проучился в мужской, а в третий класс пошёл уже в смешанную) я учился очень средне, неважно. Из уроков любил только уроки литературы и русского языка, а также (его преподавали с 4-го класса) немецкий. Многие из моих соклассников, жившие в разных местах района, числились у учителей как хулиганы, хотя в действительности были просто-напросто мальчишки, предпочитавшие сидению за школьными партами гонять голубей... Голубятен в той Москве хватало! Хватало, конечно, и настоящих хулиганов, шпаны. Я помню отчётливо и эти лица, и ту жестокость, с которой кого-то могли избить, пырнуть ножом... Я не был хулиганом, однако мои дружбы с теми, кого относили именно к их числу, обернулись тогда тем, что меня не приняли в пионеры. Не пионеров в школах было мало. Конечно, глядя в то прошлое, я теперь могу только улыбаться. Тогда же всё было сложнее.
Помню фильмы, которые шли в те годы – наши «Два бойца» и «Небесный тихоход», американские серии «Тарзана», индийский «Бродяга» ...
Вы в своём вопросе, Раиса, упомянули о сострадании. Такого чувства, признаться, я в себе не припоминаю. Страдания – это другое. Это когда больно тебе. Не обязательно физически; скажем, в кресле стоматолога (жуткие воспоминания!), а психологические. Одно из первых – у нас куда-то пропал кот. Мать и я искали его повсюду, звали, но найти не могли. И вдруг, отправившись в гости к товарищу, я увидел нашего кота в соседнем подъезде. Он лежал на полу с отрубленной головой... Это было как шок. Ибо – как понимаю теперь – тогда чудовищно было убито не только животное (кем именно и почему я не знаю), но во мне самом было убито чувство уверенности в доброте. Не вообще, а в том, что добрые лица людей вовсе не обязательно свидетельствуют об этих душах – убил кота, вполне возможно, кто-то из тех, кого я встречал и кто мне мог улыбнуться.
В 1991-м году я написал несколько новелл, в которых постарался запечатлеть разные моменты, связанные с прошлым: «Памяти Тишинки». Они вышли в Париже небольшой книжечкой, а затем почти полностью были перепечатаны в России, в майском номере журнала «Москва». Фрагментарно мелькнула у меня Тишинка и в публикации «Москва – любовь моя, ожог мой...» в выходящем в Германии журнале «Литературный европеец», в 2008-м году.
Почему я как бы фокусирую сейчас внимание именно на этом месте, на прошлом? Потому, что ответы на некоторые первые Ваши вопросы находятся именно там. Мы все родом из детства. Мы вырастаем, формируемся духовно и психологически в пространстве определённого социума. Всё, что происходит с нами потом – при самом разном опыте жизни – так или иначе является следствием первых впечатлений, фиксаций звуков, запахов, цветов, оттенков, форм. Неодарённых людей не существует. Разве что одарённость даётся свыше разная. Одарёнными (со знаком минус, естественно) могут быть и убийцы (начиная с убийц животных)... Как бы там ни было, я благодарен судьбе за то, что она миловала меня в далеко не самые простые и лучшие годы страны, в первую очередь всё-таки дав увидеть рядом людей по-настоящему добрых. Вероятно, поэтому, когда я пишу, то рядом словно ощущаю их тени, их дыхание, а не тени и дыхание тех, кто (и тогда, давно!) гнобил моих земляков, ровесников или людей старше. Там, в том времени – многие точки отсчёта для меня: нравственные, культурные. Насколько мне удаётся или не удаётся иногда найти нужные слова, чтобы выразить это в тот или иной момент – это иное. Об одарённости своей, простите, мне судить и высказываться было бы просто неприлично.
– Стихотворение – это творение. Как Вы это понимаете? Художник, поэт – всегда творцы? В чём заключается тайна поэзии? Есть у поэзии свои законы? Поэты – провидцы. Это преувеличение?
– Конечно, творение. Уже в самом слове «стихотворение» это отмечено. Тайна заключается именно в процессе писания. Никто, полагаю, из пишущих стихи или прозу, не в состоянии дать ясный ответ: откуда и почему вдруг к нему пришла та или иная строка, почему он взял это слово, а не другое. Почему предложение сложилось так, а не иначе. Поэт этого не знает. Знать не может. Тут не существует законов, правил, логики. Разумеется, я имею в виду поэтов, а не тех, кто способен писать тексты в рифму, сочинять то, что требуется заказчику (власти, режиму, какому-то конкретному лицу). Поэты-провидцы? Это не литература, а эзотерика.
– Что есть благо для поэта?
– Какое удивительное слово: благо! Но почему для поэта? Благо – понятие широкое. Вместе с тем, отнюдь не однозначное. То, что представляется таковым одному, вовсе не обязательно для другого.
– Кто важнее в поэзии – лирический герой, наделённый болезненно чувствительным воображением, сентиментальный романтик или реалист?
– В поэзии (подлинной), как и в любых (подлинных) произведениях искусства иерархий не существует, существовать не может. Бессмысленно сравнивать Данте и Вийона, Микеланджело и Рембрандта, Пушкина и Достоевского... А там, у них – что угодно: и чувствительное воображение, и романтизм, и реализм!..
– Поэзия живёт прошедшим, или настоящим? Как поэт относится к временам, учитывает будущее, видит себя в нём?
– У Александра Кушнера есть стихотворение с такими строками: «Времена не выбирают, в них живут и умирают...». Поскольку он имел в виду человека, то тут всё точно в плане физиологическом. Именно в физиологическом.
Однако это нельзя отнести к рождённым в то или иное время человеком-создателем – текстам, картинам, скульптурам и пр. Создатели умерли, но «Божественная комедия», «Дон Кихот», «Пьета» в ватиканском соборе Святого Петра – излучают свет жизни. И не только эти шедевры, разумеется! Если же о нашем времени говорить, то, увы, я не вижу никаких признаков того, что из появившегося в нём (в литературе, искусстве – не в науке и технике, о которых судить не смею) обретёт подобное бессмертие.
– Какую роль играет в жизни писателя место проживания?
– Жить и писать в стране, где на тебя смотрят с подозрением, где в твоих текстах ищут, стараются отыскать крамолу; или жить и писать, не оглядываясь ни на кого, не заботясь о том, что твоя рукопись попадёт, возможно, к редактору-стукачу – не одно и то же. Однако если исходить из того, что ты свободен в изложении своих мыслей, не тревожишься о том, в какой форме (манере) сочиняешь, – разницы между тем или иным городом, той или иной местностью нет.
– Как влияет литературное окружение, знакомство с собратьями по перу, художниками, музыкантами, особенно в Париже?
– Париж, Франция времён Тургенева – были иными, чем при Бунине. Русская литература в эмиграции в первые послевоенные годы, хотя тут еще жили, скажем, Алексей Ремизов и Борис Зайцев, уже умирала. Лишь значительно позднее, с «третьей волной» – с появлением в ней таких фигур, как Виктор Некрасов, Владимир Максимов, Андрей Синявский, Вадим Козовой, Ирина Емельянова, Михаил Геллер, Александр Гинзбург и другие – она нашла своё новое дыхание. Однако говорить как о «собратьях по перу» о тех же Максимове и Синявском было бы неверно. Сравнивать Некрасова с кем-либо, допустим, с Владимиром Марамзиным, я тоже не стал бы. Между ними не было ничего общего. Наталья Горбаневская и Алексей Хвостенко были замечательными поэтами, но по характеру творчества совершенно разными. Я не упоминаю тут о Иосифе Бродском или Сергее Довлатове, Саше Соколове или Георгии Вадимове, Владимире Войновиче или Александре Зиновьеве, об Эрнсте Неизвестном и некоторых других, без которых «третью волну» представить невозможно, прежде всего по одной причине – они обосновались в других местах: в США, Канаде, Германии... Тем не менее, учитывая, что в Париже существовало издательство YMCA-Press, выходили такие журналы как «Вестник РХД», «Континент», «Эхо», «Ковчег», «Синтаксис» (было и издательство), выходила газета «Русская мысль», было несколько русских книжных магазинов, работало много интересных художников (Оскар Рабин, Валентина Кропивницкая, Олег Целков, Валентин Воробьёв, Виталий Стацинский, Николай Дронников...), работали актёры (Лев Круглый и Наталья Энке-Круглая), музыканты, бывали и выступали Александр Галич, Владимир Высоцкий, Булат Окуджава – положение французской столицы в русской диаспоре (с конца 70-х до конца 80-х) являлось несомненно особым.
На сегодняшний день в Париже, увы, нет ни русской газеты, ни журнала (оставшийся старейший «Вестник РХД» сейчас выходит только в электронной версии, а это отнюдь не одно и то же, что издание на бумаге). В помещении книжного магазина «Les Editeurs Rèunis» стали в последние год-полтора довольно часто устраиваться художественные выставки, литературно-творческие встречи приехавших в последние годы во Францию людей из России и разных мест бывшего СССР, – и это замечательно, но сам я, перебравшись в Пуатье (это старинный город в 350-и километрах к юго-западу от столицы), там бываю редко. Хотя, конечно, поддерживаю добрые связи со старыми, число которых уже не очень велико, друзьями и знакомыми. Надо добавить, наверное, еще вот что: война против Украины, начатая путинской Россией, заметно расколола русских во Франции. Значительная часть, особенно из потомков первой эмиграции, заняла позиции антиукраинские. Некоторые открыто, некоторые не очень афишируя это. Полагаю, впрочем, что такой раскол ещё даст знать о себе в будущем. Как именно? Когда? Не представляю, прогнозов делать не могу. Но то, что это почти неизбежно – уверен.
– Легко ли с возрастом идти в ногу с собой молодым, но на новом эстетическом уровне, с учётом приобретённого опыта художественного мастерства и, главное, удерживать на высоком уровне?
– Я не знаю, что значит шагать с кем-то в ногу. Тем более с самим собой, ходящим не быстро. Судить о своём художественном мастерстве, о том, что удалось, что не удалось – объективно не могу. Это возможно только со стороны.
– Помогает ли Вам в творчестве осмысление судеб предшественников – поэтов, писателей? Литература движется вперёд или назад? Один мой фейсбучный друг написал: «Я не сомневаюсь, что сегодня продолжает твориться великое искусство, ничуть не уступающее Шекспиру и Леонардо да Винчи. То, что мы его пока не видим, говорит больше о нас, чем о нем. Пусть это будет утешением тем, кому кажется, что их не понимают». Вы можете с этим согласиться?
– Я люблю читать мемуары. Как бы накладывая их калькой на собственную жизнь, видишь – и это, и то уже было. Ну, не один к одному, а приблизительно. Из поэтов изредка перелистываю Пушкина, Боратынского, Мандельштама, Цветаеву, Пастернака, Тарковского, Германа Плисецкого... Что до движения литературы вперёд или назад, то, на мой взгляд, она никуда не движется. Она не ставит какие-либо важные вопросы перед читателем, как это было во времена Чернышевского, Тургенева или Достоевского; она не рвёт и не ломает какие-либо эстетические и идеологические традиции, как в «хрущёвскую оттепель» по отношению к сталинско-ждановскому наследию. Литературы (с большой буквы) сегодня в России я не вижу. Вне России (на русском языке), увы, тоже. Двигаться может что-то, а когда ничего нет – двигаться нечему.
Размышления Вашего фейсбучного друга, Раиса, прекрасны, однако не представляются мне реалистичными. В годы холодной войны, в годы самоизоляции СССР многие думали примерно так же. Но вот грянула Перестройка. Много ли нашлось в папках писателей, работавших «в стол»? Ну, «Ночевала тучка золотая...» Анатолия Приставкина; ну, «Белые халаты» и «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова... Хорошие книги! Однако, простите, классиками авторы их, при всём моём уважении к ним, всё же не стали.
Спасибо, правда, что в стране, где десятилетиями методично уничтожалась литература, культура, искажалась история, в головы полуграмотных людей вбивались идеи об их превосходстве, их особой духовности, при не слишком занятым вопросами литературы Горбачёве, некоторым издателям в конце восьмидесятых и в девяностые удалось вернуть из мрака официального забытья, издать известные и малоизвестные (либо вовсе неизвестные) произведения Ахматовой, Мандельштама, Цветаевой, Андрея Платонова, Булгакова, Сигизмунда Кржижановского... Но не забудем: за этими авторами ещё стояла культура Серебряного века, они опирались на высокие образцы не только отечественной, но и западной цивилизации, европейской мысли. А на какие образцы смогут опереться те, кто родился и вырос в России сегодняшней? На те, что предложил им режим в виде националистических идей Дугина, или пронизанных ядом милитаризма опусов Проханова? На гниль Прилепина?.. Единственный достойный поэт, который в короткий период постперестроечной свободы состоялся – Борис Рыжий, но даже снятый о нём фильм сейчас оказался лишен лицензии на прокат... Так откуда же после нынешних сумасшедших коричневых лет путинизма там вдруг появятся Шекспир и Леонардо да Винчи?! Конечно, блажен кто верует...
– Как Вы относитесь к тому, что книги многих писателей сегодня изымают из библиотек?
– Подобные меры, принятые властями, не новы. Они начались в 1917 году и продолжались до начала Перестройки. Тем, кто интересуется этой темой, я бы посоветовал познакомиться с книгами Арлена Блюма «Советская цензура в эпоху тотального террора 1929-1953» (Академический проект, С.-Петербург 2000) и «Запрещённые книги русских писателей и литературоведов 1917-1991» (Санкт-Петербургский государственный университет культуры и искусств, 2003). Но поскольку Вы спрашиваете о моём отношении к происходящему, то отвечу прямо: отношусь я к этому точно так же, как относились цивилизованные немцы к варварству, когда в 1933 году на Бебельплац в Берлине сжигались произведения Горького, Томаса и Генриха Манна, Цвейга и Брехта, Джека Лондона и Хемингуэя... Да, конечно, в России костры из книг ещё не полыхают, но принципиальной разницы между книгой уничтоженной и той, что уже недоступна, нет.
Кстати, и доступа к архивам, которые могли бы пролить свет на советское прошлое, в нынешней России тоже нет. Открытые в начале Перестройки, в последние годы они постепенно оказались за семью замками для историков.
А что сотворила путинская власть с созданным в 1992-м году правозащитным обществом «Мемориал» (равно «Международный Мемориал»)?! Уже в начале 2000-х она начала преследования, запугивания и убийства некоторых его сотрудников и активистов, окончательно ликвидировав его в суде в конце 2021-го года...
А статус «иностранного агента», законодательно утверждённый в 2012-м году, который каждый его носитель обязан демонстрировать публично – разве это, по сути, не та же Звезда Давида, которую нацисты с 1939-го года обязывали нашивать на одежду евреев?
– Вы начинали свою трудовую жизнь как журналист, корреспондент «Учительской газеты». Интересуетесь ли Вы сейчас жизнью школы в России?
– Это, конечно, совершенно иная тема. Иными словами, Вы предлагаете мне опять вернуться к собственной биографии. Поэтому первым делом я скажу, что работать как журналист (то есть зарабатывать деньги за публикации) начинал не в «Учительской газете», а будучи студентом филфака МОПИ, с 1964-го года печатаясь с небольшими заметками, иногда буквально в половину машинописной странички, иногда больше, в газетах «Вечерняя Москва», «Московская правда»... Моя первая, важная для меня в ту пору, командировка была в Одессу. От газеты «Московский комсомолец» я отправился туда в кабине грузовика с целью написать репортаж о работе шоферов-дальнобойщиков. В Одессе, когда мы с водителем пошли искупаться в море, оставив вещи в машине, у меня всё украли – и документы, и одежду... Так что первый опыт корреспондента, выехавшего в дальний путь, оказался похож на печальный анекдот. Материал мой, под рубрикой «Тебе, выпускник 66-го», всё же смотрелся на газетной полосе заметно (как казалось автору, разумеется) и назывался «Асфальт никогда не кончается»...
Отучившись в институте первые два года на дневном отделении, испытывая проблемы финансовые, я стал студентом-заочником и тогда-то уже (был 1967-й год) устроился работать в многотиражку «Почтовые магистрали». Это была обычная многотиражка, выходившая раз в неделю, где освещалась жизнь связистов – не тех, что были в почтовых отделениях, но тех, что развозят и письма, и посылки по всей стране, «от Москвы до самых до окраин», как пелось когда-то (буквально: от Москвы до Балтии и Кавказа, от Москвы до Владивостока...). Вот там, в компании настоящих журналистов, я и получил важный опыт – искать и находить нужную информацию, писать оперативно. Получил и опыт вёрстки. Сотрудники многотиражки должны были уметь делать всё.
Что было при этом совершенно замечательно: я имел право ехать в любом почтовом вагоне в любом направлении. То есть, скажем, мог позволить себе на выходные дни отправиться в Таллинн или Ригу, провести там бесплатно ночь в квартире-гостинице управления перевозки почт и вернуться в редакцию в начале новой недели. Правда, попутно общаться с людьми, лучше понимать их проблемы. Что, помню, меня больше всего поражало – умение многих по стуку колёс и по какому-то внутреннему компасу определить, где мы едем, к какому городу подъезжаем. Это было совершенно невероятно, когда вдруг точно так, как было сказано, за окном появлялись перрон и здание названного вокзала...
В разных местах побывал я тогда.
В «Учительскую газету» же меня взяли не потому, что я наработал определённый опыт в «Почтовых магистралях», а потому что, будучи журналистом многотиражки, печатался в разных местах, в том числе и там. Не по темам образования («Учительская газета» являлась отраслевой всесоюзной газетой не для детей, не для учащихся, а для педсостава школ и университетов), а по темам культуры и искусства. Именно сотрудником такого отдела я и стал. Первой и основной обязанностью моей являлось читать письма с предлагаемыми в них стихами и рассказами, рецензиями и пр., отвечать авторам, если что-то заслуживало внимания – готовить к печати и предлагать руководству. Конечно, и самому нужно было что-то писать, – рецензии или что-то ещё, спешить на ту или иную выставку, на тот или иной спектакль... И командировки бывали: в Сибирь, в Среднюю Азию, на Кавказ, в Беларусь...
Главным редактором «Учительской газеты» в то время была Надежда Михайловна Парфёнова. О том, что это была женщина с давней партийной закалкой, можно представить хотя бы по тому факту, что в прошлом она была сотрудницей секретариата Крупской. Мне казалось, что даже тип прически у неё был именно из тех времён. Войти в её кабинет через высокую обитую дермантином дверь можно было лишь с позволения сидевшей рядом секретарши. Надежда Михайловна, как правило, была очень любезна, даже могла проявить себя исключительно дружески. Однажды, не помню по какому поводу вызванный ею, мне и кому-то из заведующих отделами (отделов было много) вдруг предложила угоститься шоколадными конфетами: «Пожалуйста, это мне Алексей Николаевич вручил для редакции». Алексеем Николаевичем был председатель Совета министров СССР Косыгин. После такого вступления можно было, конечно, без напряжения и поговорить о делах.
В конце зимы – начале весны Надежда Михайловна, как правило, была не в духе. В это время она ожидала решения сверху (из ЦК или прямо из Кремля?) о том, имеет ли она право отдохнуть летом на правительственной даче (где была такая дача – не знаю). Когда это подтверждалось, в стенах всех отделов словно начинали петь птички. Общая атмосфера в редакции оживала. Конечно, вопрос о даче никакого отношения к отпуску главреда не имел – он был лишь индикатором: сохраняет ли она за собой своё место или должна готовиться к отставке, к отправке на пенсию. Чуткий был слух у прежних кадров!
Как в любой редакции – как не вспомнить истории, рассказанные Довлатовым! – в «Учительской газете» бывало всякое.
11-ноября 1971-го года в газете был опубликован мой материал «Сквозь призму времени», где речь шла о художниках-иллюстраторах Достоевского (вообще в то время я очень интересовался книжной графикой, писал о художниках в профессиональном – не детском – журнале «Детская литература»). Ну, а тут Виктор Пивоваров, активно выступавший именно как иллюстратор книг для детей, на выставке в Лейпциге, приуроченной к 150-летию великого русского писателя, за свой цикл «Сон смешного человека» удостоился Золотой медали. Правда, разделил этот приз со своим другом Николаем Поповым, тот проиллюстрировал «Неточку Незванову». Естественно, я поспешил откликнуться на это событие. Утром же следующего дня меня вызвали к главному редактору.
– Виталий, вы читали газету «Правда»?
– Нет, Надежда Михайловна, – отвечаю.
Тут же она берёт со стола этот выпуск и показывает страницу, где опубликована точно такая же репродукция, как у нас, к моей статье.
– Прекрасно, – говорю, – мы выступили одновременно. Событие важное – и юбилей Фёдор Михайловича, и советский художник премию престижную получил.
– Да, но в «Правде» указано, что это иллюстрация к «Неточке Незвановой»! Надо опубликовать извинение.
– Ничего такого писать не надо, – отвечаю. Это в «Правде» ошиблись, а у нас всё верно. Так что пусть там и извиняются.
Услышать подобное Надежда Михайловна явно не ожидала, опешила. И даже когда в тот же день я привез ей это же изображение, на котором на обратной стороне Пивоваров собственноручно подтвердил ошибку именно в главной газете страны, мне показалось, что она ещё не совсем пришла в себя.
Разумеется, никаких извинений в «Правде» не появилось. Ну, да главное – меня миновала туча.
Это всё к тому, насколько неожиданно на журналиста могло в ту эпоху свалиться что угодно.
Так что, Раиса, ответить на вторую часть Вашего вопроса, о школьной жизни в России – я никак не могу. Работая журналистом в «Учительской газете», я (хотя и имел диплом учителя русского языка и литературы) со школой непосредственно связан не был. Но был связан всё-таки со своей страной, дышал или задыхался вместе с нею, и, покидая которую, не мог не задаться вопросом: почему она всегда пожирала или просто безжалостно выбрасывала своих детей (мне самому, жена которого была иностранка, в ОВИРе предложили сделать выбор: либо даже не думать о том, что я когда-либо смогу выехать за границу – либо... покинуть родину безвозвратно), почему её прекрасные спокойные пейзажи редко совпадали с характерами людей, почему в ней в советское время были пролиты моря крови и не умирали идеи людей либо ослеплённых и глухих, либо сумасшедших?
Во Франции, опять-таки как журналист, я лишь честно выполнял свою работу – и в эмигрантских изданиях (помимо парижской «Русской мысли» печатаясь в Нью-Йорке в «Новом русском слове»), и у микрофона RFI, стараясь донести до земляков то, что они часто просто не знали, и в этом смысле мне лестно думать, что я всё-таки внёс свой скромный вклад, чтобы там что-то изменилось в лучшую сторону. Перестройка, в которой я непосредственного участия не принимал, – но к которой косвенно оказался причастен, сейчас похоронена, однако тот факт, что изменения возможны, – подтвердился.
– Вы верите, что в мир вернётся человечность и искренность?
– Человечность и искренность из мира никуда не уходили. Они неизменно присутствовали в нём, даже в самые тёмные времена Средневековья. Иное дело, что при этом человек не всегда имел возможность проявить свои положительные качества, которые, кстати, не исключали в нём одновременно и наличие качеств обратных: не бывает людей без грехов. Наше нынешнее время – время тёмное.
Никаких Шекспиров и Леонардо да Винчи, о которых уже упоминалось, в этой темноте (не только в дремучей путинской России, что само собой разумеется, но и, увы, в Европе, США) не появится. В ближайшие десятилетия, дальше – представить трудно. Тем не менее, не сомневаюсь – цивилизация выживет.
Р.S. Вообще же, пока лишь – написанное на днях:
* * *
От прогнозов в душе сумятица:
То как в пропасть, то птицей – вверх!
Холода обещают в пятницу,
А сегодня уже четверг.
Над Россией небо коричневое,
Над Америкой полумрак.
Это всё, увы, символично,
Ибо что-то везде не так
Рождество с Новым годом рядом.
Как отметим мы их и встретим –
Помянув ли Берлин в 45-м
Или Нюрнберг лишь в 33-м?
Сан-Хосе, Калифорния – Пуатье, Франция. Ноябрь 2024
|
|
2024-2025-Игорь МИХАЛЕВИЧ-КАПЛАН ВИТАЛИЮ АМУРСКОМУ – 80
Игорь МИХАЛЕВИЧ-КАПЛАН
ВИТАЛИЮ АМУРСКОМУ – 80
У прекрасного поэта Виталия Амурского – юбилей.
В честь этого события и написана эта небольшая статья. Виталий живёт во Франции, но много печатается и на нашем континенте. Зная факты его биографии, я всегда радовался – какая полноценная и богатая творческая жизнь. Наши биографии пересекались, хотя лично мы никогда не встречались. Мы ровесники. Читая его великолепные стихи, трудно пройти равнодушно мимо авторских строк, где он описывает своё детство, юность, творчество. И сразу вспоминаются чудесные слова песни Булата Шалвовича Окуджавы «Синий троллейбус»:
Когда мне невмочь пересилить беду
Когда подступает отчаянье
Я в синий троллейбус сажусь на ходу
В последний, случайный…
Помню наизусть строки из его стихотворения «Осенние костры»:
Смотрю, как дворники сжигают память лета:
Сухие листья, ветки, клочья сена.
………………………………………..
По всей Москве, по всей земле – костры!
Горит и тлеет прожитое время…
Иногда в стихах Виталия Амурского появляются трагические и ностальгические ноты. В стихотворении «Уходящему солнцу» есть такие грустные строчки:
Сталинские высотки еще царапают небо державы,
Но не слышно Высоцкого и Окуджавы...
Там, где мы жили – нынче пустырь, свалка,
Полночный троллейбус – подобием катафалка.
А вот и слова Окуджавы о том же:
Полночный троллейбус, мне дверь отвори
Я знаю, как в зябкую полночь
Твои пассажиры, матросы твои, приходят на помощь
Твои пассажиры, матросы твои, приходят на помощь
Я с ними не раз уходил от беды
Я к ним прикасался плечами
Как много, представьте себе, доброты
В молчаньи, в молчаньи
У Виталия Амурского очень много хороших стихов, посвященных и России и Франции.
Лирические произведения в большинстве отражают образы двух любимых городов автора – Москву и Париж. Городская лирика Виталия Амурского придерживается и классического, и модерного стихосложения. Ну, а героями, как всегда в таких случаях, выступают: снег и ветер, улицы и бульвары, книги и деревья, церкви и погосты, парки и дома, кафе и трамваи, и так до бесконечности, но больше всего – родные имена и друзья…
На дно полусознанья или сна
Уходят те, кого душа любила,
Лишь писем постаревших желтизна
Всё сохраняет так, как прежде было.
Судьба эмигрантского поэта всегда сложна и непредсказуема. И часто за видимым благополучием последние двадцать пять лет поэт работал в русской редакции Международного французского радио, стал автором шести книг, множества публикаций в разных журналах и альманахах – на одной из них на меня смотрит умный, немного уставший, доброжелательный человек, через сердце которого пульсирует парижская ветвь русской поэзии.
Изгнаннику, взвалившему на плечи
Сколько сумел – веры, надежды, любви, –
Мне путь освещали не раз парижские фонари,
А душу грели русские, дрожащие перед иконами, свечи.
Я думаю, что, в конце концов, мы еще встретимся в Париже, или в Нью-Йорке, и почитаем друг другу стихи, ибо:
Так Слово с природой сливается в дрожи
И душу какой-то тоской бередит,
Но все это, друг мой, лишь тесто да дрожжи,
А что до стихов, то они – впереди.
Доброго тебе здоровья, Мой Друг! Творчества тебе! Ещё много лет бродить по парижским и московским улицам. Ах, я забылся и перешёл на ты, но мы же всё-таки ровесники.
Рудольф ФУРМАН
Мне однажды бесконечно повезло встретиться в Париже на литературной вечере с замечательным человеком и поэтом Виталием Амурским и с ним подружиться.
Я благодарен судьбе за этот счастливый дар дружбы. Он одарил меня своими шестью книгами стихов, к которым я не однажды возвращаюсь и перечитываю. Я благодарен ему также за организацию моего выступления в Париже перед русскоязычной общиной любителей книги в 2009 году.
Неординарность поэтического творчества Виталия в том, что в нем слились воедино такие человеческие качества как поэтический талант, порядочность и нетерпимость к человеческой подлости. Его неравнодушие к происходящему в мире отраженно во многих его поэтических книгах. Я благодарен ему за отзывчивость, за то, что он высоко ценит дружбу с коллегами по перу.
Поздравляю Виталия с юбилеем и от всего сердца желаю ему доброго здоровья и радости творчества на многие годы!
Берта ФРАШ
Виталий Амурский – проникновенный летописец времени. С начала полномасштабных военных действий в «Литературном европейце» (№ 290-2022, 302, 307 – 2023) публикуются его честные, эмоциональные и незабываемые эссе и стихи. «Мысленно и душой я, русский по рождению, с теми украинцами, которые сражаются сейчас с теми, кого против них послал путинский режим.». Сегодня сентябрь 2024 года и высказанные Виталием Амурским боль, рассуждения по-прежнему актуальны: «Даты начала войн определяются в штабах. Их окончания никто и нигде никогда определить заранее не мог. …Украина начала сопротивление российскому агрессору, и её законный президент, несмотря на громадную опасность для себя и для тех, кто с ним рядом, остаётся на своём посту. Мужество человека, политика проявляется не в условиях спокойной жизни, а именно в такие часы. ...Мужество, решимость, достоинство. Зеленский — подлинный герой своей страны. ...Я восхищён им. Это подлинный герой».
Так выразил свои чувства Виталий Амурский после просьбы Зеленского принять Украину в ЕС.
«Украина всё больше и больше схожа с чёрным квадратом Малевича. Не забудем — это был великий украинский художник. Об этом я, кстати, три года назад напомнил российскому сенатору Пушкову, публично объявившего „великого Казимира“ россиянином. Напомнил в одной из самых больших газет Украины, „День“ (№ 38-39, 1-2 березня 2019 року). Путинская Россия хотела бы конфисковать не только Малевича, но всё, что является культурным наследием Украины. Не получится. Не получится, потому что всегда найдутся те, кто разоблачит ложь». Без волнующих публикаций — «Мозаика чёрных дней, или Под знаком Z» — невозможно представить Виталия Амурского сегодня. Он, журналист, не изменился, описывая подлое время.
Я благодарна ему!
Сергей ЯРОВОЙ
Согласно древнекитайским представлениям о цикличности событий, и человеческой жизни в том числе, человеку положено прожить два шестидесятилетних цикла, то есть, 120 лет. Эту же цифру, по совершенно иным соображениям, называют и современные генетики. В этом году мы отмечаем 80-летие Виталия Амурского. Я же, вдобавок, праздную в этом году и 30-летие нашего с Виталием знакомства. Зная скромность Виталия, мне неловко перечислять его многочисленные достоинства, о которых я успел узнать за эти годы. Хочу только поблагодарить Виталия за те его качества, которые более всего характеризуют этого Человека: глубокая порядочность, искренность, достоинство, и уважение к людям.
Спасибо Вам, Виталий! И помните: мы любим Вас! Доброго Вам здоровья и долголетия. Два 60-летних цикла еще не завершены! Сил Вам для новых творческих свершений!
Виталию АМУРСКОМУ
— В чем тайна одиночества поэта
И в чём истоки творчества его?
— То лишь звезда, лишившаяся света,
Аспект вербальный более всего
Лелеет, украшает, маскируя
Искусственностью истинный накал,
Юродствуя порой, порой взыскуя,
А временами и девятый вал
Мгновенно обращая в словоблудье,
Усилием пера, своею волей,
Рождает новый мир своим орудьем,
Слепящим слепком, несогласным с долей,
Которая всем выпала в удел.
Ом мани падме хум*. На расстояньи,
Мирами в бриллиантовом сияньи:
Упекка, Метта, и Каруна**, как предел.
Примечания:
* "Ом мани падме хум" — Смысл мантры примерно таков: "Ом" — божественный слог, соединяющий в себе Небо, Землю и находящегося меж ними, как посредника, человека; иногда “Ом” разбивают на 3 составляющих звука "А-у-м", символизирующих Небо, Человека и Землю, но, похоже, это уже более поздние домыслы. Далее, "мани"— это драгоценность, жемчужина каплевидной формы, "падме"— падежное склонение слова "падма", означающего “лотос”. В целом получается: "О драгоценность, находящаяся в цветке лотоса!" Это пронизано следующей символикой: цветок лотоса, хоть и произрастает из грязи и тины, всегда остается прекрасным и чистым. А драгоценность в цветке лотоса — это сам Будда и его учение (Будда медитирует, сидя в позе, называемой "поза лотоса", с переплетенными ногами). Каноническое изображение Будды — изображение его, сидящим в позе лотоса в цветке лотоса, капля-жемчужина в цветке.
** Упекка, Метта и Каруна — это три из четырёх неизмеримых, непревзойденных ценностей (Брахма Вихара), а также практики для их обретения.
Три из них взяты автором чисто по соображениям стихосложения, хотя четвертая ценность, необусловленная радость, ничуть не менее важна, чем упомянутые три. Перевод названий следующий: “Упекка” — "невозмутимость, непривязанность" (не путать с безразличием!), “Метта” — ничем не обусловленная, чистая любовь ко всем живым существам, и “Каруна” — деятельное сострадание ко всем живым существам. В Буддизме существуют специальные практики для достижения этих состояний.
|
|
2024-2025 Евсей ЦЕЙТЛИН
Евсей ЦЕЙТЛИН
ЭМИГРАЦИЯ КАК СОН
Из дневников этих лет
Еще толком не проснувшись, считаю дни. В августе – пять, в сентябре – тридцать... Перестаю заниматься этой арифметикой в конце второго месяца. Теперь считаю неделями. Кажется, так считают детей – неродившихся или только появившихся на свет. Через четыре дня – «годовщина»: ровно три месяца, как мы в Чикаго. Пытаюсь понять: много это или мало?
(Нояб, 1996)
***
Боль пронзает неутомимо. Возвращается – как схватки у рожениц, вгрызается, не делает перерыва. Иногда я хочу погрузиться в нее, приспособиться, отупеть – не могу. Разумеется, боль не покидает меня и ночью, только во сне я чувствую ее как бы издалека. С этой болью проходит месяц моего прощания с Литвой и полтора месяца в Чикаго. В Вильнюсе мне безрезультатно пробуют помочь врачи скорой помощи. Наконец, в США боль побеждают обычные пилюли, которые я покупаю в магазине Walgreens. Говорят мудрецы: языком боли нас о чем-то предупреждает Всевышний.
***
Есть распространенное измерение эмиграции. Английский язык. Наша жизнь с ним и – в нем.
Учитель английского – поляк. Приехал в Америку в детстве, сейчас ему тридцать семь. Откуда я знаю? Он сказал это сам. Еще рассказал:
о своей жене, которая младше его на пять лет, врач, зарабатывает в три раза больше, чем М., и это – предмет его гордости;
о своих любовницах, girlfriends, которые были до жены, хотя и она являлась таковой в течение нескольких лет;
о вкусах и антипатиях жены – больше всего она ненавидит дурной запах изо рта, а любит make love, «заниматься любовью»;
о причинах их ссор; вот постоянная: М., когда совершает в туалете пи-пи (это учитель произносит по-русски), поднимает, чтобы не забрызгать, крышку унитаза; возвращаясь с работы, жена торопливо садится прямо на холодную фаянсовую поверхность, испуганно вскакивает, кричит...
Думаю иногда: а есть ли у М. жена? Может, все это только прием – педагогический прием, чтобы активизировать восприятие его прекрасной английской речи.
Он сидит посреди комнаты, вытянув ноги. Может на виду у всей группы, не прерывая рассказ, завязать шнурок на ботинке или почесать любое место своего похожего на тюленье тела. Говорит, поглядывая незаметно на часы. Я много раз проверял: он не пропустил ни одной минуты – обрывает беседу едва ли не на полуслове, чтобы ровно в три часа сказать:
– Break. Перерыв.
Нет, он не халтурщик – виртуоз своего дела. И ему, как любому мастеру, доставляет удовольствие, когда я говорю ему об этом. «Is it true? Это правда?» - переспрашивает М.
Особенно виртуозен он был в самом начале занятий. Пел песенки, изображал то какого-нибудь зверя, то различные типы американцев... Очень виртуозно М. скрывает и то, что, по-видимому, прекрасно знает русский язык.
В классе обычно десять-двенадцать человек. Столы поставлены полукругом. Никаких учебников. Никакой грамматики. Каждый день М. раздает нам размноженные на ксероксе листочки. Это материал для размышлений. Надо представить себя банкиром, который решает, можно ли выделить кому-то заем. Или членом комиссии, делающей выбор – какие школьные программы сократить, а какие оставить. Или... На листочках – исходные данные. «Завтра мы все это и обсудим».
Ровно без пятнадцати пять М. закрывает рот и выходит из класса. В холодный день набрасывает себе на плечи яркий свитерок. Идти ему недалеко – до стоянки, где притулилась его белая тойота-камри.
Я так никогда и не узнаю, куда же он едет. (Янв., 1997)
***
«Промежуток». Название статьи Юрия Тынянова о русской поэзии начала двадцатых годов прошлого века. «Промежуток». Лучше об эмиграции не скажешь. А эмигрант – человек в промежутке.
***
Эмиграция или иммиграция? Ненужный спор. Любая энциклопедия объяснит: эмигрант – это тот, кто покидает родину; иммигрант – человек, уже приехавший в другую страну. Почему мне по-особому интересны эмигранты? Их судьбы неизменно таят в себе трагедию (или хотя бы драму). Они уехали из России (или из любого другого государства бывшего СССР), а в Америку так и не попали. Они – «в промежутке». Навсегда?
***
Оправданием эмиграции озабочены, конечно, сами эмигранты. Оправдания эти в разные годы разные. Сейчас они, как правило, ориентированы не на «верх» - на «низ» человека. Уже никто не только не скажет – даже не подумает: «Мы не в изгнании, мы в послании». Убедительнее то, что с простодушным цинизмом написал в начале двухтысячных один чикагский журналист. Возьмите кусок свежего бородинского хлеба, намажьте его вологодским маслицем, положите сверху докторскую колбаску... Вы еще не забыли про свою ностальгию по родине? (2005, авг.)
***
Великий «искатель истины» Георгий Гурджиев не сомневался: человек – это машина. Существо, живущее механически и погруженное в дурман сна. Опыты Гурджиева, которые потрясали и притягивали интеллектуалов Европы, преследовали одну цель: пробуждение человека от «сна наяву».
Эмиграция, конечно, пробуждает наше спящее сознание. Еще бы! По словам Дины Рубиной, в которых нет преувеличения, эмиграция – это «харакири. И твои кишки шлепаются на асфальт».
Хотя сама по себе эмиграция тоже является сном.
***
Радостные рассуждения ученых: «Переезд улучшает память. В течение жизни человек в среднем переезжает около 5 раз. Исследования показали, что это очень тяжелое испытание (тяжелее, чем развод). Однако ученые из Университета Нью-Гэмпшира установили: у переезда есть, как минимум, один плюс. Он помогает запоминать то, что с нами происходит». (Сообщения информагенств в августе 2016 г.)
***
…Будто споря с этими доводами науки, неторопливо идет навстречу мне по Devon Avenue в Чикаго странная пара. Она – высокая, сухощавая, похожая на осеннее дерево с облетевшими листьями. Он – пухлый, неестественно краснощекий, едва достает ей до плеча. Заметив меня издалека, они улыбаются. Прошлой осенью в Хот-Спрингсе – горном курорте на юге Америки – мы часто гуляли по старому, как бы нависшему над городком, парку. Юрий, когда-то, как и я, преподававший в вузе (его лекции, случалось, приезжали послушать поклонники из других городов), был теперь застенчив и молчалив. Самую длинную фразу он произнес в начале знакомства: «Можете звать меня по имени, мы ведь встретились на Западе, где к отчеству не привыкли, не правда ли?».
Не сразу я понял: его уже давно сразил Альцгеймер. Но вместе с женой они умело скрывали это. На мои вопросы о кафедрах литературы в Молдавии отвечает Фира. А Юрий печально и ласково поддакивает.
Однажды, когда он задремал на лавочке, опьяненный резким горным воздухом, Фира шепотом поведала их историю. Альцгеймер напал на ее мужа внезапно и побеждает, не церемонясь. Слава Богу, мы уже здесь, в Чикаго, где будущее не так страшит. Слава Богу, он не стал агрессивным, хотя об этом предупреждал врач. Слава Богу, Юрочка не совсем растерял интеллект. И он даже придумал объяснение своего беспамятства: «Большинство писателей, возвращая минувшее, оживляют его, смакуют свои воспоминания. А мне не хочется вспоминать. Мое прошлое пропитано тоской».
***
«Эмиграция – болезнь», – записываю в блокнот. И забываю подумать о главном: долго ли длится эта болезнь? Разумеется, вариантов несколько. Читая книгу знаменитого основателя гештальт-терапии Фредерика Перлза, встречаю его напоминание: болезнь – незаконченная ситуация; она «может завершиться выздоровлением, смертью или перестройкой организма».
***
Русскоязычные общины в городах США становятся приютами стариков. Массовая эмиграция из России давно закончилась. Утихли животрепещущие споры в газетах и на радио о том, сколько приехало с нами агентов КГБ; кто же все-таки написал «Тихий Дон»; кем был Георгий Жуков – спасителем России или «мясником», бездушно посылающим солдат на верную смерть. Вчерашние, не терпимые друг к другу спорщики мирно встречаются сегодня у кабинета уролога, в круизе на Багамы или в «детском садике» для стариков. (дек. 2017)
***
Человеческие судьбы, в эмиграции едва погруженные в быт, обнажены. Эмиграция подчеркивает их изломанность, странность, часто – загадку.
***
На той же Devon Avenue, долгие годы дававшей приют русской эмиграции в Чикаго, прислонившись к стене продуктового магазина, стоит человек, вид которого отталкивает и – одновременно – притягивает прохожих. Сам о себе он говорит: работаю нищим. Сколько лет ему – решить непросто: от сорока до шестидесяти. Во всяком случае, в его сизой, клочками, бороде я не разглядел седины. Вместо левой ноги у него – протез, который не скрыт, как бывает, брюками. Самое примечательное на его лице – глаза: они большие или кажутся такими, потому что человек смотрит на вас твердо и пристально, почти не отводя взор.
За много лет мы не сказали друг другу и нескольких слов. Но я знаю его имя: Илюша. Мягкое, теплое имя это, кажется, неудачно взято им на прокат. Многие американские нищие протягивают за подаянием банку или коробочку, где уже лежат, словно упрекая прохожих, доллары, звенят монеты. А этот безногий только смотрит на вас, просвечивая насквозь, и вы сами, без приглашения достаете кошелек.
Однажды зимой встретил Илюшу в приемной врача. Он уже выходил из дверей, однако, узнав меня, задержался. Уверенно спросил: «Не подбросите до работы?» Ехать всего минут пять, но, конечно, идти Илюше трудно: обжигающий зимний ветер в Чикаго сбивает с ног даже здоровых людей. Он молча сидит рядом со мной в машине, отвернувшись к окну – будто впервые увидел улицу, где прошли десятилетия его жизни. Разумеется, Илюшу нисколько не смущает зловонный запах, исходящий от его неизменной, в любую погоду, серой куртки.
Мне говорили: когда-то он окончил философский факультет МГУ. Философский факультет? – мысленно, с усмешкой, переспрашиваю я. И сразу вспоминаю сентиментальные романы позапрошлого века. Я не сомневаюсь, что услышал одну из легенд эмиграции, которая любит творить мифы. Но потом Т., знающий всех и все, поклялся, что в самом деле видел у Илюши диплом МГУ.
Что привело его в Чикаго и заставило выбрать древнюю профессию? Часто я порывался поговорить с Илюшей. Но каждый раз меня останавливал его жесткий, не пускающий к себе, как дверной засов, взгляд.
***
Анатолий Симонович Либерман, знаменитый лингвист, профессор Миннесотского университета говорит по телефону:
– Наша прошлая советская жизнь поразительно нас усредняла. Поколение, как горох из стручка. По выражению моей жены, все мы похожи, словно серые штаны пожарника. Встречаясь, сразу узнаем друг друга. Одни и те же цитаты, мысли, воспоминания.
В самом деле, узнаю своих всюду. Узнаю безошибочно страх: его большинство из нас старается скрыть. Это единственный багаж эмигранта, который, увы, нельзя потерять или оставить в камере хранения.
Страх – одна из главных тем моей книги «Долгие беседы в ожидании счастливой смерти. Из дневников этих лет» (1996). Пять лет я слушаю исповедь умирающего литовско-еврейского драматурга и критика й. Пять лет «на самом краешке жизни» й мы вместе пытаемся реконструировать его многочисленные страхи. И разобраться, наконец, в них. Кстати, страхи закончились для й только вместе со смертью.
***
Позавчера, после работы, гуляю в парке около дома. Говорю по мобильному телефону. Вдруг слышу – голос с сильным акцентом: «Как это приятно – красивая русская речь...» Немолодая женщина. Спрашиваю: «Вы из России?» – «Нет, из Латвии. А здесь почти тридцать лет. И скучаю по русскому языку...» – ? ! – «Я вообще люблю изучать языки. Сейчас знаю пять, учу шестой – японский... Поеду скоро в Японию на стажировку». Она рассказывает о себе еще. Не слишком значительные подробности, не слишком ясна даже ее профессия (что-то связанное с нетрадиционной медициной)… Расстаемся через несколько минут. Она предлагает обменяться номерами телефонов.
И вскоре в самом деле звонит: «У меня к вам просьба. Если мы встретимся случайно в каком-то общественном месте, сделайте вид, что меня не знаете...» Повторяет это несколько раз. Успокаиваю ее. Даю слово молчать. И ни о чем не спрашиваю. Мне не хочется идти вглубь ее страхов.
***
Когда-то я стал записывать сны евреев. Начинался Исход из страны красных фараонов. Миллионы людей исчезали, словно растворялись в истории и времени. Мне казалось: именно через сны, можно понять трагическую и запутанную историю советского еврейства. Сколько бы мы сегодня ни пытались прочесть ее, многое так и остается догадкой. Может быть, хотя бы сны, рассуждал я, способны что-нибудь прояснить. И то, о чем люди раньше не могли говорить. И то, что уже забыли. И то, что до сих пор прячут – даже от самих себя. (Некоторые записи вошли в мою книгу «Послевкусие сна. Из дневников этих лет», 2012 – Е.Ц.).
Ну а что же сны эмигрантов? Вот повторяющиеся, а значит – самые важные, по утверждению психологов: «Сидим в самолете, уже прилетев в Нью-Йорк. Однако нас не приглашают на выход. Кто-то говорит: поступила команда лететь назад. Возмущенные крики взрослых, плач детей. В конце концов, слава Богу, все разрешилось». Этот «страшный сон» – с небольшими вариациями – мне рассказывают человек десять.
***
Интервью с теми, кто мучается в эмиграции бессонницей: просыпается в три часа ночи и не спит до утра. Говорят, что в это время небеса хотят сообщить тебе нечто важное.
Тоже типичный ответ: «Люблю лежать в темноте с закрытыми глазами. Стараюсь увидеть себя со стороны. С годами стал относиться к себе как к постороннему. Спрашиваю: есть ли хоть какой-то смысл в жизни этого человека? И можно ли переменить его судьбу?»
***
Больше двадцати лет я редактирую русскоязычный ежемесячник в Чикаго. Изданий такого типа в Америке немало: что-то среднее между газетой и журналом. О том, «как я был редактором», можно написать книгу. Жаль, что такая книга давно написана. (См. записки Марка Твена или повести Дины Рубиной).
***
Электронные письма от Владлена Ф. таят в себе неожиданность. Он – тоже философ, один из многочисленных «философов» русскоязычной общины. Идеи В.Ф. всегда поражают меня. Вот и сегодняшнее его предложение, на которое он хочет обязательно получить ответ из редакции:
«Известно, что в обществе немало лесбиянок и гомосексуалистов. Как правило, у них нет детей. Однако нельзя бесхозяйственно относиться к этому биологическому материалу. Почему бы не способствовать тому, чтобы бисексуалы оплодотворяли лесбиянок? Эти женщины таким образом обретут жизненную гармонию. А мы получим огромный прирост населения. Кстати, гомосексуалов надо постепенно – с помощью достижений науки – переводить в ряды бисексуалов». (6 ноября 2017)
***
В новом издании дневниковой книги Юрия Олеши, которая раньше называлась «Ни дня без строчки», а сейчас – пересоставленная и дополненная – вышла под названием «Книга прощания», читаю: «Человеческая судьба, одинокая судьба человека (...) наиболее необходимая поколениям тема. Мировые произведения построены на ней. Лучшее, что было написано за последние годы, – книга Ремарка. Чем-то перекликается она с другой книгой одинокой судьбы – с «Голодом» Гамсуна. Теперь обращаюсь я к своей судьбе и вижу: одиночество. Пусть в эпоху наибольшего движения масс возникнет книга об одиночестве».
Одиночество, как и пошлость, символ эмиграции. (Авг., 2000)
***
Прихожу в редакцию в разное время – в девять, в десять, одиннадцать утра. Мне некуда спешить: могу работать из дома. А Борис неприкаянно сидит в приемной, ждет. Мне стыдно, каждый раз извиняюсь перед ним. Хотя ни в чем не виноват: в Америке полагается заранее договариваться о встрече, никто здесь, как в России, не заходит «на огонек».
«Что нового?» – говорю я. И заранее знаю ответ: «Простите, мне не хватает общения». Борис – неплохой поэт. Прошу его почитать старые стихи, расспрашиваю о Таджикистане, где он когда-то жил и печатался. Что еще я могу сделать для него?
***
Старики-эмигранты (те, кому восемьдесят и больше) – типичные советские люди. Совсем редки их прозренья, как у Бориса З., который со вздохом заключает свое письмо: «Коммунистическая идея прекрасна! Надо только стараться, чтобы она никогда не осуществилась».
***
Еще одна дискуссия об эмиграции: «Счастливы ли вы в США?». Светлана П. возмущается: «Я приехала сюда и выучила английский не для того, чтобы мыть чужие дома...» Ей отвечает Инна М.: «Светлана была бы, конечно, права, если бы не говорила по-английски, как большинство наших стариков: Твоя моя вчера придет...»
Самооценки наших всегда прекрасно завышены.
***
Потоком идут в редакцию книги. Привычно недоумеваю: почему, едва попав в эмиграцию, многие хотят стать писателями? И – немедленно «берутся за перо», то есть осваивают компьютер.
Человек здесь теряет профессию (она часто уже никому не нужна). А в душе между тем - безошибочное ощущение: у тебя есть уникальный опыт жизни, о котором надо обязательно рассказать.
Увы, писать книги – тоже профессия. 99,9 процентов книг, выпущенных в эмиграции, – бесцветная продукция графоманов.
***
Эмиграция как идея и как реальность – разные вещи.
Как идея эмиграция замечательна: она выявляет для литератора суть многих вещей – в частности, его подлинное призвание.
Увы, реальность эмиграции – нечто иное. Грубое. Циничное. Резкое. Подчеркивающее ненужность творчества.
***
Русский литератор, конечно, попадает в число эмигрантов. Не имеет значения то, знает ли он английский. Он думает и пишет по-русски.
Он – в промежутке. Не поэтому ли многие литераторы в эмиграции переполнены тревогой и раздражением? На кого? На Россию, где их когда-то не оценили, а сейчас все так же не замечает критика. На антисемитов (в той же России, хотя государственного антисемитизма там давно нет). На американских бюрократов. В конце концов, на себя. На свою судьбу. Рано или поздно понимают бессмысленность этого чувства. Смиряются или только делают вид?
Суть такого состояния сформулировал Ф. Перлз: тревога — разрыв, напряжение между «сейчас» и «тогда».
***
Умерла талантливая поэтесса Алла Б. Ее статьи о писателях эмиграции пропитаны злобой. Бумеранг? Как она не понимала этого? Конечно, поняла. Но поздно. Смертельно больная, звонила людям, на которых недавно выливала ушаты грязи. Просила простить.
***
«Здравствуй, брат, писать очень трудно!» – говорили друг другу Серапионовы братья. В эмиграции это приветствие звучит насмешливо: ну кто расслышит одинокий голос автора, пытающегося что-то сказать на чужом языке?
Тем не менее эмиграция – лучшее место для творчества. Если, конечно, ты сумел обуздать неуемность тщеславия.
***
В ноябре 2013-го в Чикаго скончался старый врач, эмигрант из Украины Роман Вершгуб. Многие люди, умирая, уносят с собой тайну. Мне всегда казалось, что ее совсем необязательно разгадывать – человек имеет право недосказать сюжет собственной жизни. И все же тут был особый случай.
Впервые о том, что Роман Вершгуб пишет рассказы, я услышал от Ефима Петровича Чеповецкого, знаменитого детского поэта, в свои последние годы жившего в Чикаго. «Прекрасная проза, – воскликнул Е.П. – Но загвоздка в том, что Роман не хочет ее публиковать».
Он печатал свои рассказы на машинке: два-три экземпляра. И давал читать двум-трем людям. Когда мы познакомились, Роман оказал эту честь мне. Чем сразу поразили меня его рассказы? Они явно были написаны профессионалом.
Я совершил ту же ошибку, что и другие. Спросил: хотите, предложу ваши работы в один из эмигрантских журналов, с которыми связан? И получил такой же категоричный отказ.
Тогда он был уже безнадежно болен. И знал это. И поддался на уговоры друзей: стал иногда читать свои вещи в литературной студии Чеповецкого. Однако еще тверже говорил о ненужности публикаций.
Майя, вдова Романа, нарушила его волю. Не мне ее упрекать. В былые дни легенды о Майе, враче-гомеопате, гуляли по Киеву. А сейчас, через несколько десятилетий, она занималась восточной гимнастикой, водила машину. Она не раз приезжала ко мне в редакцию. За советом: как составить сборник? Как назвать книгу? Но главное – спросить: как я понимаю подтекст того или иного рассказа?
Ее тоже волновала тайна мужа. Жене Роман никогда не давал читать свою прозу. Робел, зная ее хороший вкус и категоричность оценок? Может быть. В чем-то не доверял? Вряд ли. Многие детали безоговорочно твердили: он любил Майю, долгие годы их брака был предан ей.
У меня собралась большая папка рассказов Вершгуба. Иногда я перечитываю их. Рассказы эти печальны, а на первый взгляд – безотрадны. К одному из них автор поставил эпиграф: «Успехи мнимы, беды истинны». Герой этой новеллы молодой ученый Виталий, которого справедливо считают гением, отказывается вдруг от защиты диссертации, уходит из родительского дома – уходит к некрасивой женщине, гораздо старше себя («Маменькин сын»). Хирург Саша, делающий уникальные операции, неожиданно теряет свой дар и мучительно пытается понять, кто виноват в этом, – нежели он сам? («Кузнец своего счастья».) «Я узнаю в рассказах реальные события и реальных людей», – говорит Майя. И наконец я догадываюсь: пространство рассказов было для Р.В. своеобразной лабораторией психоаналитика. Здесь он, не верящий в Бога, но доверяющий судьбе, стремился проникнуть в логику и смысл, а скорее – в алогизм и бессмыслицу бытия.
В начале апреля мы столкнулись с Майей все на той же Devon Avenue. Торопливо обменялись новостями. «Вам передали книгу?» – «Пока нет. Уже вышла? Поздравляю! А какой тираж сборника?» – «Пятьдесят экземпляров». – «Так мало...» – «Так много. Тридцать книг валяются у меня в шкафу – никому не нужны».
Майя вздохнула: «Там, на небе, Роман, конечно, осуждает меня...»
***
В США зарегистрировано более двух миллионов авторов. Иногда, вспомнив об этом, мне не хочется писать. Представляю соревнование огромного количества муравьев.
***
Но все же, в оправдание творчества. Человек сотворен по образу и подобию Божьему. О чем это? Человек – прежде всего – создан демиургом. Творчество помогает эмигранту сохранить в себе тонкий, все уменьшающийся слой духовности.
***
Трагедия эмиграции: она дает свободу; однако часто не открывает, но закрывает мир.
«Что делать мне со своей свободой?». Это спрашивает меня тот же Ефим Петрович Чеповецкий. Ему за девяносто. Но он еще пишет, еще любит застолья. Когда-то о его стихах с восторгом отзывались Самуил Маршак, Лев Кассиль, Михаил Светлов.
Когда-то миллионы малышей читали его книжки – их названия на слуху: «Мышонок Мыцик», «Непоседа, Мякиш и Нетак», «Про славную коровну Настурцию Петровну», «Солдат Пешкин и компания»... А мы познакомились с Чеповецким больше сорока лет назад, когда я писал свою первую книгу о «школе Всеволода Иванова». Этот первопроходец русского авангарда 1920-х, оппозиционный классик советской литературы учил молодых писателей прежде всего художественному поиску, вечному сомнению, которое так важно в искусстве.
В феврале 1972-го я опубликовал в «Литературной газете» неизвестные отзывы Иванова о «молодых». Одна из самых интересных рецензий была посвящена творчеству Ефима Чеповецкого. А теперь, сорок пять лет спустя, Е.П. уже не в первый раз настойчиво переспрашивает меня: «Что же делать мне со своей свободой?»
***
Умер Михаил К. – мрачный человек, который помогал многим и многим людям, ни от кого не ожидая благодарности. И, кажется, не получая ее. Никто толком не знал его биографию. Сам М. рассказывал мне: в войну был разведчиком, оказался в лагере (сталинском), после освобождения, стремительно наверстывая упущенное, окончил институт, быстро защитил диссертацию, прославился изобретениями, из-за которых его долго не выпускали на Запад.
В его рассказе меня смущала одна деталь: в начале войны М. был совсем молодым, едва ли не юным человеком, однако – тоже стремительно? – получил звание полковника, которое после реабилитации ему не вернули.
Американская же судьба М.К. очевидна: он стал университетским профессором, имел аспирантов, создал собственную фирму.
В своей огромной квартире, переполненной антиквариатом, М. кажется мне уставшим путником, случайно попавшим в дорогую гостиницу. Будто между прочим, не придавая значения своему признанию, он замечает: «Мне не с кем разговаривать. Я не смотрю телевизор. В газетах читаю только новости. Мне все и так ясно».
Три раза в неделю М. неизменно посещал дома престарелых, в один из дней – онкологическое отделение Лютеран Дженерал госпиталя. Он рассказывал мне о своих визитах туда, как всегда, невозмутимо и четко: «Лежат, никому не нужные, брошенные детьми. Одно утешение: в России им было бы еще хуже»; «Когда надо, становлюсь переводчиком – с английского, русского, идиша...»; «Обязательно читаю им Священное писание. Слушают с трепетом, а ведь, как правило, ничего не понимают».
Впрочем, к Библии у М. было свое, особое отношение. Он говорил безбоязненно и безапелляционно:
– Тора дана нам инопланетянами. Это известно всем здравомыслящим людям. Инопланетяне – представители Высшего разума. Они и принесли на Землю нравственные законы, по которым должно жить человечество. А как иначе?
Он пытливо, с хитринкой смотрел на меня, как бы призывая к дискуссии о Синайском Откровении. Спорить с М.К. я, разумеется, не стал.
***
Мой старший друг, прекрасный писатель Владимир Ильич Порудоминский говорит о Кельне, где живет уже одиннадцать лет: «Мне здесь неплохо, но этот город никогда не станет моим прошлым. Он не растет во мне в глубину, только – вширь». В.И. уехал из Москвы в Германию вслед за семьями двух своих дочерей. Уехал из той же комнаты, где родился семьдесят семь лет назад. (15 мая 2005 г.)
***
11 сентября 2001-го. Лас Вегас. Мы решили встретиться здесь с моим университетским другом Эмилем Горештером и его женой Диной. Накануне, десятого сентября, – чудесный вечер вчетвером. Утром – звонок Эмиля: «Включите телевизор».
Смотрю, как рушатся в Нью-Йорке башни-близнецы, думаю: что это? Неужели конец цивилизации?
Выйдя из своего гостиничного номера, проходим через зал казино. Там – всюду – огромные экраны телевизоров, на которые никто не обращает внимания. Там по-прежнему идет игра. (18 сент., 2001)
***
– ...Так значит, сны наяву, – переспрашиваю я, радуясь тому, что, кажется, нашел разгадку эмиграции. – Что это такое?
Эфраим Б. произносит вдохновенную речь о галуте. Изгнании, в котором евреи пребывают уже тысячелетия и которое наши мудрецы считали сном.
--------
«Когда возвратит Господь из плена детей Сиона, [все пережитое] покажется нам сном». Эту песню пели левиим, стоя на ступенях в Храме.
--------
Почему же галут – сон? Здесь соединяются вдруг противоположные явления. Ложь неожиданно принимает вид правды. Происходят затмения разума (хасиды и это считают сном).
О том же долгие годы размышлял, настойчиво убеждая учеников в очевидной для него истине, Георгий Гурджиев.
***
Оказалось, в мои блокноты уже давно входят сны наяву, точнее, люди из снов.
***
Профессии эмигрантов неожиданны. Моти Ш. рассказывает о своем друге Боре (тоже нелегал, уехал сейчас из Чикаго в Нью-Йорк):
– Как вы думаете, что предложили Боре? Продавать тапочки для собак! Причем, не в какой-нибудь маленькой лавочке, а на огромной плазе...
Моти – израильтянин. Бритая голова, голубые лукавые глаза. По-моему, его невозможно смутить, зато сам Моти часто старается смутить собеседника своим нагловатым взглядом. Родился и окончил школу в Москве, репатриировался в Израиль, получил в Иерусалимском университете степень бакалавра политологии, говорит на трех языках – русском, иврите, английском. Стал нелегалом в Чикаго – после того, как ему отказали в учебной визе. Жизнь: запущенная квартира с несколькими соседями, румейтами, случайные подработки. Почему не уезжает в Израиль или Россию? Моти не ответит на этот вопрос. Понимает: жизнь ускользает, течет мимо. Но он и не пытается ничего исправить. Ему нравится это состояние вечной неопределенности, открытости судьбе. С восторгом Моти рассказывает о своей последней работе. Он возит на машине врача, который навещает больных стариков на дому (кстати, таких врачей в США встретишь почему-то редко). Пока доктор беседует с пациентом, Моти, развалившись в машине и улыбаясь на этот раз собственным мыслям, перебирает в уме варианты будущей жизни.
***
Я звоню ему и – он приезжает. Деловитый, спокойный. С рулеткой и калькулятором вышагивает по квартире. Его не смущают особые обстоятельства нашего ремонта: мы с женой хотим покрасить стены и потолки, но, придавленные усталостью, решаем не отодвигать шкафы, не снимать полки с книгами, не перекладывать в коробки посуду и бумаги. «Назовем это косметическим ремонтом», – сразу все поняв, с улыбкой говорит Сергей. Он обращается ко мне без заискивания, но и без едва скрытого самоуверенного хамства, чем грешат русские мастера. Называет цену чуть выше той, что я собирался заплатить. А я и не спорю, уже знаю: надо взять его, он – свой.
Работает Сергей тихо, почти не отвлекая меня вопросами. Я сижу с лаптопом на кухне, уже покрашенной в прошлом году, делаю очередной номер журнала. В полдень нахожу в холодильнике приготовленный женой обед, приглашаю Сергея к столу. Он отказывается, достает из синей сумки что-то свое. Однако соглашается выпить чаю с конфетами. За чаем, отвечая на мои вопросы, спокойно сообщает, что находится в стране нелегально. Конечно, я понимаю логику его смелости: в Америке тебя пока еще никто не арестует за такое признание, зато – кто знает – может, я чем-нибудь помогу ему.
Незаметно разглядываю Сергея, невольно подсчитываю: ему лет тридцать пять, из них восемь – он в Чикаго. Пшеничные, аккуратно подстриженные волосы, маленькие, но всегда какие-то теплые, тигриного цвета глаза, прямой нос, большие руки, которым, я уже убедился, все под силу. Одет не совсем по-рабочему, словно в расчете, что его увидит кто-то, чье мнение дорого ему: подогнанные в ателье по фигуре джинсы, серая фланелевая рубашка. Удивительно: в конце дня Сергей выглядит столь же опрятно, почти элегантно.
Чем он притягивает меня? Именно этим своим спокойствием, которое лучше назвать ощущением свободы и которое я никак не могу понять. Вроде бы, Сергею надо спешить обратно в Россию, надо торопиться жить, а не готовиться к жизни. Под Тамбовом осталась Аня, жена, дети – мальчик и девочка. Перспектив в Америке никаких, а ему так легко здесь дышится. Отсылает раз в месяц деньги через Western Union, показывает мне фотографию двухэтажного дома, построенного по его проекту. И молчит об отъезде.
Мне хочется иногда видеться с Сергеем. И причины находятся. То поломается дверка шкафа в прихожей, то рассыпется на отдельные части кресло-качалка китайского производства. Он исправляет все умело, быстро, а потом мы завтракаем (или обедаем) и говорим за жизнь. Сергей не хочет брать с меня деньги. Мы ведь теперь, если не друзья, то приятели. Но, прощаясь, неизменно вкладываю купюры в карман его куртки. И он смиряется, побежденный доводом: «Если не возьмете, я не смогу обратиться к вам в следующий раз».
Конечно, я вскоре узнаю причину его нелогичного оптимизма. «Надо как-нибудь познакомить вас Ритой»,– говорит Сергей. Они оба живут в так называемой украинской деревне, в четырехквартирном доме. У каждого, разумеется, своя комната, но они – вместе. Уже шесть лет. О Рите больше ни слова. Зато рассказывает Сергей об их коммуне нелегалов. «Я там как бы за старосту». Легко представляю их нередкие застолья по праздникам и днюхам («Нас как никак пятнадцать человек»), их несентиментальную заботу друг о друге, без которой не прожить: нелегалам, к примеру, не так просто лечиться, найти бесплатный госпиталь. Их печальные проводы: время от времени кто-нибудь берет билет в один конец, хотя часто уже не представляет себе другой жизни, кроме этой странной вольницы.
----
«Что вы делаете по воскресеньям?» - спрашиваю однажды, когда Сергей приходит ко мне в понедельник. Почему-то мне кажется: он хочет, чтобы я спросил его об этом.
Он тем не менее смущается, даже краснеет: «Целый день мы в постели. И не устаем нисколько». Глаза его загораются – обычная, немного смешная мужская гордость. «И знаете, иногда, просыпаясь, забываю, где я. Тогда мне кажется: я все еще в своем поселке, в первый сладкий год после нашей свадьбы с женой».
----
С Ритой мы так и не познакомимся. Только увижу ее в августе, на видео, в телефоне Сергея. Она скажет ему об отъезде за день до вылета. «Раньше не смогла. Не решилась. И я не виню ее. В Калининграде у старшего сына Риты – свадьба». На посадку она идет, ни разу не оглянувшись. Маленькая, будто замороженная, в модном летнем костюме, очень привлекательная даже в безысходном своем отчаянии.
(2016, дек.)
***
Радость забвения. Тема эссе, которое уже несколько лет хочу написать, а потом вдруг понимаю: мысль эта стала почти очевидной для многих.
Как известно, принятие смерти, согласие с ней – один из этапов на последнем пути человека. Но, оказывается, можно смиренно принять и свое беспамятство. И даже – обрести в этом состоянии радость.
...В четверг ко мне приходят Юра и Фира. Смущены и безмятежны – одновременно. Они хотят рассказать о своем недавнем, таком необычном для них выборе. «Вы знаете, – говорит Фира, – в конце семидесятых Юрочку таскали на допросы в КГБ. Да, как антисоветчика и диссидента. Потом все, вроде бы, утихло, утряслось. Но многие юрочкины рукописи, арестованные органами, так и остались у них. И вот, представьте, недавно нас отыскал один молодой исследователь из Молдовы. И – ошарашил новостью! Он обнаружил в архиве КГБ пьесу Юры. Что за пьеса? Из жизни Древнего Рима. Но пронизана, как было принято в ту пору в либеральной литературе, современными аллюзиями.
Пьеса – гениальная! – твердит нам по телефону молодой человек. – Надо ее публиковать. И он будто бы уже договорился с редакцией какого-то сборника. А мы – в растерянности. Юрочка утверждает, что он вообще никогда не писал пьес. Меня же в те годы еще не было рядом с ним. Может быть, это путаница, какая-то гэбэшная подстава? Словом, мы решили отказаться от этой публикации. Зачем? Что изменит она в нашей жизни?»
Из окна вижу: они идут по Devon Avenue, как всегда, неторопливо. Юра, словно вернувшись в детство, боится отпустить руку жены. И великая радость забвения, впервые сознательно выбранная и принятая их душами, делает их счастливыми.
***
Многие возмущаются пошлостью, она пронизывает в эмиграции все. Но пошлость – единственная, неизменная почва эмиграции.
***
Русский ресторан с характерным для эмиграции претенциозным названием – «Живаго» – поставили возле кладбища. В ресторане всегда есть посетители: после похорон сюда идут люди – помянуть. Мне это нравится. Вспоминая покойного, человек думает, конечно же, о себе. Мол, ты и сам, дорогой, не вечен. А что сделал, что успел? Приспосабливался, лгал. Закопал свой талант – так глубоко, что и не отыскать. Впереди же, как у всех, – земляная яма, обложенная цементными плитами. Но побеждает в этих размышлениях под рюмку водки все же подлая радость: ты еще жив, жив!
***
Мне всегда очень жаль русских врачей в Америке. Путь их предопределен и труден. Приезжают с дипломами российских мединститутов, когда им уже за сорок. Сдают – естественно, на английском – экзамены, подтверждающие диплом. Учатся несколько лет в резидентуре (но попробуй туда попасть!). А им надо еще успеть стать миллионерами.
***
«И твои кишки шлепаются на асфальт», – пишет о первых днях эмиграции Дина Рубина. В конце августа и в сентябре 1996-го асфальт в Чикаго плавится от жары. Наша прошлая жизнь куда-то бесследно проваливается – будто и не было. А новая жизнь никак не начнется...
Все, как у всех. «Депрессия наползает постепенно. Мир становится темным». Это Ольга Г. Хотя сейчас она делится со мной радостью: «...я сейчас – будто заново родилась. Будто кто-то снял с головы темный мешок». (1 мая 2007 г.). Надолго ли?
***
Саша Г. признается: «А за рулем машины я пою. Как ни странно, это всего две песни. «Окурочек» Юза Алешковского и «А ну-ка, парень, подними повыше ворот... » Часто пою даже тогда, когда мы едем вдвоем с женой. Ее это раздражает: годами – одно и то же». Задумывался ли кто-нибудь о том, что произведения на тюремно-лагерную тему важны для эмигрантов как своеобразная психотерапия? В пору глухой тоски я перечитываю самые безотрадные рассказы Варлама Шаламова.
***
Эмиграция – сон? Откроешь глаза и – ничего уже нет. Как, в сущности, мало осталось от русской литературной эмиграции 20-30 годов прошлого века. До нас дошли самые яркие имена, многие из которых были известны еще в дореволюционной России. А сколько молодых талантливых голосов мы так и не расслышали. Их творчество осталось горьким упоминанием – в чужих письмах и дневниках. Говорю об этом с литературоведом Олегом Коростелевым. Он сотворил чудо: реконструируя жизнь литературной эмиграции 20-х годов, сделал не меньше, чем целый научный институт. И все-таки провалы литературной памяти огромны. Часто – необратимы. Один из наивных вопросов, который задаю Коростелеву: как сделать, чтобы подобное не повторилось? (См. нашу беседу: журнал «Чайка», 2016, 10 июня)
***
За пятнадцать минут до закрытия русского книжного магазина на пороге появляется старуха. На голове у нее – белая панама (привет из далекого пионерского детства). В руке – большая соломенная кошелка: с такой моя бабушка отправлялась на рынок. Старуха, видно, здесь не впервые: сразу проходит к полке, где стоят книги по эзотерике. Что-то напряженно ищет, торопливо проглядывая оглавления книг.
– Могу ли я вам помочь? – обращается к ней продавщица.
– Нет, я сама, – решительно выговаривает старуха. Однако смотрит на часы и, поняв, что приехала слишком поздно, вынуждена и впрямь обратиться за помощью: «Мне нужна книга о том, как изменить судьбу».
Смешно? Вряд ли. Опять та же, характерная для эмиграции тема – перемена судьбы. (2008, апр.)
***
Отвечая на вопросы издающегося в Германии журнала «Крещатик. Перекресток», который в 2017-м отмечал юбилей, вспоминаю вдруг о том, как после переезда в Чикаго с удивлением и радостью насчитал в городе 21 магазин русской книги. Пять из них располагались совсем близко от моего дома. Как ни странно, у каждого магазина было свое лицо. В одном продавались последние новинки, доставленные из Москвы самолетом. Хозяйка другого, выпускница Литинститута, не думая о прибыли, заказывала российские и переводные издания, пронизанные духом эксперимента. В третий меня притягивали монографии по искусству, альбомы репродукций художников. Однако уверен: самым удивительным был Дом русской книги. Здесь среди картин и гравюр, собраний сочинений, множества редких изданий меня всегда ждали неожиданные находки. И почти о каждой книге вдохновенно, словно читая стихи, рассказывал, если у вас было настроение спросить, гостеприимный владелец этого праздничного царства, писатель и режиссер из Одессы Илья Рудяк. Я часто приходил «на огонек» Ильи Эзровича: поговорить, подышать особым воздухом – нет, не книжной пыли, воздухом русской культуры. Кстати, сюда так любил приезжать великий книголюб Евгений Евтушенко.
...Все эти магазины давно вышли из бизнеса. Их хозяева, в основном наивные идеалисты, разорились. Сейчас книги на русском продаются в Чикаго в трех киосках: один примостился в «русском гастрономе», два – в «русских аптеках».
Конечно, постоянно закрываются и американские книжные магазины. Дворцы в несколько этажей, куда человек нередко приходит на целый день. Книги и журналы здесь можно не только смотреть, но и читать. Здесь можно выпить с друзьями кофе, даже перекусить. И снова отважно путешествовать по книжному морю. Только вот путешественников – все меньше.
Уезжая в Америку, я с болью прощался со своей библиотекой, которую с непонятной мне самому страстью собирал с двенадцати лет. Разумеется, эти чувства испытали многие. А сейчас мы прощаемся с Читателем книги. Он уходит с пугающей быстротой. Мне все чаще кажется: эмигрантские издания читают только их авторы. (2017, дек.)
***
Нашествие гадалок, ясновидящих, потомственных колдунов. Сибирский шаман Аюн-батыр излечивает от бесплодия во время индивидуальных сеансов. Контактер с космосом Бонифатий меняет вашу судьбу... Моя приятельница М.К. была у контактера на приеме. «Он вам помог?» – «Очень! И мне повело: я купила право обращаться к Бонифатию в любое время, без очереди. Могу звонить ему, получать его советы в любой трудной для себя ситуации.»
«Сколько это стоило вам?» М.К. мнется, не очень-то хочет говорить, да и не принято это на Западе. Но она вспоминает о нашей дружбе. Потому все же роняет: «Пять тысяч».
Деньги достались М.К. не по наследству. Моя искренняя симпатия к этой грузной, уже состарившейся, все еще красивой женщине связана ее мужественным сопротивлением эмиграции. Приехала в Америку в пятьдесят. Без английского. С тяжело больным мужем и двумя девочками-подростками. Объясняла мне когда-то: «Одна – дочь мужа от первого брака, вторая – общая; муж через год умер, надо было быстро решаться на что-то...» Решилась, как многие – убирать чужие квартиры. Одновременно учила английский, стала водить машину, сдала экзамен, подтверждающий ее квалификацию химика-лаборанта (правда, в прошлой жизни она была химиком-исследователем, заведующей большой лабораторией), считала каждый доллар, выучила дочек, купила хорошую квартиру.
М.К. не идиотка. Но она одинока: у дочек – своя жизнь. А у нее обнаружили рак. И она перед выбором: делать операцию или пока подождать. Контактер – сладкий молодой мужчина с решительным взглядом – советует то, что М.К. хочет услышать: ждать. После консилиума врачей операцию М.К. все-таки делает. «Общаетесь ли вы с Бонифатием?» – спрашиваю несколько месяцев спустя. «С ним стало трудно связываться», – говорит М.К. без осуждения. Может быть, думая при этом о высших силах, которые еще вмешаются в ее жизнь.
***
На обложке русскоязычного чикагского еженедельника – портрет священника в церковном облачении. А в кавычках бьются его слова: «Прошу прощенья у всех!» Михаил Ц., священник Апостольской православной церкви, дает интервью журналисту. И горячо кается в грехах. В 1978-м, в Киеве, он только мечтал стать священником, но зато стал агентом КГБ. М.Ц. сам предложил свой псевдоним – Атос. (Псевдоним не случаен: будущий батюшка был фехтовальщиком, мастером спорта). Расставшись с КГБ и попав в США, М.Ц. ощутил в себе другое призвание. Он начал изготовлять международные водительские права для нелегалов-мексиканцев. Но однажды «нагрянул спецназ и меня объявили чуть ли не крестным отцом русской мафии в Чикаго... Вышел из тюрьмы под залог, а затем был условный срок». Все это – уже давно, двадцать лет назад. Теперь его голос дрожит: «...я хотел бы сегодня попросить прощения у всех за свои грехи и ошибки». Но нет, это еще не все. М.Ц. напоследок сделает подарок читателям: «В Чикаго я единственный священник, который, учитывая наши “военно-полевые условия”, может принять исповедь по телефону... конечно же, совершенно бесплатно». (Апр., 2018)
***
Предчувствует ли человек свою смерть? Ответ очевиден. Сразу вспоминаю множество историй. Но расскажу только одну, собственную.
Как и все, не раз слышу о нападениях грабителей в «неблагополучных» районах Чикаго. Советы бывалых людей: ни в коем случае нельзя спорить, убегать, сопротивляться, звать на помощь... Надо отдать все, что можешь и что потребуют. А лучше всего – имей в кармане небольшую сумму денег (вдруг перед тобой наркоман с помутненным рассудком? Он, не задумываясь, выстрелит или ударит).
Минувшей субботой иду из синагоги домой. Около часа дня. С утра был дождь, а теперь – сухо и чуть морозно. Иду, думаю: «Вот и прошла жизнь... Нет, не так... Это ушла неопределенность юности и молодости. Теперь все впереди ясно. Не ясно одно: каким будет конец и когда он наступит...»
Говорят, когда души спускаются в этот мир для того, чтобы облечься в плоть, точная дата нашего ухода отсюда уже определена. Как определена и миссия, с которой мы приходим. Конечно, Всевышний дает человеку выбор: маршрут нашего земного пути во многом зависит от нас самих. Но последняя дата неизменна.
Такие вот банальные мысли...
Идти мне минут пятнадцать. Неожиданно в одном из переулков (около стройки, где возводятся скромные двухмиллионные особняки) догоняют меня два афроамериканца. Лет восемнадцати. Прилично одеты. Один забегает вперед, протягивает мне руку: «Гуд шабес!»
И тут же, с другой – угрожающей – интонацией: «Давай деньги... Быстро... Иначе буду стрелять».
Опускает руку в карман куртки, вынимает оттуда револьвер, снова прячет его, наставляя на меня дуло через куртку.
Почему я спокоен? Может, потому что тут же вспоминаю свои размышления – всего несколько минут назад. Неужели Всевышний именно так готовил меня к смерти?
«У меня нет денег». Это правда. В шаббат евреям не полагается брать в руки денежные купюры.
Парни оглядываются. На улице по-прежнему – ни души.
– Я считаю до трех и буду стрелять... Раз... два...
Он считает до восьми. А я жду выстрела. Неужели это, действительно, все?
Словно по чьей-то подсказке, вдруг снимаю с себя новое итальянское пальто:
– Это вам!
Поняв, что денег у меня действительно нет и проигнорировав мое пальто, они разворачиваются и – уходят.
-------
Четыре дня спустя все это по-прежнему выглядит странно.
Странно: в шаббат в нашем районе, где живут в основном ортодоксальные евреи, на улице не было прохожих (а в синагогах как раз закончились службы). Странно то, что они появились здесь. И то, что безмолвно ушли.
-------
Это была репетиция ухода или только сон наяву?
Чикаго, 2024
|
|
2024-2025-Дина РУБИНА
Дина РУБИНА
Единственный сюжет
(Предисловие к книге Евсея Цейтлина «Долгие беседы в ожидании счастливой смерти. Из дневников этих лет». Bagriy & Company, Чикаго, 2016)
Книга Евсея Цейтлина «Долгие беседы в ожидании счастливой смерти» не имеет аналогов в русской литературе. В мировой литературе ее можно было бы сравнить с записками Эккермана о Гете, если б героя книги Цейтлина можно было бы сравнить с Гете в чем-нибудь, кроме долголетия.
Это кропотливый, длительный и талантливый эксперимент по изучению истории человеческой души, ее страхов и мучительной борьбы с ними, история поражения и мужества и окончательного, возведенного самим героем, одиночества.
Несколько лет писатель и литературовед Евсей Цейтлин встречался со своим героем й, записывая его воспоминания, монологи о прожитой жизни, мысли о настоящем и прошлом.
Все беседы автора и его престарелого героя проходят под знаком будущей (и довольно скорой, по логике событий) смерти й. Это придает всему течению сюжета (хотя как такового, в литературном понимании этого слова, сюжета в книге нет) скрытую напряженность.
Поразительную роль выполняет в этой книге автор. Он тонкий понимающий собеседник й и в то же время «фигура за кадром». Он младший коллега по цеху и в то же время та душевная и нравственная инстанция, к которой постоянно апеллирует й.
Это одна из тех книг, к которым возвращаешься мыслью в самые неожиданные моменты собственной жизни, ибо путь каждого из нас предопределен Творцом, но нравственный выбор – а эта тема всегда была и есть главной в искусстве и в жизни – остается за человеком, за героем той книги, той единственной книги судьбы, сюжет которой каждый из нас проживает единожды и начисто.
Спокойное мужество прозы
(Послесловие к книге Евсея Цейтлина «Перечитывая молчание. Из дневников этих лет». Алетейя, С-Петербург, 2020)
Любая книга Евсея Цейтлина воспринимается как вселенная – судеб, чувств, мыслей и снов. Эти книги медленно читаются, потому что пробежать глазами их невозможно: каждый эпизод, каждое воспоминание и каждое лицо властно возвращает читателя к строке, к осмыслению, к внутреннему взгляду. И потом долго вспоминаются люди этой прозы, которых так много, что они могут составить население города. Ни единой проходной мысли в книге, ни одного банального сравнения, ни одной расхожей судьбы.
Тревожные, вздорные, мудрые, счастливые и несчастные – персонажи этой книги напоминают те старинные фотографии, для которых люди долго готовились, долго сидели, напряженные и застылые, чтобы снимок получился, чтобы их лица остались – навсегда: для внуков, для правнуков. И потому кажется, что они вглядываются в нас, сегодняшних, с тем особенным взыскательным вниманием, с каким обычно смотрят со снимков люди прошлого. В этом – поразительная пристальность автора, его умение, не отрываясь, смотреть в глубину жизни; углядеть и выудить из истории, сцены, ситуации или судьбы ту единственную болевую и пронзительную суть – то сокровенное, что способно зацепить нас, сегодняшних, – загруженных и суетливых. Зацепить, и долго не отпускать.
Но главное в этих эссе и миниатюрах: интонация. В любой книге всегда главное – интонация. У Евсея Цейтлина это – спокойное мужество.
Израиль
|
|
2024-2025-Евсей ЦЕЙТЛИН
Евсей ЦЕЙТЛИН
Из цикла «Опыт прощания»
Прохожий
В восемнадцать лет я был застенчив и замкнут. Уже встречался с девушками, но ни с одной из них, как и с несколькими приятелями, не был откровенен. Однако на третий день знакомства со своей будущей женой я сказал ей с безоговорочной уверенностью: «Мы живем в фашистском государстве».
Мне казалось, эти слова не нуждаются в доказательствах. Регина и не потребовала у меня их. Был конец октября. Не обращая внимания на дождь, который время от времени безжалостно заливал тротуары, мы бродили по улицам и рассказывали друг другу собственную жизнь.
Вдруг дождь усилился. Я торопливо повел свою спутницу в буфет речного вокзала, куда любил приходить: вокзал напоминал о неизведанных пространствах еще не прожитых лет. Мы пили кофе. Кроме нас, в буфете сидели и спорили о чем-то два молодых парня. Один из них с упрямой безотрадностью доказывал своему товарищу:
– Вот увидишь: никто не придет на мои похороны.
Поздно ночью, слушая тоскливые завывания ветра, который упорно бил в окно, я записал эту фразу в свой блокнот.
*
В один из следующих вечеров, гуляя по набережной, мы встретили необычного прохожего. Длинное черное пальто было не застегнуто, седые волосы развевались на ветру. Он подошел ко мне и приобнял, а Регине учтиво поклонился. «Это Павел Соломонович», - сказал я ей, когда прохожий был уже далеко от нас.
– Это Павел Соломонович Дворкин! – восторженно воскликнул когда-то Виталий Попов, очеркист омской молодежки. Виталий писал талантливые рассказы, в которых, вроде бы, неуловимо, но все же очевидно и пугающе для редакторов присутствовало влияние Хемингуэя; позже, когда мы встретились в каком-то застолье, он признался со стеснительной мечтательностью: «Вот издать бы книгу и можно умереть». Книга Виталия вышла в «перестройку», а сам он, увы, умер гораздо раньше. «Павел Соломонович», – не раз повторил я про себя это имя в тот дождливый вечер…
О немногих людях Виталий Попов говорил так тепло и ни о ком – с таким почтением.
Оказалось, Дворкин читал в омских газетах мои опусы – очерки, театральные и кино-рецензии. Он передал мне через кого-то номер своего телефона, щедро распахнув для меня двери собственного дома.
*
Это было странное жилье. Из-за ошибки архитекторов обычная однокомнатная квартира имела огромную – темную – прихожую, которую хозяева с радостью использовали как гостиную. Квартира явно была предназначена для обитания молодых или одиноких людей: в ней не было спальни. Однако здесь жили два старых человека.
На стене висел давний фотопортрет хозяина. Твердый взгляд серых глаз, военная гимнастерка, в петлицах – два больших ромба. Генерал-лейтенант, если перевести на современный язык. Все объяснило название его неизданных мемуаров, которые Дворкин вскоре дал мне прочитать: «Годы, вырванные из жизни».
Наверное, эта встреча стала бы последней: между нами было более полувека; но одно обстоятельство непреложно сблизило нас: присущий обоим жадный интерес к еврейству, иудаизму, к своим потерянным (как у Павла Соломоновича) или еще по-настоящему не обретенным (как у меня) корням.
Подобно большинству советских евреев его поколения, Дворкин был «убежденным интернационалистом» (тогдашнее официальное словосочетание для некрологов и учебников). В юности и молодости он думал о «перековке» человека, строящего новое общество. Но звериный антисемитизм власти заставил его задуматься о еврейской судьбе. Приблизил к еврейской культуре. Идиш он хорошо знал с детства, иврит стал учить теперь.
…Все же хочу вспомнить его с улыбкой. Открывая газету, Павел Соломонович часто пытался читать между строк. Иногда это выглядело комично. Он придирчиво изучал списки кандидатов в депутаты, лауреатов премий, обладателей различных наград – эти списки тогда регулярно публиковались. С карандашом в руках выделял «несомненных евреев» и «предположительно евреев». Старался по спискам уловить «тенденции». Между прочим, эта умственная работа была характерна для еврейской интеллигенции времени «застоя».
Мое движение к еврейству было интуитивным. В семье мне никто и никогда не напоминал, что я еврей. Напоминали угрозами, которые порой безбоязненно осуществлялись, соученики в школе. Позже я выискивал в книжных магазинах редкие сборники переводов с идиша или иврита. Перечитывал романы Фейхтвангера… Хотя у меня мог быть прекрасный домашний наставник в иудаизме. Мой папа учился в хедере, свободно читал и писал на идиш. Он был тихим, скромным и беспредельно добрым человеком. После обеда обычно ходил по соседним дворам и кормил голодных собак. Однако в данном случае его доброта проявлялась неожиданно резко. Я молчал о своей тяге к еврейству. Но отец легко замечал бесспорные знаки этого. И приходил в ярость. Он ничего не рассказывал об истории своей большой семьи, почему-то перед войной переехавшей из Могилева в Сибирь. Наверняка в этой истории были опасные для сына страницы. «Надо быть интернационалистом!» – то заботливо, то грозно твердил мне отец. Лет через двадцать я написал повесть-эссе об основоположнике литовской культуры великом Кристионасе Донелайтисе. Там я сформулировал для себя простую истину, с которой, конечно, согласился бы и мой папа: «У разных народов разные корни, но одно небо».
«Молодой человек, – говорил обычно по телефону Дворкин, – у меня для вас есть что-то интересное». Это был понятный нам обоим пароль. Мы встречались часто, иногда – несколько раз в неделю. Но я ни разу не заметил в квартире посторонних. На наших встречах порой безмолвно присутствовала лишь жена Дворкина, Софья Григорьевна. Она была из тех редких людей, которые стесняются своей интеллигентности, даже прячут ее. Когда-то она училась в Институте благородных девиц (оказывается, эти институты еще существовали после революции в некоторых крупных городах России), хорошо знала несколько европейских языков. Но после ареста мужа легко, без напряжения полностью подчинила себя семье, тяжким поискам заработка на хлеб насущный, воспитанию двух дочерей. В годы нашего общения с Дворкиным Софья Григорьевна работала кассиром в соседнем овощном магазине. И, кажется, была всем довольна.
Об изучении иврита мы с Павлом Соломоновичем, как правило, забывали, точнее – это стало нашим домашним заданием, с которым оба справлялись плохо. Говорили, обсуждая новости, услышанные по ВВС или «Голосу Америки»; новости логично и четко очерчивали систему умерщвления личности, созданную советской властью. Я обозначил для себя эту систему знакомым понятием – фашизм. А Павел Соломонович прожил внутри этой Системы долгие десятилетия. Иногда я задавал себе вопрос: как бы он вел себя, если бы вдруг поменялся местами со своим следователем? Думать об этом было больно, но мне не хотелось идеализировать моего старшего друга… Однако сталинские лагеря и в самом деле были прекрасной школой перевоспитания человека. Без малейшей сентиментальности Дворкин теперь вспоминал свою молодость, отданную строительству Системы. Тетя моей жены, тоже «старый член КПСС», говорила мне – спустя годы, в Израиле – с доверчивой задушевностью: «Знаете, я так скучаю по своей партии».
А Дворкин только мельком вспоминал службу в отряде по борьбе с бандитизмом в Забайкалье, агентурную сеть, созданную им на Дальнем востоке, работу в органах ОГПУ в разных городах страны. Последнее место его службы – начальник уголовного розыска Казахстана. С этой должности его уволили в мае 1937-го, резко понизили в звании, назначили заведующим курсами наркомата финансов. А потом арестовали.
Он провел семнадцать лет в заключении и ссылке – в Ухте и Воркуте: работал в шахте, на погрузке леса, на строительстве тракта Ухта-Крутая… После лагеря Павел Соломонович вернулся на родину, в Омск. Именно потому, что он был членом партии с 1924 года, ему подыскали тихую, но руководящую должность – директора кинотеатра. В это время Дворкин писал свои воспоминания. Меня привлекло в них нигде прямо не высказанное, но все же очевидное убеждение автора: дело не в отдельных людях. Он не удивлялся фантасмагоричности судеб и встреч. Встретил в лагере бывшего майора, который подписывал ордер на его арест: «Никакой злобы я почему-то не почувствовал». В следственных камерах, в лагерных бараках, в больничных палатах автор воспоминаний распознавал подлинную сущность разных людей – «наседок», которых подсаживали к нему; тех, кто не сломился и тех, кого сводили с ума муки совести – не выдержав пыток, они оклеветали себя и других… (Сам Дворкин так и не признал свою «вину», хотя следователь, добиваясь этого, разбил стеклянным графином ему позвоночник).
Опубликовать воспоминания уже было невозможно. Оттепель кончилась. Павел Соломонович послал рукопись Евгению Евтушенко. Знаменитый поэт откликнулся добрым, теплым письмом: мы читали Вашу книгу вместе с женой, всю ночь, передавая страницы друг другу…
Спустя годы его взгляд остался зорким, он по-прежнему быстро «раскусывал» людей. И не утратил интереса к жизни. Павел Соломонович умер ранней весной 1974-го. Семья устроила прощальный обед в столовой какого-то предприятия. Там я вдруг вспомнил слова угрюмого парня в буфете речного вокзала: «Вот увидишь – никто не придет на мои похороны». А этот зал был полон. Я сидел за столом с незнакомым молодым мужчиной. Выпив по стопке водки, каждый из нас стал вспоминать свои встречи с умершим. Мне казалось: Дворкин живет уединенно, мало с кем общаясь. Мой новый знакомый, инженер большого завода, сразу разрушил это убеждение. Павел Соломонович расспрашивал его о жизни, которую уже плохо знал. Он назначал свидания по телефону, строго требуя «не нарушать график». Дворкин был замечательным конспиратором. Это единственное, что он согласился взять из прошлого.
Конечно, Павел Соломонович объяснил мне причину той загадочной нашей встречи на иртышской набережной. После Воркуты его время от времени терзали сильные боли. Чаще всего – по ночам. Когда-то он недолго работал в лагерной больнице и знал конечную тщету болеутоляющих средств. У него был собственный точный рецепт.
Павел Соломонович выходил на вечернюю или ночную улицу и отправлялся по ней – под неуемным ветром с реки – быстрым шагом, почти бегом. Он не боялся холода, даже в сильные морозы не надевал перчатки. Обладая огромной силой (воркутинская «шахтерская закалка»?), не боялся и недобрых людей. Как-то, смеясь, рассказал, что легко отбился от удивленного хулигана, который хотел чем-то поживиться у старика.
Но больше я никогда не встречал его на омской набережной. Наверное, потому, что, вскоре женившись, сам перестал туда приходить.
Негативы хранятся вечно
В мои дальние омские годы – более полувека назад – я начал печататься в газете «Молодой сибиряк». Уже здесь, в Америке, с удивлением однажды узнал: «Молодого сибиряка» давно нет. А я хорошо помню всех его сотрудников, даже некоторые их материалы – так, как стояли они на сероватой газетной полосе. Среди других журналистов молодежки выделялся полный, маленького роста, всегда улыбающийся человек. Это был фотокорреспондент Эдуард Исакович Савин. Он был гораздо старше всех в редакции и почти все время молчал – будто знал нечто такое, о чем лучше не говорить. Безмерная усталость тихо жила в глубине его больших иудейских глаз. При этом он был легок на подъем, колесил по всей области (а она больше, чем иные европейские государства). Казалось, ему очень интересен каждый встречный.
Парадокс: друзья моей юности часто были изрядно взрослее меня. Мы легко подружились и с Савиным. Иногда я вместе с ним отправлялся на съемки. Порой засиживался допоздна в его одинокой маленькой квартире – первый брак Савина недавно распался. Порой за чашкой чая он вдруг, без видимой связи, рассказывал о своих скитаниях по белому свету.
Уехав из Омска преподавать в Кемеровском университете, я часто навещал родной город: там еще долго жила мама. И неизменно стремился встретиться с Савиным.
Я всегда восхищался его снимками: его камера вдумчиво смотрела в душу человека. Наверное, потому так обрадовался, получив от него (уже в Чикаго) фотоальбом, изданный омским издательством «Русь».
Этот альбом удивил многим. Во-первых, он был – чудом? — не потерян почтой. Во-вторых, соответствовал высоким западным стандартам. Но еще больше удивили снова открывшиеся для меня здесь судьба и работы Савина.
Сейчас (не поленитесь заглянуть в Интернет) о нем пишут: «летописец эпохи», «патриарх фотографии»; о его снимках: «не подвластны времени», «естественная необычность», «уникальные черно-белые портреты». Между тем долгие десятилетия Савин был рядовым фотокором «местных газет»: Тюмень, Республика Коми, Омск... Был ненавязчиво, не вызывая зависти, лучшим среди коллег, но – и только. К счастью, в постсоветское время исследователи культуры российской провинции оглянулись назад. Многое увидели словно впервые. В том числе проникновенные работы Савина.
Его первая персональная выставка состоялась, когда автору исполнилось восемьдесят. Вскоре вышел и первый фотоальбом Савина. Второй альбом (о нем – речь) назывался, вроде бы, излишне скромно: «Фотограф по призванию». Название, однако, точно передавало суть этой творческой жизни.
В книге читатель нашел несколько подробных статей
(О. Николаев, В. Кем) – они позволили заглянуть в лабораторию мастера, углубиться в его биографию.
Эдуард Савин (настоящая фамилия – Мерлис) родился в 1925 в Москве. В тридцать седьмом репрессировали отца; в шестнадцать лет, поссорившись с отчимом, сбежал из дома, бродяжничал в Средней Азии; оттуда – в семнадцать – добровольцем ушел на фронт. Воевал не в Ташкенте (так твердили про евреев анекдоты) – участвовал в форсировании Днепра, был тяжело ранен, сражался в знаменитом полку «Катюш». Среди его боевых наград – медаль «За отвагу», которую в Ташкенте не давали.
Фотографией Савин увлекся в восемь лет, в московском Доме пионеров. Да, размышляю сейчас: по-настоящему ему повезло дважды. Во-первых, он уцелел на фронте. Во-вторых, рано и точно ощутил свое призвание. Это самоощущение, всегда свойственное таланту, не дает человеку уйти от себя, тревожно напоминает ему о главном деле жизни. Вот только один пример: «Как-то Савин признался, что буквально каждый день на войне снимал “про себя”, словно мысленно фотографируя, сожженные села и зарницы залпов “Катюш”, серую рябь стылого Одера и непривычную готику немецких городов. И ту дорогу, где, как впечатанная катком кошка, лежал раскатанный тяжелой техникой в тонкий блин труп вчера еще живого человека» (О. Николаев).
Тысячи сделанных им снимков. Здесь были лишь некоторые. Сибирские пейзажи (иногда они снятся мне); маленькие польские городки, притягивающие невнятной тайной; деревенские мальчишки, не догадывающиеся о своем будущем; любимая жена Татьяна Сергеевна Бибергаль (я когда-то настойчиво познакомил их – ее и Савина); знаменитые артисты, писатели, художники; никому не известные одинокие старики; влюбленные, всегда чем-то похожие друг на друга. Ни одного постановочного кадра, отметят потом исследователи.
До самой смерти он оставался таким же неугомонным. В девяносто лет звонил мне в Америку по скайпу, решительно не замечая разницы во времени. Нет, лучше сказать иначе: он был и остался неугомонным искателем истины, которую доверял лишь своим снимкам.
Где-то прочитал: Эдуард Савин передал весь свой огромный архив в музей «Искусство Омска». Я тогда вдруг с облегчением вспомнил слова, которые часто писали на вывесках дореволюционных фотоателье: «Негативы хранятся вечно».
Знак смерти на линии жизни
Еврейские мудрецы не раз замечали: лицо отражает суть человека. Мысль, ставшая теперь почти обиходной, не так проста. Не однажды встречал я людей, которые, отважно сравнивая собственную внешность с внутренним самоощущением, мучительно не находили сходства. Или безнадежно убегали от своего лица.
…Лет семь тому назад в Чикаго, в магазине «Русская книга», со мной поздоровалась красивая немолодая женщина. Разумеется, я ответил. Но она тут же догадалась: я не узнал ее.
– Меня зовут Лея… Вспомните: начало семидесятых… Кемерово… библиотека…
Я вспомнил ее сразу, точно молния мелькнула перед глазами, прочистив мутноватые картины прошлого. В Сибири евреев встретишь нечасто. Вот почему еще они резко выделяются в людском потоке – то как драгоценные камни, то как уродливая пародия на самих себя (если вконец измучены вечными страхами). Моя соплеменница из библиотеки вовсе не выглядела очаровательной, однако чем-то притягивала к себе. Одновременно я чувствовал исходящий от нее странный, даже пугающий холод.
Предвосхищая горькую еврейскую историю, я не раз хотел поближе познакомиться с ней. Но мы только вежливо и с каким-то особым значением здоровались. А потом я навсегда уехал из Сибири.
– …Знаю о вас многое, читала ваши книги. Хотите, расскажу вам о себе? – вдруг сказала она теперь, – Нет, не сейчас, конечно. Если позволите, приду к вам на днях в редакцию. В Чикаго мы с мужем в гостях – пробудем здесь неделю.
И она действительно пришла. Было хмурое февральское утро. С неба сыпалась колючая крупа – ядра обледеневшего, злого снега. Но лицо женщины было безмятежно ясным. Она загадочно улыбнулась мне – как когда-то в Сибири. Только сейчас холода в ней самой не было и в помине.
– Очень рад… Можно я пристрою на вешалку ваше пальто?
Легким и естественным для себя жестом она подала мне меховое манто, села в кресло, согласилась выпить кофе. Она начала свою исповедь без предисловий – словно угадала когда-то и помнила все эти годы мой особый интерес к ней.
*
– …Не смущайтесь, что не сразу узнали меня. Это неудивительно. В ту пору, когда мы с вами встречались в Сибири, я была другой – хрупкой тридцатилетней брюнеткой. Теперь я блондинка. И мне за шестьдесят... Только не делайте протестующих жестов. Я совсем не стесняюсь своего возраста. Напротив. Хотите, сейчас объясню вам, почему?
Я была тогда хрупкой не от природы – от смутного, но бесспорного для себя сознания неуместности собственного тела. Я легко забывала про еду. Казалось: она совсем не нужна мне. С отрочества я сутулилась, скрывая от посторонних глаз свою грудь. Когда стала взрослой, одевалась, вроде бы, модно, но платья выбирала неярких расцветок и на размер больше – платья тоже укрывали меня от всех. Невозможно было только скрыть лицо. Именно оно обнажало меня. Случайно натыкаясь на зеркало, я не раз внезапно и как бы со стороны видела себя: большие глаза, в которых застыл испуг, нежная кожа, черные, густые - в нервных завитках - волосы.
Я служила в том отделе библиотеки, где обрабатывают новые книги и где читателей никогда не бывает. Таким образом, круг моего общения на работе был резко ограничен. И я была рада этому. Считалось, что в библиотеке меня любят. Однако то было другое чувство: доброжелательное равнодушие. Доброжелательность возникла потому, что все понимали: я независтлива, некорыстна.
Скорее, завидовать должны были мне, но, глядя на меня, это тоже никому не приходило в голову. А у меня был муж - преуспевающий конструктор, к тому же – обаятельный, высокий, с пышными пшеничными усами. Была дочь: как и отец, она весело старалась поспеть всюду – в общеобразовательной и спортивной школах, и даже – нередко – на кухне. А жили мы в трехкомнатной кооперативной квартире.
Всем была непонятна моя вечная меланхолия. Но, в конце концов, к ней привыкли.
Мало подходя друг другу, мы с мужем, как ни странно, жили тогда неплохо. Я никогда от него ничего не требовала. К примеру, не требовала отдавать зарплату, не запрещала бражничать с товарищами. Однако, может быть, именно потому он выпивал только по праздникам и аккуратно, дважды в месяц, клал деньги в коробку из-под печенья, которая стояла в кухонном шкафчике.
Мы взрослые люди, так что простите мне признание: ночами его ласки были такими же, как после свадьбы – чуть удивленными. Он сам однажды сказал мне: «Мы прожили вместе уже двенадцать лет, но, кажется, я до сих пор узнал тебя не всю». Он смутно ощущал тайну, какую-то недоговоренность между нами. Конечно, он не мог это чувство выразить словами: какие, собственно, секреты могли быть у меня от него, моего первого и единственного мужчины?
Однако тайна, действительно, существовала. Я знала, что в тридцать пять лет умру.
– …Мне сказала об этом гадалка.
Я училась тогда в Ленинграде, в институте культуры.
Началась как раз сессия, мы с подругой торопились на экзамен. Цыганка остановила нас извечным вопросом:
– Скажите, милые, который час?
Я слышала: это обычный прием уличных гадалок – разговор завести, увлечь, а потом обмануть, выманить деньги. Но все равно взглянула на часы:
– Пятнадцать минут второго.
Цыганка придвинулась еще, уверенной скороговоркой выпалила:
– Красавицы, давайте погадаю, всю правду скажу.
Подруга отпрянула:
– Не надо, не надо... Мы все про себя знаем сами.
Но я, как завороженная, протянула руку.
– Пойдем, пойдем, красавица...
Гадалка повела меня за угол розового шестиэтажного дома. Толстая, подвижная, с хриплым твердым голосом, она уже существовала без возраста – ей можно было дать и пятьдесят, и семьдесят лет.
Сначала делала все машинально, заученно, даже не вдумываясь в смысл жестов и слов. Взяла мою руку в свою – унизанную перстнями, горячую и шершавую. Распрямила ладонь, поднесла к глазам:
– Всю правду скажу...
Да так и замолчала. А я стояла, сделав «нейтральное» лицо – чтобы не показаться смешной возможным прохожим, однако, чтобы не обидеть и гадалку. Смотрела спокойно на капельки пота, которые застыли у цыганки на подбородке, в седой редкой поросли.
Правду услышала неожиданно: – У тебя, милая, горе было... Большое... Все люди одного с тобой корня сгинули.
Она так и выразилась – «сгинули». Подняла тяжелые веки, посмотрела мне прямо в глаза и – снова на ладонь: наверное, искала там, чем утешить.
– Будет у тебя муж, будет ребенок...
Замолчала, мелькнули белки глаз:
– Где погибли твои?
Я назвала райцентр в Белоруссии...
– Знаю, – кивнула гадалка.
Может, и в самом деле она знала то место – цыгане кочуют всюду.
Опять деловито рассматривала мою ладонь. Наконец, вымолвила:
– Ладно уж, скажу тебе все до конца, дэвочка. Тебе судьба была умереть с ними, но для тебя вышла отсрочка. Вот она, твоя смерть – в тридцать пять лет. Мы такую правду редко открываем... Пожалела я тебя. Береги... береги то, что осталось.
Она взяла пять рублей, которые я машинально достала из сумочки (между прочим, большие для меня в то время деньги), засунула бумажку куда-то в мутную глубину своей цветастой с оборками юбки и вздохнула:
– Нас, дэвочка, ведь тоже стреляли и жгли...
Когда я подошла к подруге, та засмеялась:
– Ну что, скоро свадьбу справляем?
Ответила похожей шуткой:
– Жених уже ждет меня.
Целый день я была не в себе. Но растерянность эту все отнесли за счет волнения перед экзаменом. И все-таки днем я по-настоящему не придала значения гаданию, не впустила в себя глубоко слова цыганки с точным сроком смерти.
После экзамена отправились с подругой в кино, смотрели во второй раз «Весну на Заречной улице». В общежитии потом с удовольствием пила чай с халвой. Но ночью я не могла заснуть. Дело было даже не в самом предсказании, которому сопротивлялись моя молодость и двадцатилетнее, стремящееся к жизни тело. Цыганка выразила то, что я сама давно знала, чувствовала: существование мое несправедливо. Именно так: несправедливо по отношению к погибшим родителям, сестренкам, бабушке.
– …И без того я была застенчива, даже нелюдима. А теперь, придя из института, сразу ложилась в постель, отворачивалась к стене и смотрела – будто и впрямь – сквозь нее.
«Голова болит!» – это подругам, чтобы не приставали с расспросами.
В те дни я мысленно множество раз пыталась отправиться в наш городок. Но из этого ничего не вышло. Тяжелая пелена плотно закрывала ту, пропавшую навсегда жизнь. Только по давним рассказам тети я могла кое-что представить. Но в общих чертах. Без деталей.
Отец работал директором типографии. Там же, при типографии, мы и жили. В пристройке из трех смежных комнатушек. В одной – родители, в другой – бабушка с самой младшей из нас, полуторагодовалой Берточкой, в третьей – я и старшая сестра Белла.
Еще я помнила кусок улицы, двор, две скамейки, куда рабочие выходили перекурить, да по-своему редкий запах типографской краски.
Мне только исполнилось три года, когда в начале мая, в сорок первом, меня отправили со знакомыми в Новосибирск – к сестре матери, тоже Лее. Тетя была незамужем, тосковала и в каждом письме просила: пусть ей хоть ненадолго – на лето – пришлют погостить тезку.
Больше я в свой городок не вернулась. Некуда уже было возвращаться. И не было сил. После войны, написав бывшим соседям, мы с тетей узнали, какая смерть выпала каждому. Отец погиб в партизанке (так почему-то говорили о партизанских отрядах). А маму, бабушку, сестренок расстреляли поздней осенью все того же сорок первого.
– …Это продолжалось две недели. Потом отпустило. Я перестала укладываться днем в кровать – жила как раньше.
Знаете, неожиданно я похорошела. Похудела, в глазах – по-прежнему печаль, но черты лица приобрели законченность и резкость: обычно к женщинам это приходит на десять-пятнадцать лет позже.
Я будто и в самом деле стала жить вместо своих близких. Проявлялось это иногда в мелочах. Белла – старшая сестренка – любила балет (хотя и видела всего два спектакля - когда приезжала с родителями в Ленинград). И вот осенью зачастила я в Мариинку – правдами и неправдами доставая билеты.
Берточка – младшенькая – готова была отдать все на свете за монпасье; даже болея, глотала безропотно любую микстуру, получив разноцветную горстку леденцов. Эта деталь случайно пробилась ко мне сквозь годы. Дешевые те конфеты я предпочитала теперь всем остальным.
Однажды, взглянув в зеркало, отпрянула: там была мама – еще молодая, но уже родившая трех дочерей, всегда невыспавшаяся, с кругами под глазами; однако, как уверяла тетя, своей застенчивой улыбкой она могла очаровать любого.
Люди вдруг потянулись ко мне. Парни – те немногие, что учились на нашем факультете – старались попадаться мне на глаза, звали в кино и на танцы. Девчонки секретами делились, советовались, если что-то шили: «У тебя, Лея, хороший вкус». Некоторые, как потом муж, чувствовали мою тайну. Так чувствуют иногда чужую смерть или внезапную, не ясную еще опасность. А тайны притягивают – все мы любим разгадывать их.
На одной вечеринке я познакомилась со своим будущим мужем… Уже готовясь к свадьбе, знала, что не люблю его. Но ведь я не любила и никого другого. Приговор был вынесен. Надо было спешить жить.
Впрочем, в Валере мне многое нравилось. Прежде всего то, чего не было во мне самой. Притягивала его победная, веселая уверенность – в себе и жизни. Эта черта его, кажется, гипнотизировала и других. Потому ему все и всегда удавалось. Кстати, будь муж иным – мятущимся, неуверенным, беззащитным перед обстоятельствами и людьми – я рано или поздно обо всем бы ему рассказала.
– …Моя жизнь шла как бы помимо меня. После института уехали в Кузбасс. Вскоре родилась дочка. Года через два внезапно, от инфаркта, умерла тетя. А мне надо было только ждать.
– …Когда до названного цыганкой срока осталось около года, я узнала: муж мне изменяет. Я не удивилась, не рассердилась даже: восприняла все с пониманием – будто шла речь о чужом человеке.
Узнала об измене, как всегда, случайно. Пришла в библиотеку в один из дней, когда была в отпуске. Дверь в отдел приоткрыта, поняла сразу, о ком и о чем речь. Мой Валера, оказывается, давно уже похаживал к Нине Залыгиной, тоже работавшей в их НИИ. Я ее прекрасно знала. Нина всегда вызывала у меня симпатию: красивая, незамужняя, бойкая на язык, но вела себя с мужчинами строго, на шею им не вешалась. Была хорошей хозяйкой и портнихой, однако не выпячивала своих достоинств. Я все взвесила моментально: им будет хорошо вместе – потом. Но больше всего рада была за дочку – теперь не страшно ее покинуть.
Уже с полгода Валера появлялся дома поздно – когда мы с Юленькой видели первые сны. Чтобы не будить меня, он ложился на диван. Временами по утрам объяснял: готовят срочно большой проект, надо поднажать; как всегда, был естествен и весел.
Почему он не развелся со мной? Конечно, жалел дочку. Наверное, жалел и меня.
Но я сама задумалась тогда о разводе – так было бы честнее. В конце концов отбросила эту мысль: не хотелось ничего менять. Не хотелось травмировать дочь. Да и ждать-то уж было недолго.
– … К тому времени я совсем забросила Валеру, даже готовить стала редко: все, что только можно, переложила на тринадцатилетнюю дочь. Муж давно ходил на работу в одном и том же коричневом свитерке. Почувствовав вдруг вину перед ним, я выстирала и перегладила все его рубашки, пришила пуговицы. Валера ничего не сказал, но понял меня так, как и должен был понять мужчина: вернулся с работы раньше, купил к ужину бутылку хорошего вина. Я свою рюмку отодвинула, он выпил сам, сказав простенький тост нашей юности: «За тебя и за нас!» Лег спать со мной, был настойчив и очень нежен. Я не оттолкнула его – все по той же причине: не хотелось делать резкие движения, громко говорить, что-то выяснять. Но на следующий день, сославшись на нездоровье и виновато улыбнувшись ему, сама перешла на диван.
У нас с мужем возникли непонятные, на первый взгляд, отношения – я не поверила бы раньше, что такое возможно. Он чувствовал: мне плохо. И знал, что не в состоянии помочь. Возвращался теперь поздно лишь раза два в неделю. В остальные вечера находил занятия дома, даже готовил. Я не только словами, но и в мыслях не упрекала Валеру: ясно, что здоровому мужчине нужна женщина. Когда он бывал дома, я чаще всего просто лежала на диване, ласково смотрела на него и дочку, но была словно в оцепенении. И еще тихо радовалась: муж ни о чем не спрашивал.
– …Наконец, в феврале (да, это мой любимый месяц!) мне исполнилось тридцать пять. Гостей звать наотрез отказалась. Валера принес огромный букет роз. Я приготовила салаты, заливное, стушила жаркое (как вы помните, мяса в магазинах тогда не было, но муж без особых усилий доставал любые продукты). Мне хотелось, чтобы этот день запомнился им. Весело не было – у нас никогда не бывало веселья. Но было спокойно, уютно: рассматривали фотографии из семейного альбома, даже потанцевали втроем. А я – извините, что повторяюсь – весь вечер думала не о себе: о дочке, о ее будущих воспоминаниях.
Успокоенной встала и утром. Отнесла в библиотеку конфеты, магазинный торт, выслушала шутливые поздравления, сама тоже шутила, чем, конечно, удивила всех. И опять: почему-то жило во мне чувство наконец исполненного долга.
– …В апреле я в последний раз видела во сне родителей… Было воскресенье, типография не работала. Вся наша семья (и я в том числе) вышла во двор. Сидели за большим столом, накрытым клетчатой потертой клеенкой. Мама разожгла самовар. Пили чай, ели бабушкины пироги – с яблоками и творогом. Я, трехлетняя, восседала на высоком стуле и свободно дотягивалась до всего сама, цедила, как старушка, чай из блюдца. Берточку держала на руках бабушка, отламывала ей крошечные кусочки пирога. Потом отец и мать пели дуэтом, почему-то не глядя друг на друга. Песни были еврейские, белорусские, старинные русские романсы. Некоторые я раньше никогда не слышала, но вот что удивительно: проснувшись, могла повторить слова. Сидели на улице до сумерек. Наконец, все ушли в дом, кроме меня и мамы. Я вдруг стала взрослой, по возрасту такой же, как мама. Она подошла ко мне, нежно погладила по голове, коснулась щеки (я и сейчас, кажется, чувствую ее огрубевшую от стирки руку): «Бедненькая моя!» И добавила: «Живи, дочка!»
– …Больше я тех снов не видела. А недели через три перестала их ждать.
Что было со мной дальше? Обычное: я подчинилась опять течению жизни. И стала другой, хотя часто вспоминаю, как бы возвращаю для себя годы, когда у меня была тайна. Мужу я так ничего и не рассказала. Правда, теперь мне кажется: он сам догадался… пусть не обо всем, но о чем-то главном. Например, о цели моего ожидания. Знаете, я все чаще подмечаю: Валера вдруг отвечает на вопрос, который я задала лишь мысленно. Или – смеясь – с полуслова продолжает начатую мной фразу.
Как всегда, я не ждала от жизни ничего хорошего, но как-то сам по себе сложился счастливый послеперестроечный сюжет: Юленька окончила в Москве знаменитый институт имени Баумана, влюбилась, скоропалительно, однако удачно вышла замуж за русского американца, потом и мы отправились вслед за ней в США, в Бостон. Валере и здесь повезло – устраиваясь на работу, он на первом же интервью с улыбкой доказал своему будущему хозяину, что должен работать в его фирме. Мне – с советским библиотечным образованием – делать было нечего. Нехотя, почти по инерции, я организовала русскую воскресную школу. И знаете, это оказался прекрасный бизнес. Может быть, потому, что я делаю то, что мне самой стало интересным. Пригласила работать в школу скучающих - увы, никому не нужных здесь – бывших вузовских профессоров и доцентов, режиссеров, артистов, художников. А преподаем мы не только русский язык и литературу, но также историю русской культуры, религии, живописи, правила этикета, многие, в том числе древние, языки. О нас пошла восторженная молва – по-моему, вполне справедливая…
Простите, я отвлеклась, говорю сейчас не о том. Не о том, что вы от меня ждете и что по-настоящему волнует меня. Я так ведь и не поняла: ошиблась ли тогда гадалка? Скорее всего – ошиблась я. Известно, у каждого на ладони есть линия жизни. Любая религия, иудаизм в том числе, поведают вам о предначертанности судьбы, о не ясной нам самим – до самого конца, до последнего дыхания – нашей миссии в этом мире. И одновременно – каждому дана свобода воли… Человек – что бы ни случилось – не может и не должен подводить окончательные итоги жизни. Знаете, недавно совсем я услышала перевод одного стихотворения поэта Гирша Глика, ставшего гимном еврейских партизан. Две строчки меня поразили, точно обожгли: «Никогда не говори, что ты идешь в последний путь». Языка идиш я, как и большинство российских евреев, не знаю, но вот же припомнила, словно из детства эхо донеслось: «глик» значит «счастье». Скажите, вам что-нибудь известно о судьбе автора?
Я кивнул головой. А потом добавил, что поэт, избравший для себя такой многозначительный псевдоним, был узником Вильнюсского гетто, затем – концентрационного лагеря в Эстонии. Он погиб при побеге – кажется, в августе сорок четвертого.
Пыль
Она пробовала учить дочку моих родственников музыке, но потом – недели через две – отказалась. Промолвила презрительно:
– Я не привыкла получать деньги даром, а здесь нет и намека на способности.
Все это не имеет теперь никакого значения. Девочка, которую мрачная сила родительского упрямства все же заставила выучиться играть на фортепьяно, давно стала взрослой и – Пантофель была права – выбрала другую профессию. Наконец, позади уже остались долгие, похожие друг на друга годы: они ломали, старили, они вроде бы незаметно, но всегда жестоко испытывали нас.
Мы жили в одном подъезде: наша семья – на пятом, она – на первом этаже. Почему однажды я напросился к ней в гости, а потом стал бывать у нее – не часто, но регулярно? По возрасту годился ей в сыновья. Общих интересов у нас не было. К тому же она встречала меня скорее неприветливо, чем радушно.
Сначала мне казалось: я прихожу к Пантофель из-за острого ее языка, не щадящего никого и ничто. Однако вернее другое: в самой интонации ее речи, в ее жестах, в воздухе ее маленькой квартирки я неосознанно, но очевидно различал тяжелое дыхание судьбы.
– Слушаю... Ах, это вы...
Пантофель недовольно бурчала в трубку и – неизменно приглашала в гости.
Только теперь начинаю понимать ту сумятицу чувств, что туманом окутывали ее. Она была рада мне, хотя и потом, при встрече, говорила с той же усмешкой, чуть цедя слова. Разумеется, рада: наконец-то могла прямо, безжалостно высказать свои утаенные мысли – те, делиться которыми с русскими знакомыми ей не позволяло достоинство.
– Евреи – это пыль, – с вызовом повторяла Пантофель.
Она ничуть не сомневалась, что ее утверждениям не нужны доказательства, но все же порой развивала свое сравнение:
– ...Вы не задумывались, почему их всюду ненавидят? А ведь все так просто! Народ, как и любой человек, имеет срок жизни и должен умирать вовремя, а не путаться под ногами у молодых. Евреи же... Они давным-давно отжили свое и теперь мешают всем: хитрят, подлаживаются, втираются, куда только можно... Ну как же надоела их извечная скорбь, их претензия на всезнание, предвидение: все уже было, было, было… А человек до всего должен доходить собственным умом! Мы не зря не любим тех стариков, что только предостерегают, наставляют. Вы-то, разумеется, знаете: у японцев это старичье раньше просто отводили в горы, на кладбище – подошел срок, пусть умирают там. И правильно!
Она энергично прерывала свой монолог; бывало, лишь махнет рукой: и так, мол, все ясно – «пыль, только пыль...»
Сидела передо мной прямо, как старая балерина, по привычке не позволяющая себе расслабиться в кресле. Поза Пантофель точно отражала суть ее странного существования. Иногда я думал: как и зачем она живет, если из всего, что когда-то беспокоило и терзало ее, осталась одна ненависть – чем-то еще согревающая ее ненависть к собственному народу.
Правда, помню, однажды Пантофель недоуменно спросила меня и – должно быть, в который раз – себя:
– Пыль... А что, собственно, такое пыль? Почему она возникает и, прежде всего, там, где живет человек? Не замечали: в комнате, из которой все выехали, пыли почти не бывает?
Об этих скрытых, а потому особенно сильных, будто сжатых пружиной молчания, чувствах Клары Пантофель никто не подозревал. Конечно, в музыкальной школе, где она до самой пенсии заведовала учебной частью, подметили: к ученикам и преподавателям – евреям – Пантофель особенно строга: не выискивает специально недостатки, однако никогда их не прощает. Думали, это обычная у евреев болезненная предусмотрительность: вдруг упрекнут в солидарности со «своими»? Но я не сомневался: Клара Пантофель давно уже ничего не боялась.
Вспоминая о ней, вдруг замечаю, что невольно избегаю описаний. Например, описания ее однокомнатной квартиры, где все походило на районную поликлинику – было чисто, но безлико; или описания ее одежды, также лишенной индивидуальности; или того, как она неизменно угощала меня зеленым чаем: «Это полезно!»
Думаю сейчас о другом. Антисемитизм, встречающийся среди самих евреев, не так уж таинствен, непонятен, как порой кажется. Это противоестественная, но вполне объяснимая реакция загнанного судьбой человека. Однажды он начинает ненавидеть соплеменников, которые якобы виноваты в его неудачах и несчастьях, а иногда – странно абстрагируясь – не может уже выносить самого себя.
Конечно, в основе антисемитизма Клары Пантофель тоже было отчаяние – сгустившееся в душе одного человека отчаяние нескольких поколений.
Она никогда ни на что не жаловалась. Только из многих наших разговоров (в сущности, случайно) я узнал о судьбе ее родных. Деда до революции растоптали погромщики в Кишиневе. Отца и мать забрали в тридцать седьмом как врагов народа (Клара в это время уже работала после окончания консерватории в Сибири).
Почему она не вышла замуж? Разумеется, никогда ее об этом не спрашивал, хотя еще на моей памяти она была довольно хороша собой. Но невозможно было представить кого-то рядом с Пантофель: все ее существо излучало отталкивающую, испепеляющую любого нормального человека энергию.
Таким образом ее вовсе не оригинальная теория вызревала медленно, в одиноких раздумьях. В мире все справедливо, рассуждала она; если уж сама жизнь выталкивает евреев, значит, они должны уйти.
Кто же у нее все-таки был?
Я знал, что иногда ее навещала бывшая ученица – всегда меланхоличная старая дева; та считала своим долгом «оказывать помощь», а Пантофель язвительно высмеивала ее печали.
Однажды летом я познакомился с сестрой Клары Михайловны, тоже уцелевшей в тридцать седьмом и в войну. Она вернулась из эвакуации в Минск, выучилась на инженера, имела сына и пьяницу-мужа, но радость жизни находила во всевозможных экскурсиях.
Клара Пантофель на всю жизнь осталась хрупким подростком. А сестра ее оказалась породистой шатенкой: она рассказывала мне о своих поездках, играя блестящими глазами, достав блокнот, где были аккуратно переписаны все ее маршруты. Так говорят о любви, не замечая банальности ситуации.
Через год любительница путешествий умерла от скоротечного рака. Сообщив об этом, Пантофель не плакала. Все ее мысли теперь занимал племянник. Тому исполнилось двадцать шесть; не помню, где он работал, но, помню, учился заочно в институте и собирался жениться.
– Только бы не взял в жены еврейку, – тоскливо заклинала Пантофель. – Наши внуки должны быть счастливы.
После смерти ее сестры мы встречались гораздо реже. Я подумал: наверное, эта смерть окончательно убедила Клару Михайловну в правоте ее жизненной философии.
– Простите, я занята, – и в телефонной трубке раздавался щелчок.
Как-то, придя к ней, сразу заметил перемену: она вся вдруг как бы подсохла, сморщилась. При этом судьба по-прежнему смеялась над Пантофель – теперь она походила на еврейку все больше и больше. Всегда сжатые тонкие губы обрамляли глубокие морщины – следы неизменной усмешки. Резко выделялись на лице глаза, форму которых принято сравнивать с миндалем.
Во время нашего разговора она – видимо, по привычке – страдальчески взглянула в зеркало. Я понял: она пугалась отражения. Она презирала собственное лицо.
И, наверное, потому почти перестала выходить на улицу.
Пантофель похоронили торопливо, как хоронят всех одиноких людей.
Когда мы возвращались с кладбища, ее племянника уже ждали представители домоуправления: надо быстрее освободить квартиру, туда должна заселиться мать-одиночка с двумя детьми, а вещи... их ведь можно пока перенести в пустующий, через несколько кварталов, сарай? Вряд ли это была только забота о несчастной женщине, скорее – опасение: как бы приезжий еврей не начал химичить, не попытался сам занять жилплощадь.
Через день я случайно увидел, как дворник и некий дюжий парень (видимо, друг новой жилицы) перетаскивали скарб Пантофель. Они решили составить все у подъезда, чтобы потом, разом погрузить вещи в машину.
Разворачиваясь, грузовик переехал кресло, в котором так любила сидеть покойная. Кресло разлетелось на несколько частей, пружины резко распрямились и вытолкнули из темного чрева охапки скатавшейся пыли.
Жить легко
27 февраля 2023 года в маленьком американском городке с красивым названием Афины умерла литературовед Елена Александровна Краснощекова. Мне легко вспомнить сейчас, когда и как я познакомился с ней. В марте 1971-го она пригласила меня на обед. Мало сказать: я удивился. Мне было двадцать два года. Всего неделю назад я приехал в Москву из Омска, чтобы поработать в личном архиве писателя Всеволода Вячеславовича Иванова. Как раз тогда его вдова Тамара Владимировна готовила новое восьмитомное собрание сочинений этого «оппозиционного классика» советской литературы. Издание было поистине особенным: после долгих десятилетий здесь печатались произведения, о которых стало принято говорить «незаслуженно забытые»; другие – знаменитые – тексты появились наконец в первозданном виде, очищенные от наслоений конъюнктурной правки; третьи публиковались впервые… Текстологией ко многим томам с увлечением занималась Елена Краснощекова.
Тот обед в дождливой мартовской Москве, как лакмусовая бумажка, проявил щедрый характер ЕА. Она познакомила меня со своим мужем – Сергеем Михайловичем Самойловым, со своей сестрой-близнецом Натальей Александровной. Кажется, все они (даже годовалый сын Миша) только и думали о том, чтобы согреть и ободрить приехавшего из Сибири начинающего литературоведа. Мы выпили по рюмке коньяка за мои успехи.
«Надо стараться жить легко», – сказала мне тогда ЕА, думая о терниях на моем пути. Так сама и жила. Молодая элегантная дама: модно и с большим вкусом одета, на голове часто – красивая шляпа, на руках – дизайнерские перстни с натуральными камнями. Дважды в неделю, в свои присутственные дни, она приходила на работу в Книжную палату. Туда, «на огонек», заглядывали ее друзья – литературоведы, журналисты. Обедала ЕА в ресторане «Прага». Писала она тоже легко. Радовалась интересным редакционным и издательским заказам. Это были статьи о первопроходцах советской прозы – Всеволоде Иванове, раннем Константине Федине, Исааке Бабеле, Андрее Платонове, Иване Катаеве… Нередко она составляла сборники их произведений.
Надо жить легко? Конечно, она жила тяжело, но никогда не показывала этого. Больше того – утверждала обратное. Она родилась 22 июня 1934-го, а в ноябре 37-го ее отец Александр Михайлович Краснощеков (российский социал-демократ, впоследствии советский государственный и партийный деятель – Википедия) был расстрелян. Его жену, Донну Яковлевну Груз, отправили на восемь лет в знаменитый Алжир (Акмолинский лагерь жен изменников родины), две дочери в конце концов попали в детдом. Их спасла Лида, неграмотная няня: отыскала детдом, устроилась туда работать, а потом забрала сестер к себе.
Впрочем, по-моему, это ее убеждение - «надо жить легко» - родилось не только в результате осмысления горьких изломов собственной судьбы. Может, легкость коренилась в генах? Александр Краснощеков шел по жизни легкой походкой. Оказавшись в 1902-м в эмиграции, работал портным и маляром, но быстро выучил английский, экстерном окончил Чикагский университет, получил диплом юриста, отстаивал в судах интересы профсоюзов… Узнав о февральской революции, он немедленно устремился в Россию. По пути - в разных краях – помогал становлению новой власти. Участвуя в боях с белыми на Дальнем Востоке, несколько раз едва не погиб – о нем слагали легенды как о герое. Александр Краснощеков стал президентом и одновременно министром иностранных дел Дальневосточной республики. Колоритная деталь: деньги с подписью Краснощекова были обеспечены золотом, в народе их называли «краснощековками».
Мемуаристы, вспоминая Александра Михайловича, говорили о его редкой щедрости. Это был и особый сюжет в жизни его дочери. Кто-то в разговоре со мной назвал Елену Краснощекову доброй волшебницей. Элегантная дама творила добро, вроде бы, не задумываясь об этом. Кому-то посылала деньги (в Америке, чтобы случайно никого не забыть, составляла списки перед отправкой переводов в Россию). Писала бесконечные отзывы на чьи-то книги и диссертации, руководствуясь одной мыслью: надо обязательно поддержать. Кого-то устраивала на работу. Хронических больных снабжала лекарствами. Помню, мы вместе с ней участвовали в научной конференции, проходившей в Павлодаре, познакомились там со стариком, проведшим немало лет в лагере, а сейчас придавленным неразрешимыми бытовыми проблемами: некоторые из них ЕА сумела разрешить совсем скоро.
Полвека я общался с этими удивительными людьми, болезненно контуженными советской властью. И признаюсь, часто думал об их таких разных характерах и судьбах. Разумеется, гены определяют не все. Не раз замечал: сестра-близнец, Наталья Александровна, – совсем другая. У нее тоже была легкая манера общения. Но как бы ненадолго. Потом она замыкалась в себе. Наверное, ее не отпускали беды прошлого… Александр Краснощеков имел и детей от брака, заключенного в Америке. Их мать, не захотев жить в России, вместе с сыном вернулась в США. А дочь, Луэллу (ей дали имя по названию парка в Нью-Джерси), взяла под свою опеку и поселила на даче в Пушкино любившая Краснощекова Лиля Юрьевна Брик. Луэлла выросла, стала зоологом, переехала в Ленинград, выйдя замуж за писателя-фантаста Илью Варшавского. ЕА виделась с ней часто: они дружили… Но центром ее Вселенной был, конечно, сын – Миша. Этот обаятельный мальчик, по решению родителей, с раннего возраста присутствовал при беседах взрослых. Никому не мешал. Однако, как потом выяснялось, он точно понимал скрытые в разговорах и спорах нюансы. Сын щедро получил в детстве все, чего когда-то была лишена его мать. В январе, в день рождения Миши, ЕА каждый год устраивала искрящийся весельем и остроумием праздник… Как же возникла в ее «легкой» жизни тяжелая тема эмиграции? Ее начал муж – Сергей Михайлович. Это был человек большой культуры, редкой преданности жене и сыну. Он умер в девяносто семь лет, меньше чем через месяц после того как похоронил ЕА, многолетняя забота о которой по-своему стала его миссией. Но в 1970-е он, поддержанный женой, думал о верности собственному призванию. Кандидат химических наук, Сергей Михайлович работал по специальности, однако душа его, если только можно так сказать о душе, была гуманитарной. Многоопытные еврейские родственники уговорили Сергея выбрать профессию, с которой «не пропадешь». А Сергей Михайлович читал книги о древнем мире на разных языках, разбирался в специфике раскопок, хотел наяву увидеть эти заповедные для него места. Но главное – он мечтал жить на свободе. ЕА согласно считала: нельзя насиловать ничью душу. Однако для себя «забронировала» еще несколько лет жизни в Москве – чтобы осуществить задуманные и начатые, как теперь говорят, проекты. Когда они с Мишей уже были готовы к эмиграции, их не выпустили. Как прошли для ЕА годы «в отказе»? Сергей Михайлович присылал технику, которая в Москве была дефицитом – компьютеры, магнитофоны, ЕА сдавала их в комиссионку. «Если «органы» попросят у меня объяснение, я скажу, что это Сережины алименты». К тому же те годы не были «пропавшими» для ЕА: она готовилась к следующей большой теме.
«Вот увидите: Америка с лихвой оправдает все ваши ожидания», – сказал мне Сергей Михайлович, когда почти три десятилетия назад я тоже переехал в США. Сам он осуществил здесь свои мечты. Миша защитил диссертацию, стал исследователем-биофизиком. ЕА преподавала в нескольких университетах Нью-Йорка и Колорадо, два десятилетия была профессором русского языка и литературы в университете Джорджии. И, как всегда, напряженно и – одновременно, по ее словам – легко работала за письменным столом. Не знаю, хотела ли она подвести итоги собственных долгих трудов, но к своей последней книге приложила длинный перечень некоторых публикаций, заметив: «Из более чем ста опубликованных автором работ отобраны наиболее достойные упоминания». Здесь, в том числе, были монографии: «Обломов» И. А. Гончарова» (1970), «Художественный мир Всеволода Иванова» (1980), «Иван Александрович Гончаров. Мир творчества» (1997), «Роман воспитания Bildungsroman на русской почве» (2008).
В эмиграции мы – за редким исключением – долго существуем на обочине новой жизни. Не сразу понимаем: другая жизнь, чтобы в нее войти, требует от нас отстранения и легкости. Качества эти неизменно присутствовали у ЕА. Она весело рассказывала о том, как учит американских студентов понимать сложный язык русских классиков; с не ушедшим восхищением мысленно возвращалась в Японию, где, получив грант, в качестве зарубежного исследователя старалась реконструировать творческую лабораторию автора «Фрегата “Паллада”»; с иронией, но без злобы говорила об эмигрантских нравах; по памяти цитировала наиболее «выдающиеся» фрагменты из сочинений, присланных на конкурс прозы имени М. Алданова в «Новый журнал»: была там неизменным членом жюри…
А я вновь вспоминал любимое правило ЕА: «Надо стараться жить легко». Увы, у меня это никогда не получалось.
Чикаго, 2025
|
|
2024-2025-Игорь МИХАЛЕВИЧ-КАПЛАН
Игорь МИХАЛЕВИЧ-КАПЛАН
ПО ДОРОГЕ В СВЯТОЙ ГОРОД ИЕРУСАЛИМ
Стихи разных лет
Рисунок художника Юрия КРУПЫ
* * *
Борису Казанскому
Благословен наш Бог!
И Бог наших отцов
(когда молюсь,
уста мои открыты Богу,
как врата Иерусалима).
Бог Авраама, Якова и Исаака,
продли моё восточное лицо,
как первородства благость.
(Мои глаза уносит Иордана
зелёная вода).
Великий Бог
невероятной силы –
стены храма, как мой разум,
питает этот вечный дух.
Все может совершить
и совершает Бог:
творит Добро и Зло,
душой и телом правит –
неведом путь!
Мой странный Бог,
несущий избавленье поколеньям,
защитник и спаситель, царь!
Освободи меня
из плена своего творенья...
1994
ПО ДЛИННОЙ, ДЛИННОЙ ДОРОГЕ
Всё, что есть у меня – продолжение дороги, –
песочные часы и высокое небо,
запах свежего хлеба и ягод,
деревья из нашего сада,
стог сена, которое зовет меня в поле,
танец птиц и их клекот, как звуки гобоя.
Природа сделала меня счастливым...
Я научился молиться за тех, кто ушел...
И теперь я сам иду по той же дороге,
им во след,
по дороге одиночества,
по дороге добровольного изгнания,
по дороге судьбы.
По дороге, чтобы видеть и слышать,
чувствовать и осязать.
Ибо сказал я себе на этом пути:
"Нет поклажи тяжелее, чем прошлое,
и нет поклажи легче, чем будущее".
По дороге, где часть моего племени
превратилось в Освенцима дым…
2005
* * *
И снова древний Рим,
где я порог оббил
в тысячелетье третее.
Опять переступил, раним,
раскосыми глазами иудейскими
звериный колизейный пир.
О братия мои,
народ Святой Земли,
рабы не Вы!
И каменного льва прыжки
не видны современным римлянам.
Так отчего же сердце здесь своё я простудил
и поскользнулся на ступенях жертвенных?
Не я, а Бог давно эту толпу простил,
до основания разрушив Древний Рим.
2003
* * *
Великий Бог,
Бог Библии
и Миро –
зданья!
Ты дал в наследие
двадцатый век – кровавым –
по жребию судьбы.
Набег твоих сынов
продолжит дух Пророков,
судимы будут их враги.
Ты мысль поставил на весы –
пересечение Давидовой звезды –
шесть миллионов жизней
за клочок Земли.
Не говори,
что знают только мудрецы:
мираж пустыни – зеркало души.
В глазах Израиля
сума и посох,
И Провидение,
как мальчик-поводырь.
Но не сойти с пути!
Народ Твой древний устал
бродить в своей стране,
не зная стороны.
Великий Бог,
сквозь стены Храма
переведи через дорогу
в двадцать первый век
слепых детей своих...
О, твой подаренный Иерусалим –
Стена из Плача,
палач и плаха,
и смерть – расплата
за слово – Жизнь.
* * *
Сыны Израиля, вошедшие в Египет,
Иакова семей колен двенадцать.
И я один из них...
Они плодились, множились и возрастали,
дарили землю сочными плодами.
В прапамяти моей остались эти дни...
Египетский царь новый ужаснулся,
вещал он своему народу страхи.
Бог нас оставил там на полпути...
Стращали египтян числом пришельцев,
что могут выступить с врагами.
Познали мы тогда, что Бог у нас един...
Поставил царь начальников над нами,
чтоб изнуряли тяжкою работой.
В чужой стране чужими были мы...
И повивальным бабкам наказали
мертвить сынов Израиля при родах.
Я отраженье Бога, оставшийся в живых...
Египет...
Двадцать первый век возник у пирамид...
Иерусалим!..
Где Третий Храм детей твоих?..
2002
ЦВЕТУТ САДЫ В ИЕРУСАЛИМЕ
Цветут сады в Иерусалиме.
Мои шаги неторопливы
средь буйной радости раскрывшихся бутонов.
И в миражах плывет душистый запах мирры.
Меня тревожит близость колыбели молитвенных домов.
Как просто слово застудить, здесь, на жаре,
где скользкий ветер ищет тени,
как человек – надежду на заре.
Во всех благоухающих соцветьях
приемлю я лишь горький запах трав,
как от работы соль на теле
и как холодный пот от боли.
Как странно: прийти сюда – так поздно,
родившись на Земле.
1982
/
Виталий ВОЛОВИЧ Иерусалим
|
|
2024-2025-Игорь МИХАЛЕВИЧ-КАПЛАН ФУТБОЛ
Игорь МИХАЛЕВИЧ-КАПЛАН
ФУТБОЛ
Рассказ
База находилась в Донецкой области, почти на границе с Россией. Шла война. В середине базы была площадка, на которой солдаты играли в футбол. А немного в стороне стояли казармы, в которых располагались армейские офисы, местное начальство и дома для военнослужащих. Здесь же были кабинеты военных следователей, где допрашивали пленных.
Вот тут то всё и произошло. Я очень много ездил на своей полуторке и на базе бывал не очень часто. Мой помощник и подчинённый постоянно был со мной, как моя тень. Вот однажды он пришёл и сказал: «Тут ребята в футбол играют, давай и мы присоединимся. Пока то да сё, часа через два поедем». Помощника звали Ванечка.
Вот этот Ванечка и принёс мне мяч, которым мы должны были играть. Я сразу заподозрил что-то неладное. Это был шар, туго перепоясанный лентами, и Ванечка, понизив голос тихонько сказал мне: «Ты знаешь, мне кажется, что это чья-то голова». «Голова? – переспросил я. «Да, голова». «Что это за история»? «Да вот эти уроды, он кивнул, эти уроды из ФСБ пытали пленных укров». «Вот там был один парень лет восемнадцати, раненый, он всё время кричал Слава Украине, я даже здесь слышал, а там один урод ему башку и снёс».
Я остолбенел. Я слышал о таких делах, но сейчас я не мог прийти в себя. Голова лежала на моём столе. Я не знал, что мне делать. Ванечка тоже примолк и притих. Вот так мы и сидели молча, и не знали, что делать.
– Т-а-а-а-к, наконец-то произнёс я, поехали Ванечка!
Я взял свой портфель и очень аккуратно и осторожно положил туда отрезанную голову. «Пошли», сказал я своему другу.
– А с этим что будем делать? Чё?
– Чё, чё, да ничего. Что, не понимаешь? Человека как-то нужно похоронить. По дороге и справим.
Мы выехали из базы, в портфеле была отрезанная голова пленного. На КПП нас никто не остановил, и мы выехали на дорогу.
Мы ехали где-то час. Я понял, что мы едем мимо местного деревенского кладбища. Я заехал и остановился на поляне, чуть в стороне от свежих могил.
– Бери лопатку, копать будем.
– А хоронить-то как?
– Да откуда же я знаю. Ты говоришь, что он украинцем был, а я татарин. Подскажи хоть что-нибудь.
– Да что я могу подсказать? Молитвы я не знаю. Яму вырою.
Вокруг никого не было. Ванечка вырыл небольшую могилку, я вытащил портфель, из портфеля голову и опустил в могилку.
Я пробормотал «Во имя Отца и Сына, и Святого Духа, Аминь»! Вот и всё, что я знал.
Я сбил крест и написал фломастером: Украинская душа. 2024. Вот и всё. А что я ещё мог написать? Я ничего не знал.
У меня было ощущение, что по щекам у меня – слёзы. Мы так ещё долго сидели с Ванечкой.
Нью-Йорк, 2024
|
|
2024-2025-Игорь МИХАЛЕВИЧ-КАПЛАН ИОСИФ БРОДСКИЙ В НЬЮ-ЙОРКЕ
Игорь МИХАЛЕВИЧ-КАПЛАН
ИОСИФ БРОДСКИЙ В НЬЮ-ЙОРКЕ
2500
Рассказы
ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА
Я вспоминаю один из забавных случаев.
В восьмидесятом году я приехал в Нью-Йорк из Филадельфии, и мы с друзьями решили пойти на ланч в бруклинский ресторан «Кавказ». Ресторан был оформлен в охотничьем стиле: на стенах висели оленьи рога, развешены чернёные чеканки по мотивам грузинского фольклора и несколько графических картин холмов Тбилиси.
В зале несколько столиков были заняты. За одним из них сидела пожилая пара, и горела зажжённая свеча, видимо справляли какой-то юбилей. В противоположном углу от нас оживлённо беседовали по-русски трое мужчин. Помещение было полутёмное и полупустое. Двоих я узнал. Это был знаменитый американский актёр кино и театра русского происхождения Юл Бриннер. Он был легендой русских мальчишек, так как играл в ковбойском фильме «Великолепная семёрка». Здесь же, в Америке, он прославился в фильме «Десять заповедей» в роли египетского владыки Рамсеса II, но наиболее популярной для русского зрителя была его роль в фильме «Анастасия», о якобы выжившей российской принцессе, дочери Николая II. Популярность его была совершенно сногсшибательной, как и его легенды о цыганском происхождении, которые он сам создавал. Вторым собеседником был звезда современного балета, «невозвращенец» Михаил Барышников, фотографии которого постоянно мелькали в прессе по разным поводам. Он был не только танцором, но и актёром, снимался в телевизионных фильмах-сериалах и шоу.
А вот третий человек, сидевший между ними, был мне совершенно незнаком. Когда в очередной раз подошёл усатый официант со страшным разбойничьим лицом под лезгина, я его тихонько спросил о третьем посетителе. Он изобразил подобие улыбки, наклонился, чтобы соседи не услышали: «Это русский поэт местного разлива – Иосиф Бродский…» Поэт «местного разлива» через лет пять стал лауреатом Нобелевской премии по литературе. Но в то время у меня книг Бродского не было, и я знал только несколько его прекрасных ранних стихотворений, ходивших в Самиздате, да слышал передачи «Голоса Америки» о позорном процессе над Бродским в тогдашнем Ленинграде.
Надо сказать, что заинтересовал меня тогда Юл Бриннер, о котором я больше всего слышал и знал. Конечно, меня поразило, что знаменитейший американский актёр, по доносившимся до меня отдельным словам, свободно говорит по-русски, а не по-английски со своими собеседниками. Также вспомнились легендарные фильмы, о которых я уже упоминал, где он играл заглавные роли. Я читал в Нью-йоркской газете «Новое русское слово» статью о дружбе цыганского певца из парижского ресторана «Распутин» Алёши Димитриевича и Юла Бриннера. И запомнил роковые слова Алёши, которые он пел на пластинке: «…Мне так жутко уходить во тьму…». Позже я узнал, что родился Юл Бриннер во Владивостоке, как ни парадоксально, на улице Голливудской, и что вообще он русского происхождения. К тому же он сочинял себе авантюрную биографию: то говорил, что он из цыганской семьи, или, например, что он потомок Чингисхана или племянник царя Николая II, и всё в таком же духе. Ну, в общем, творческая личность; в то время, да и сейчас, в эмиграции было модно придумывать себе фантастические биографии, хотя настоящим князьям и графьям и их потомкам приходилось водить такси в Париже или Нью-Йорке.
С Михаилом Барышниковым была совершенно другая история. Эмиграция его обожала за смелость, считала гением и богом танца. Он был самым успешным невозвращенцем …После спектакля раздавал автографы и вдруг… побежал сквозь толпу к свободе… Позже он даст интервью обозревателю Русской службы Би-би-си Александру Кану: «У меня никогда не было такой привязанности к этому месту, как у него [Бродского]. Я и прожил-то в России всего 10 лет. Я продукт латвийского воспитания, хотя родители у меня были русские со всеми вытекающими из этого последствиями. Но я никогда не чувствовал ностальгии – точнее, у меня есть ностальгия по русским людям и русской культуре, но не по этому месту на географической карте».
Иосиф Бродский посвятил Барышникову стихотворения: «Классический балет есть замок красоты…» (из сборника «Часть речи») и «Раньше мы поливали газон из лейки…» (из книги «Пейзаж с наводнением»). А вот совсем уже в наши времена, в 2015 году состоялась премьера спектакля Алвиса Херманиса «Бродский / Барышников». Барышников являлся совладельцем ресторана «Русский самовар» в Нью-Йорке, который он открыл вместе с Иосифом Бродским и Романом Капланом. Барышников вложил в ресторан накопленные от выступлений деньги, и там до сих пор есть специальный столик в углу, где всегда сидел Бродский с друзьями. Традиция сохранилась до сих пор… Будучи недавно на одном литературном вечере на втором этаже этого ресторана, где очередной поэт «местного разлива» читал плохонькие стихи и раздавал бесплатно экземпляры своих книжечек, за столиком Бродского сидели две дамы, увлекательно беседовали и уплетали котлеты «по-киевски» с гречневой кашей, запивая всё это квасом. Над ними висел портрет Иосифа Бродского. Бизнес есть бизнес, – подумал я. При этом вспомнил, что первое впечатление обычно бывает самым сильным. Мне тогда в Бруклине запомнился Бродский: крупная голова, большой лоб, необыкновенно пронзительные, умные глаза.
Интерес к нему, после встречи с тремя гениями, у меня только возрастал. Оказалось, что Бродский был не только поэтом, но и довольно оригинальным мыслителем. Раньше я обращал внимание только на стихи, но затем стал выискивать его заметки, предисловия и послесловия к книгам, статьи-эссе. Помню, какое сильное впечатление произвело на меня послесловие к "Котловану" Андрея Платонова: «Идея Рая есть логический конец человеческой мысли в том отношении, что дальше она, мысль, не идёт; ибо за Раем больше ничего нет, ничего не происходит. И поэтому можно сказать, что Рай – тупик; это последнее видение пространства, конец вещи, вершина горы, пик, с которого шагнуть некуда, только в Хронос – в связи с чем и вводится понятие вечной жизни. То же относится и к Аду».
Это было написано в 1973 году.
…Немолодая пара поднялась уходить и выясняла у стройного официанта, куда пропала половина торта, которую пожилая женщина сама приготовила и принесла. Она очень вежливо поинтересовалась сутью проблемы. Официант же понял всё по-своему, как намёк, что он съел часть изготовленного женщиной торта, и начал оправдываться. Но женщина была из интеллигентов и, видимо, не совсем доверяла лезгинской внешности.
– Да упаси Бог, я к Вашему торту не дотрагивался! Поверьте мне…
– Но куда же всё-таки исчезла половина торта? Я его лично испекла.
– Ну понимаете… – хитро улыбаясь и шевеля кавказскими усами, сетовал официант, всё-таки надеясь ещё получить приличные чаевые. Но не тут-то было с пожилой дамой. Она узрела остатки своего торта на столе знаменитостей. Система была «А-ля Брайтон-Бич», и дама решила выяснить у них свои творческие результаты, о которых и не подозревала. Подошла к столику гостей и прямо в лоб спросила у Юла Бриннера, понравился ли им торт. Юл Бриннер приподнялся перед дамой и, обескураженный, не понимая в чём дело, решил, что перед ним повар заведения, и заговорил:
– Мадам, у Вас великолепная кухня! Особенно десерт. Честно говоря, я бы сравнил их с парижскими изделиями в цыганском ресторане «Распутин»…
– Ну что вы, что вы, – смутилась дама, и благополучно исчезла, сопровождаемая полусчастливой улыбкой лезгинского официанта.
Это была моя первая встреча «издалека» с Иосифом Бродским, и не только.
СЛОН В ПОСУДНОЙ ЛАВКЕ
В это время я довольно часто бывал в Нью-Йорке. То на выставке, то на концерте, то просто так походить по живописным нью-йоркским улицам. Несколько раз я встречал даже Иосифа Бродского, который на тот момент жил на Мортон-стрит, расположенной в престижном нью-йоркском районе Виллидж. Но он всегда был с кем-то, и подойти к нему было неудобно.
Однажды мне повезло. На меня прямо шёл Иосиф Бродский: огромный, грузный, с большим открытым лбом, глазастый и с чуть-чуть кучерявыми волосами. Мы поздоровались и остановились. Он очень вежливо спросил куда я иду, я сказал, что открылась выставка рисунков слонов под патронажем русских художников Виталия Комара и Александра Меламида. Он удивился, и сразу же добавил:
– Нe хотите пойти вместе? Это любопытно, я бы посмотрел.
– Вы знаете, у меня нет приглашения даже для себя. Но Вас уж точно пропустят.
Бродский засмеялся:
– По принципу Россия – родина слонов?
– Нет. По принципу человек слону друг, товарищ и брат.
Я рассказал Бродскому, так как понял, что он не знает о последних новостях слонов, что русские художники Виталий Комар и Александр Меламид собрали деньги и поехали в Африку на полном серьёзе учить слонов рисованию. Приехав обратно в Нью-Йорк, они открыли выставку со слоновьими рисунками. А вырученные за это деньги должны были пойти на спасение слонов, которым угрожали в Африке бесконечные отстрелы.
Бродский попытался пошутить, типа никому не зазорно бежать от слона, и потом добавил, хотя даже слон может поскользнуться.
Я стал рассказывать Бродскому забавную историю. Ньюйоркцы, когда построили Бруклинский мост в конце девятнадцатого века, решили отметить это с большой помпой. Они устроили целое зрелище и как бы «гвоздём программы» решили открыть шествие со слоном. При этом была интересная предыстория. Жил-поживал себе маленький слон, оставшийся сиротой в Африке. Его приобрели британцы. Даже королева Англии проявила к этому интерес и несколько раз навестила слонёнка. Из слонёнка вырос большой слон с чудесным характером, особенно он любил детей, катал их и проявлял всяческий интерес. Вот этого слона по кличке Джамбо и хотели приобрести для праздничного зрелища строители бруклинского моста. Не без трудностей, слон всё-таки был куплен и переправлен в Нью-Йорк, хотя некоторые англичане возражали против этой сделки. Но бизнес состоялся, и Джамбо открыл в Нью-Йорке окончание строительства Бруклинского моста. И новому приобретению особенно радовались нью-йоркские детишки.
Мы довольно быстро, разговаривая по дороге, добрались до выставки. На входе стояли два молодых русских стража порядка в чёрных рубашках с эмблемами слонов на груди. Бродского сразу узнали и пропустили. Я, как придаток, тоже проскользнул. Каждому входящему предлагали какое-то варево для слонов, рюмку водки и кусочек чёрного бородинского хлеба.
Бродского тут же завертели вокруг себя его знакомые. А я, сбоку припёку, стал активно общаться, практически никого не зная. Публика была разносторонняя. Были интеллигенты всех мастей, но особенно выделялись в национальных костюмах африканские гости, видимо, хозяева слонов.
Я походил по помещению, чувствуя себя слоном в посудной лавке. Народ был интересный, Виталий Комар и Александр Меламид работали в соавторстве и считались основателями направления «Соц-Арт». Оба были большими оригиналами и очень приятными людьми. Помню, когда я заговорил с Виталием, он, глубокомысленно улыбаясь, сказал, что только слона природа одарила уникальным хоботом, которым можно рисовать. На что я возразил, что это удивительно крупные и смышлёные животные. И даже успешно устраивают выставки в Нью-Йорке, конкурируя с русскими художниками-иммигрантами направления «Соц-Арт». Мне ещё интересно было задать вопрос, кто следующий из животных на очереди в их школе рисования, но я этого не сделал из вежливости.
Через какое-то время на прощание я помахал издалека рукой Иосифу Бродскому, который, кажется, уже забыл про меня, его осаждали прекрасные дамы. И я незаметно ушёл.
УЧИТЕЛЬ
По приезде в Америку, оглянувшись вокруг, я решил заняться более серьёзно английским языком. Собственно, на бытовом уровне он у меня был довольно сносный. Но, как говорится, вести беседу с «приличными людьми» мне было тяжеловато. Хотя по-английски я читал совсем неплохо.
Первым делом я решил пойти в местную библиотеку – центр окружающей культуры. Там я спросил, не порекомендуют ли они мне в помощь какого-нибудь волонтёра, с которым я мог бы практиковаться в английском. Я оставил свои данные и дней через двадцать мне позвонили и радостно-взволнованным голосом сообщили, что такой волонтёр наконец-то нашёлся. Мне также сказали, что он в свою очередь искал человека, которому он мог бы принести пользу своими знаниями, так как где-то полгода тому назад вышел на пенсию. Им оказался профессор английского языка и литературы местного университета.
Мы познакомились. Его звали Леон, это был мужчина атлетического сложения, подтянутый, с хорошими британскими манерами, очень доброжелательный и любезный. Но позже я понял, и достаточно строгий, как учитель и наставник. Мне казалось, что я лояльный к изучению предмета, хоть и не без ленцы. Мой новый друг Леон был терпелив, и строг со мной. Прежде всего я интересовал его как человек пришедший в его мир «с холода», как они называли тогда выходцев из России. Он довольно активно интересовался всем, приглядывался к моим манерам, к моему творчеству, много расспрашивал о прошлой жизни, моих курсах по литературе. Наши отношения становились довольно тёплыми и уважительными. Мы даже из гостиной постепенно перешли работать на кухню, где хозяин угощал меня крепким English Tea, медовыми пряниками, купленными в русском магазине специально для меня, и маленькими бутербродами с сыром и ветчиной. В общем, обстановка была идеальной.
Прошло какое-то время, и мы уже много узнали друг о друге, взаимно симпатизировали. Мой собеседник был человеком одиноким. Его жена умерла лет пять тому назад, дети навещали довольно редко. И вот я стал его новым другом. А у меня как раз был период, когда мечтал заняться переводом своих произведений, – прозы и стихов – на английский язык. Поэтому я задавал ему много вопросов, он проявлял большое внимание и интерес.
И вот в один прекрасный день я сказал ему, что меня пригласили выступить в Пенсильванском университете в качестве литературного гостя студенческого общества. Я, конечно, его как своего учителя попросил принять участие в этом мероприятии. Надо сказать, что это была специально подготовленная процедура: у меня была своя переводчица, а также американский актёр, который должен был читать несколько стихотворений. Всё было обустроено в лучшем виде, и мы ждали дату праздничного представления.
Наступил долгожданный день. В мои обязанности входило отвечать на вопросы слушателей, если такие бы появились. Мой учитель пришёл вовремя, одетый в великолепный костюм от лондонских портных, с бабочкой. Скептически посмотрел на меня, ибо я приехал прямо с работы в легкомысленной цветастой рубашке и кроссовках. Леон подошёл ко мне и тихим голосом, чтобы никто не слышал, сказал: «Многоуважаемый Игорь! Даже для Вас, русского писателя, это слишком. Но теперь уже ничего не поделаешь».
Нас, выступающих, представили. Моя переводчица Ирина наивным голосом сообщила, что была больна, простужена, когда я попросил её перевести стихи на английский язык, и поэтому они наполовину содержат антибиотики. Американский актёр читал с чувством, голос у него дрожал, что получилось очень естественно и по-русски. Потом попросили меня сказать несколько слов. Чтобы не портить общее впечатление от встречи, учитывая мой тяжёлый русский акцент, я сократил своё выступление насколько это было возможно. И наступил момент истины, когда слушателям можно было задавать мне вопросы. Я легко ответил на три-четыре, а затем меня спросили: «Как пишутся стихи на русском языке?»
Я с удовольствием начал объяснять. Привёл пример французского поэта Жака Привера. Я сказал, чтобы получились хорошие русские стихи, нужно взять большую кастрюлю воды, поставить её на медленный огонь, нарезать нью-йоркскую газету «Новое русское слово». Потом добавить луковицу, чёрный перец и лавровый лист. И получатся прекрасные русские стихи. Я этим рецептом пользуюсь постоянно. Кроме того, за это можно получить Нобелевскую премию по литературе. Зал, конечно, смеялся и веселился, ибо Иосиф Бродский, как раз неделю назад получил эту премию, и все об этом знали.
Единственное чего я не подозревал, в зале присутствовали две журналистки из местной прессы. И на следующий день в печати появился репортаж о вечере с особенностями русского стихосложения и опытом нобелевского лауреата. В это время Иосиф Бродский тоже выступал в Филадельфии и, как позже выяснилось, ему доложили о заметке в прессе. Друзья мне сказали, что он очень веселился по этому поводу и смеялся. Но когда мы случайно встретились, он ни словом не обмолвился о произошедшем.
Мой учитель позвонил мне и сказал, что я могу начать писать стихи и на английском языке.
Нью-Йорк
|
|
2024-2025-Наталья НОВОХАТНЯЯ
Наталья НОВОХАТНЯЯ
* * *
Ни жимолости, ни гортензии
не оплести проклятый век.
К кому бы предъявить претензии,
что ты лишь слабый человек.
Тебе б выгадывать, высчитывать,
чтоб стороной прошла беда.
Не уничтоженных ковидами
война развеет в никуда.
А ты стоишь, сухое деревце.
Как ни зажмуривай глаза,
нет-нет да бросишь «что же деется».
И больше нечего сказать.
БАЛЛАДА О КОТЕ
Моим дорогим Насте, Юле, Алистеру и городу Мариуполю
Спросишь, как бомбили? На рассвете,
Днём, потом до самой темноты.
Трепетали взрослые и дети,
Лишь глаза таращили коты.
И едва заслышав вой сирены,
Хвост надув, как парус на ветру,
Кот в укрытьи был одним из первых.
Чуял, чуял общую беду.
Вот кота везут в машине. Стёкол
Нет как нет, в осколках всё – не тронь!
Нос уткнётся льдинкою холодной
В человечью тёплую ладонь.
И пойдут дорога за дорогой.
Городов меняя череду,
Есть ли бог кошачий, нет ли бога,
Кот вопрос решает на ходу.
У истории финал понятный,
Нового не выдумать пока:
Нынче кот записан в эмигранты,
Дом теперь лишь на родных руках.
И пускай отличная кормёжка,
Кот, на морду напустив укор,
У хозяйки, у немецкой кошки,
Походя из миски тырит корм.
А потом уляжется в коробку
И уснёт, и побегут во сне
Лапы…Есть ли в прошлое дорога?
Солнце на обугленном окне.
ПЕРЕЧИТЫВАЯ ТОЛСТОГО
«Война и мир». Французский текст и сноски.
От блеска бала кругом голова,
с Ростовой вместе я едва жива,
но лишь одну на вальс зовёт Болконский.
Ночник покорно пялится во тьму.
Страница марширует за страницей:
бездонно небо над Аустерлицем,
и не спасти горящую Москву,
с княжною Марьей впору помолиться…
Ночник вконец умаялся, погас.
На паузе герои и сюжет.
Печально с неба смотрит лунный глаз:
ни мира, ни любви в помине нет.
* * *
Из окон тянет мясом жареным,
Стучит обыденно посуда.
Припрётся вечер, неприкаянный
Как пёс, на запах, ниоткуда.
Взъерошенные кудри пышные,
Ещё румянец во всю щёку,
По-южному он жарко дышит
И по-славянски синеокий.
Ему как кость кидают новости,
С чужих фронтов чужие сводки.
Работали усердно челюсти,
А страхи заливали водкой.
Тарелка на пол, с шумом, вдребезги.
А после ругани и всхлипов
Осколки подбирали бережно
Под реквием соседской липы.
ЦВЕТЕТ ПО ОСЕНИ ХАЦАВ
триптих
Иерусалим
Я помню пейсы чёрные раввинов,
Торговцев крик, сияние перстней,
Бездомных кошек выгнутые спины
В неверном свете фонарей.
Куда ведешь ты, улица чужая,
В квартал арабский или вглубь веков?
А там опять пророка не признают.
О, призрак отвратительный Голгоф!
Тоскует мерно голос колокольный
О том, что было, и о том, что есть.
В смятенье улиц видится укор мне,
В кошачьем взгляде – спесь.
Одни холмы всё так же неизменны.
За веком век их профиль недвижим.
Что делать мне, как избежать мне плена
Твоих объятий, Иерусалим…
Цветет по осени хацав
Цветёт по осени хацав.
Ещё земля пылает зноем,
И льнет к воде, и чуть не стонет,
Но вдоль дорог привычным строем
И даже просто на камнях
Цветёт по осени хацав.
По осени хацав цветёт.
Его цветенье белоснежно,
Как юной девушки одежды.
Меж женихом и счастьем между
Она невестою пройдёт.
По осени хацав цветёт.
Хацав цветёт в который раз,
Но кровью обагрен впервые.
И дети, призраки немые,
От неба не отводят глаз.
Хацав цветёт как в первый раз.
Цветёт по осени хацав
Назло печалям и невзгодам.
И все превратности природы
Его лишь закаляют нрав.
Цветёт по осени хацав.
Хацав цветёт, и никому
Цветенье это не подвластно.
Смотри – цветки его прекрасны,
Смотри, как пчёлы льнут к нему.
Хацав цветёт, хвала Ему.
Кесария
Вглядись в эти стёртые камни.
Ушедших столетий зрачки,
В истории вязком тумане
Бессрочные маяки.
Нет, камни с судьбою не спорят,
Лишь вдаль отрешенно глядят
На синее-синее море,
На алым горящий закат…
А если нахлынут украдкой
Приметы из прожитых дней –
Дворцов белокаменных кладка,
Привольный размах площадей,
В ответ не раздастся ни звука.
И жмется с тревогой волна,
Нечаянная подруга,
Она, как слеза, солона…
Я камень, так мнится порою.
Былого черты не храню.
На жизни разлитое море
Чужими зрачками смотрю.
* * *
Глянешь в окно – за домами поля,
Вслед за дорогой бегут тополя,
Ветер, листвою играя привычно,
Голос прочистив, свистнет по-птичьи
Так заразительно, что без причины
Взвизгнут в ответ машинные шины.
Мигом очнувшись от сладкой истомы,
Что недовольно бурчат водоёмы?..
Будто рукою ведомы умелой,
Звуки посыплются справа и слева,
Звуки рождаются молниеносно,
Мир удивительно многоголосен,
Сколько чудесных сонат и сюит
Прежде звучало и вновь зазвучит…
Только бы звуки страшной войны
Были бы в нем никогда не слышны.
* * *
Между тьмой и фонарным светом
пролетать мотыльком бесцветным,
балансировать канатоходцем
в неизбывной тоске по солнцу.
Что ж, хороший мой, разве мало.
А иного не обещалось.
Из иного – лишь на орехи
за небрежности и огрехи.
Нас, таких, наберётся стая,
балансируем и взлетаем,
лбы сияют, как алебастр,
губы цвета увядших астр.
|
|
2024-2025 КОРМАН Илья К 70-летим Виктора ГОЛКОВА
К 70-летию Виктора ГОЛКОВА
Илья КОРМАН
КАК ЧИТАТЬ СТИХИ ГОЛКОВА
Поэзия Виктора Голкова… Поэтические сборники: «По ту сторону судьбы», «Перекрёсток ноль», «У сердца на краю»… и другие, с не менее красивыми названиями… Но собираясь
проанализировать, в меру наших сил, поэзию В.Голкова, мы должны предупредить читателей, что не будем учитывать разделение стихотворений по сборникам. По темам – да, разделение по темам мы будем учитывать, а вот по сборникам – нет.
Дело в том, что поэтические книги Виктора Голкова скованы единством настроения, единством стилистики, и говорить о них можно, как о едином целом. То есть, анализируя
какое-то конкретное стихотворение, мы не будем указывать, из какого сборника оно взято – такое указание почти ничего не даёт для лучшего понимания. Но надо хорошо понимать,
что это за «единство настроения», о каком настроении речь идёт? А идёт речь о пессимизме: лирика поэта почти вся – пессимистична (что совсем не означает какой-то
ущербности, равно как оптимистичность не означала бы изначально «продвинутости» и прогрессивности).
Напомним читателям, что в 2012 году интересный анализ поэзии В.Голкова опубликовал Михаил Юдсон, ныне покойный: см. https://litbook.ru/article/1365/
Юдсон тоже не разделял стихи Голкова по сборникам (которых на тот момент было шесть) и тоже оценивал лирику поэта как пессимистическую, только выражал это другими
словами: «Голков – угловат, колок, негладок. Вот уж кто – помянем Павла Когана – отроду не рисовал овал!»
Да? А не поторопился ли Мих. Юдсон помянуть Павла Когана? Ну, насчёт нерисования (в прямом смысле этого слова) овала отроду – не будем возражать, но насчёт отсутствия «овала» (то есть кругов, или хотя бы просто закруглений) в стихах Голкова – возразим: стихотворение «Осень» первой же своей строкой возражает Мих. Юдсону:
Осень словно ремнем опоясывает,
Ничего не вернуть, не убрать.
Но если перелистнуть страницу, то
Полосой растянувшись тонкой,
в чёрной речке находят брод.
Словно старую киноплёнку
прокрутили наоборот. А если ещё раз перелистнуть?
Листья, шуршащие сухо,
Воздух как будто седой.
Чёрная ива – старуха,
Сгорбившаяся над водой. Это как же она сгорбилась-углом?
Или всё-таки как-то помягче?... А если ещё пару раз перелистнуть?
Включился мозга передатчик,
Неважно греет пальтецо,
И думает ноябрь-захватчик
Замкнуть промозглое кольцо. Ну, ещё разок перелистнём –
последний! А то конца не будет…
Стихотворение «Иванушка»:
Было жарко, не зная, откуда напиться,
На земле я увидел следы,
И из круглого козьего выпил копытца
Перемешанной с ядом воды.
Что ж, Мих. Юдсон ошибся. Бывает. Но мы хотим привести ещё одну цитату – и с этой готовы согласиться:
«Хочу заметить, что мне не близка его дерзновенная, но хмурая муза. Слишком непросто и несладко читать Голкова. Надо напрягаться, страдать вместе с ним и свято верить в катарсис. Его поэтический бог строг и суров. Я же существо иной плоскости, у меня свой божок – ирония – безобидный истукан, которого я мажу жиром, но не кровью. Мне приятней и легче читать, образно выражаясь, про стеариновый ручей свечей и светлячковые пляски огонька. А Голков упрямо не обходит вниманием нагар и канцероген жизни».
После этого напоминания читателям – вернёмся к нашему анализу лирики Голкова, только-только начатому. Вот, например, два типичных голковских пейзажа – пессимистич- ных, и при этом выразительных.
Первый:
Цепенели в низинах холодные топи болот,
Грибовидный туман вырастал из коричневых пашен.
Второй:
Не может ночь на веки
наклеить пластырь сна.
Сошлись кусты-калеки
у моего окна.
Изменчивы их тени,
их строй угрюмый тих.
Больное поколенье
Горбатых и кривых.
А как вообще можно без пессимизма объяснить отношение Голкова-поэта, уроженца и жителя Молдавии, к перестройке, «давшей всем свободу слова»?
Стихотворение «Нас крестила перестройка люто» многих читателей озадачивает. Но Голков-поэт, Голков- гражданин видел перестройку вблизи, в её уличном, националистическо-молдавском исполнении, которое вело общество к фашизму, а привело к войне:
Нас крестила перестройка люто,
погружая каждого во тьму,
и осколки страшного салюта
догоняли всех по одному.
И острее запаха помойки,
нищеты, что над землёй летел,
был угрюмый воздух перестройки,
сладкий дух непогребённых тел.
А свободы едкая отрава
всё мутила головы, как хмель,
и лежала мёртвая держава,
как в прорехах грязная постель.
И ещё на ту же тему:
Я жалкий наблюдал распад
под мрачной сенью гегемона: (т.е. пролетариата)
как семь десятков лет назад
ревела древняя колонна.
Беззвучно разевая рот,
гасил огни зрачок-локатор.
Землёй облепленный, как крот,
ещё один вставал диктатор.
И запах разложенья рос,
к ноздрям подкрадывался ближе.
А кто-то целовал взасос
его ботинки в клейкой жиже.
Как – повторяем мы свой вопрос – как можно без пессимизма, в данном случае исторического, написать такие картины? Никак. Но, конечно, пессимизм – лишь преобладающее, а не всеобще-повсеместное настроение: Голков, если надо, умеет обходиться и без пессимизма.
Вот, например, стихотворение «Жажда»:
Этажами громоздятся здания,
заплутал меж них мороз-слепец (см. третью строфу).
Неизбывной жажде созидания
не настанет никогда конец.
И неужто лишь нужда заставила
ток открыть и вольтову дугу?
И, мигая, вспыхивают правила
золотыми цифрами в мозгу.
И горят, как радуга, понятия,
вьётся суть узором по стеклу, (вот для чего нужен был мороз!)
и вещей глухонемая братия
попадает к мысли в кабалу.
(В первых трёх строфах нет пессимизма, но он появляется в
четвёртой – и достигает максимума в пятой)
Но хотя как будто всё расставлено
по местам, как следует, точь-в-точь,
той душе, что знанием отравлена,
вековой тоски не превозмочь.
И болит в преддверии кромешности,
ощущая смертоносный яд.
Ну а вещи под покровом внешности
глухоту беспамятства таят.
………………………………………………
Удивительной силы строки встречаются иногда у Голкова –
именно отдельные строки, потому что на всё стихотворение
их подъёмной силы не хватает.
Приведём несколько примеров:
– Напрасно хочет суть
Поймать свою изнанку.
– А рядом чернела изнанка,
Не знавшая, что ей скрывать.
– Эдем и его филиалы,
За взрывом ещё один взрыв
саркастическое указание на Тель-Авив)
– Зачем я это делаю,
На что мне этот шаг?
Мою измену белую
Не оправдать никак
(здесь, конечно, поэт отталкивается от выражения «чёрная измена»).
– Мной выстрелила в пропасть
моей судьбы праща.
Сказочные и мифологические влияния
Их не очень много, но «зато» они очень разные, эти старые сюжеты: тут и Елена троянская, и Одиссей («Остров сирен»), и Кай из «Снежной королевы», и Алёнушка с братцем Иванушкой, и Сизиф (увиденный глазами Камю?) – «Творчество», и «Царевна-лягушка»…И по своему художественному уровню переработки этих сюжетов – разные.
Вот, например, стихи о Елене троянской:
Я судьбу ломаю о колено,
ничего не чувствуя почти.
Словно имя древнее Елена
загорелось на моём пути.
Или летней золотой порою
на исходе сорока годов
захотело моё сердце в Трою,
эту матерь мёртвых городов.
Боли нет в прощанье запоздалом
и надежды не заметно в нём.
Жизнь, как будто небо над вокзалом,
залита серебряным огнём.
Строго говоря, здесь нет никакого сюжета о Елене – ни старого, ни нового (переделанного). Здесь просто поэт говорит о себе, о «я» – «на исходе сорока годов».
Ну, допустим, что последние строчки –
Жизнь, как будто небо над вокзалом,
залита серебряным огнём.
– звучат неплохо. Но ведь тут нет никакой связи с Еленой, зачем же тревожить её имя?
Нам представляется, что если в стихе декларируется связь со сказочным/мифологическим сюжетом, то должны выполняться два условия:
1. Не должно присутствовать «я» поэта;
2. Старый сюжет должен быть решительно переосмыслен, переделан – и чем решительнее, тем лучше.
Недаром голосил по-бабьи
царь: перепутав свет и мрак,
женился на болотной жабе
по глупости Иван-дурак.
И на перине жаркой лёжа
с женой законной бок о бок,
всю ночь он чувствовал на коже
щемящий, тонкий холодок.
А жаба скользкая лоснилась,
всё так же густо-зелена,
и дураку напрасно снилось,
что стала женщиной она.
А в стихотворении о Кае – вернее, от имени Кая – подход более тонкий:
Кай
Найдите средство мне, чтоб усыпило боль
и оживило кровь, текущую по жилам:
то зеркало опять разбил кривое тролль –
осколком мне глаза и сердце ослепило.
На этот раз помочь ни свежестью лица
не сможет Герда мне, ни верностью бесплодной.
Раскладывать теперь я буду без конца
узоры – я в долгу у вечности холодной.
Я выколол на льду холодные цветы
мимозы ледяной и ледяной сирени.
Когда душа ко льду примёрзла и – колени,
куда деваться мне от этой красоты?
Сделаем два замечания.
Во-первых, в стихотворении присутствует «я», но «я» Кая, а не поэта. Во-вторых, Кай, ставший бескорыстным служителем красоты (куда деваться мне от этой красоты?) становится пленником этой красоты и – невозвращенцем!
Раз уж мы заговорили о мифологических сюжетах, то нетрудно сделать следующий шаг – и завести разговор об отношении нашего поэта к религии – точнее, к религиозным
сочинениям различных религиозных направлений.
Том забытый пролистал,
Древних слов коснулся взглядом.
Словно ночью пролетал
Я над майским их парадом.
А они ушли, ушли…
Друг на друга не похожи.
И поют из-под земли
Хором – Господи мой боже.
Не будем томить читателей, дадим сразу разгадку: речь идёт о томе, содержащем сочинения русских религиозных философов: С.Франка, Л.Шестова, Н.Бердяева … Да, они «друг на друга не похожи», но поют «Господи мой боже» – хором.
А вот впечатление поэта от совсем другого сочинения, с других берегов – и здесь понадобятся наши примечания:
Жизнь – безумная задача,
(если не иметь перед собой ориентира – вроде, например, Бхагавад-гиты)
Но она проста. (если иметь)
Разве что-нибудь я значу, (в сравнении с тобой)
Бхагавад-гита?
В этих джунглях непролазных
Как концы свести?
Тишине твоих согласных
Говорю: прости
(то есть: прости, что я не буду вникать в твою премудрость)
Ни любовному ненастью!
Горю, мятежу,
Ни сияющему счастью
Не принадлежу. (Вообще-то при правильном произношении
ударение падает на первый слог: «гИта».
Отметим с улыбкой – но и всерьёз – что слово, пришедшее
из глубин индуизма, становится при этом еврейским – идиш –
женским именем).
И уж заодно, раз пошла такая пьянка, отметим ещё одно странное обстоятельство – ритмический рисунок стихотворения полностью повторяет ритмический рисунок
стихотворения Геннадия Шпаликова:
По несчастью или к счастью,
Истина проста: (и даже слово «проста» дублируется!)
Никогда не возвращайся
В прежние места.
Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне.
<……………...> (Ниже у нас ещё будет случай поговорить о связи
стихотворения Шпаликова с проблематикой стихов Голкова)
Ну и, наконец, размышления о Спинозе – они просты (чтобы
не сказать: простоваты), и в пояснениях не нуждаются:
Маэстро
Когда, одурев от невроза,
Ты гадок себе самому,
Великий маэстро Спиноза
Не даст тебе кануть во тьму.
Он учит, что Бог неизбежен –
Везде его крылья парят.
Твой внутренний ад обезврежен,
Есть вечность – кому говорят!
Проблему познанья решая,
Всю ночь я смотрю в потолок.
Ведь вечность такая большая,
Пусть выделит мне уголок.
Устал я от скуки и прозы,
Мне в горло не лезет кусок.
Великий маэстро Спиноза,
Твой тоненький голос высок.
Может быть, кто-то скажет, что стихи о Спинозе, то есть «о своём, еврейском – хоть и неортодоксальном», заметно уступает первым двум – о христианстве и об индуизме. И что
это, пожалуй, общая беда многих еврейских авторов: недостаточное внимание (подчас до полного игнорирования) «к своим национально-религиозным корням». Не будем спорить: да, уступает; да, общая беда многих. Но если этот «кто-то» выведет отсюда, что Голков «равнодушен к историческим судьбам своего народа» – как же сильно
он ошибётся!
Свершилось вдруг какое-то движенье,
какой-то крен, не более того,
И я в себе увидел отраженье
истории народа моего.
Его тягучей, безысходной песнью
за сотни лет, за долгие века,
как оказалось, был наполнен весь я,
хоть я не знал родного языка.
Но я был тем, кого оклеветали
за изначальный, невозможный грех.
И если ткань истории латали,
я был заплатой для её прорех.
Я – Герша внук и правнук Мордехая,
крупица их потухшего огня.
И песнь тоски, тягучая, глухая,
на волю, в жизнь струится сквозь меня.
В данном случае всё сказано прямо, «открытым текстом». Но поэт Голков умеет и по-другому – он умеет дать такое описание пейзажа, сквозь которое как бы просвечивает
картина Холокоста, хотя напрямую о Холокосте не говорится ни слова:
Деревья листья скинули –
Со всех убор слетел…
Как будто сердце вынули
Из деревянных тел.
И вот они колонною
Стоят в одном строю,
Как будто осуждённые,
У жизни на краю.
Не стонут и не мечутся –
Хоть в ров, хоть на костёр.
Ты помнишь, человечество,
Про братьев и сестёр?
Помнит ли человечество – вопрос спорный; но поэт помнит…
потому что не даёт себе забыть:
Вы здесь останетесь лежать,
где кладбище на лес похоже,
и мой народ уже не может
ни умирать и ни рожать.
Моя безликая родня,
не обронившая ни звука,
в последний раз перед разлукой
сейчас приветствует меня.
Диаспоры посмертный сон:
портные, лекари, поэты…
Лишь чёрно-белые портреты
разбитые – со всех сторон.
Покуда не пришёл черёд,
и дико тракторы не взвыли,
лежи – могила на могиле
мой Богом избранный народ.
Не даёт забыть не только себе, но и другим – изрекая
пророчества, которые, может быть, и сбудутся:
В Палестине русский язык уместней, чем прочие,
в силу сходства сионизма и русской идеи.
Но, лишённый величия и полномочий,
он уйдёт, когда мы вымрем, постепенно скудея.
А поскольку это случится не скоро,
можем смело сочинять романы и оды,
чтобы тускло желтели бумажные горы,
повествующие о днях смятения и разброда.
Когда в гигантском историческом раскопе,
как тень идущего ко дну Титаника,
навеки исчезла великая утопия, уцелевшая в печах Освенцима и Майданека.
Ну довольно: с поэтом, его народом и избранностью Богом – мы, кажется, худо-бедно разобрались. Не заняться ли нам теперь понятием «Родина»? Может быть, в поэтической вселенной Голкова нет понятия более многозначного, более противоречивого. Это понятие может в одних текстах (стихотворениях) сопровождаться называемым явно словом «Родина» (первый пример ниже), а может обходиться без него (второй пример). Снова и снова поэт возвращается к этому понятию, уточняя – а то и кардинально меняя – свою позицию.
Я Родину выжег железом калёным,
и в столбики пепла свернулись поля.
Не нужно уже притворяться влюблённым
в эти акации и тополя.
И кладбище, отческий дом или школу
горящая воля моя рассекла.
И рухнуло всё, стало пусто и голо,
и вырвалась в мир первозданная мгла.
Вот я – бунтовщик, уничтоживший звонкий
храм, коему может быть тысяча лет,
стою на краю исполинской воронки,
следя, как вокруг стекленеет рассвет.
Уж казалось бы: что ещё после такого бунта может быть? ведь это – конец всему. Но это – конец всему лишь в пределах одного стихотворения, а во всей голковской вселенной это
всего лишь один из возможных полюсов отношения поэта к родине. Но возможен и другой полюс – например, такой:
Вот в порыве первозданном
По сплошной кривой
Я лечу над Иорданом
И ночной Москвой. (Опять Геннадий Шпаликов с той же своей ритмикой! Но ещё удивительнее то, что и по своему содержанию – особенно в начальной своей части – стихотворение Шпаликова не чуждо проблематике стихов Голкова, в данном случае – теме «Родина». Ведь Шпаликов призывает «не возвращаться в прежние места», и его стихотворение можно считать аргументом против сионистов, зовущих, наоборот, «возвращаться в прежние места», то есть – в Палестину, «к Иордану». А ведь Шпаликов, призывая «не возвращаться», наверняка не думал ни о каких сионистах!)
Вижу, как звездой старинной
Кишинёв встаёт.
Мозг из первозданной глины
Слов не создаёт.
Мчу в расхристанной рубахе,
Крылья накреня.
За мои ночные страхи
Не казни меня.
«Здесь» Иордан – новая родина, «там» Москва и Кишинёв – две «старые родины». А что это за ночные страхи? А это страхи насчёт того, что существуют ли они ещё, эти родины,
новая и старые? Не выжег ли их калёным железом тот «бунтовщик» из первого стихотворения? – Не выжег, существуют…
Таковы два полюса, две крайних позиции в теме «Родина». А между ними возможны ещё разные позиции – ну, например, такая:
Выхожу из судьбы, ненавистной и милой,
и сползаю на Родину праотцев я.
Будут сниться теперь переулки, могилы,
тополя возле дома, друзья.
Голосить ли о том, с чем проститься придётся
или плюнуть на свой недоеденный хлеб?
Но хоть песня надежды здесь плохо поётся,
это всё ж не последний вертеп.
Виновата ль земля, что пришли дровосеки,
и корчуют наш мир, сладострастно рубя?
Видишь, Родина-мачеха, присно, вовеки,
не смогу ненавидеть тебя.
Или даже такая, несколько необычная – свободная от пессимизма и с налётом какого-то доброго волшебства, в результате которого «любимая страна» уже почти и не отторгает героя:
Прошлое – волшебная шкатулка.
Смотришь внутрь, а видишь высоту.
В тишине кромешной переулка
я нашёл забытую мечту.
На столбе лишь лампочка мигает,
в парке песня старая слышна.
И меня почти не отторгает
от себя – любимая страна.
Слабый ветер, спящие каштаны,
по-июньски сочная трава…
Тихо так, свежо и первозданно,
что, конечно, мать моя жива.
На этом мы завершаем тему «Родина», в её поэтическом изводе. А тех читателей, кто захочет познакомиться, в изложении В.Голкова (но теперь уже – в прозе), со сходной
темой – «Безродинность», мы призываем перейти на адрес:
https://litname.ru/avt_84686889&pbl-2520.htm
Наш анализ поэзии В.Голкова близится к концу, и мы хотим сказать несколько слов о смелости поэта, об умении формулировать «в острой форме» проблемы, о которых «не
принято говорить» вообще – или, по крайней мере, столь прямо. «Я Родину выжег железом калёным» – так не принято говорить, а он сказал. Поэт не боится сопоставить церковь и синагогу, то есть две веры – и обе отвергнуть, не боится остаться без всякой религиозной поддержки в этом недобром мире:
Церковный свод, кресты литые.
Со стенки, каждый бос и сир,
глядят какие-то святые
на этот, их забывший, мир.
И лик замученного Бога
пронизан жёлтым светом весь.
Поют, и слово «синагога»
я почему-то вспомнил здесь.
Старинных иудейских знаков
сцепленье – Библия, Талмуд.
Иосиф, Авраам, Иаков …
Погром, прозрение и труд.
И два врага, два антипода,
две удалённых стороны,
отторгнутые от народа,
вдруг стали вместе не нужны.
И не грозит кромешным адом
холодный тоненький дымок,
лишь смотрит воспалённым взглядом
ненужный и забытый Бог.
Поэт не боится поставить «философскую проблему» истины и лжи, проблему «двойной бухгалтерии души» – зная, что разрешить эту проблему ему будет не под силу, нечего и
пытаться:
Не упрячет за решётку
и глаза не выест ложь.
Но, сказать по правде, плёткой
обух не перешибёшь.
Толком сам себя не зная,
ты несёшь зародыш лжи.
И страшна она – двойная
бухгалтерия души.
Оттого что правда мига –
кривда мяса и костей,
да ещё стальное иго
человеческих страстей.
Закончить же этот наш анализ – возможно, несколько затянувшийся – мы хотим словами поэта Варлама Шаламова, вполне подходяшими к Виктору Голкову, хотя они были
сказаны о совсем другом поэте, давно ушедшем:
Он не проявил беспечность,
Крепко вывязал строку,
Подстерёг он всё же вечность,
Вечность на своём веку.
Израиль, 2024
|
|
2024-2025-Борис КАМЯНОВ К юбилею Виктора Голкова
Борис КАМЯНОВ
Дорогой Витя!
Дожив до очередного юбилея, каждый из нас подводит промежуточные итоги своего существования в этом мире. Поздравляя нас, наши друзья не могут быть совершенно объективными в своих оценках пройденного нами пути: они закрывают глаза на наши просчеты и подчеркивают достижения.
Поздравляя тебя, достигшего семидесятилетнего возраста, я делаю это с широко раскрытыми глазами, потому что за долгие годы нашей дружбы не увидел в тебе никаких недостатков, а достоинства твои очевидны всем и бесспорны: ты замечательный человек, надежный друг и прекрасный поэт, один из лучших, пишущих сегодня по-русски. Подборки твоих стихотворений и переводов, опубликованные во всех шестнадцати выпусках альманаха «Огни столицы», который издает наше Содружество русскоязычных писателей Израиля «Столица», не оставляют ни малейшего сомнения в этом.
Поздравляя тебя от своего имени и от имени всех наших собратьев по перу, процитирую четыре твои строки из последнего номера альманаха: Пыль над городом ― жёлтая маска. Помутнело в машине стекло. Сочиняется страшная сказка, быть в которой ― моё ремесло. Разделяя твои чувства, отмечу следующее: в «страшной сказке» нашей общей судьбы ты выполняешь свое человеческое и поэтическое ремесло столь достойно, что вполне заслужил звание мастера. Живи как можно дольше и продолжай писать свои мудрые прекрасные стихи, которыми еще много-много лет будут наслаждаться истинные ценители поэзии.
Израиль, 2024
|
|
2024-2025-Наталья НОВОХАТНЯЯ
Наталья НОВОХАТНЯЯ
С НАДЕЖДОЙ В СТИСНУТОЙ ГОРСТИ
У Виктора Голкова, поэта, прозаика, критика, журналиста, юбилей. Серьезное событие, требующее осмысления не только творчества – всей жизни. Сколько крутых поворотов судьбы позади, а сколько стихов, публикаций… Ох как неправильно, что эту статью пишу я, а не Александра Юнко, поэтесса, кишинёвка и главное! – близкий друг Голкова. Это с ней они делали свои первые поэтические шаги в легендарном литобъединении «Орбита», наставниками в котором были замечательные поэты: Кирилл Ковальджи, Рудольф Ольшевский. Это с Александрой, снова и снова возвращаясь в Кишинев из Израиля (эмигрировал туда в начале девяностых), Виктор торопился на встречу. Вместе они гуляли по знаковым кишиневским местам: по берегам Комсомольского озера, в парке Пушкина, по Театральному переулку… То, что старых названий фактически больше нет, сгинули, не суть важно. Эти двое шли на встречу с прошлым, а там всё неизменно, будь то названия мест или родные люди.
…Готов ли к смерти? К жизни не готов,
и снится мне ночами Кишинев.
Прозрачный воздух, озера пятно,
его поверхность, сердцевина, дно.
Тот переулок, где пришлось родиться,
и парк, в котором можно заблудиться.
Спешу домой, где точно – мать с отцом,
чтоб с ними перекинуться словцом.
Когда-то Александра Юнко написала о Викторе статью под названием «Реквием Комсомольскому озеру, или Возвращение в старый город». Статья получилась теплой, даже интимной. С легкой иронией, но не без налета грусти Юнко перечисляет главные вехи из жизни друга: две жены, два сына, две страны… На странах мне хочется остановиться. Переехав в Израиль, Голков тосковал по Кишиневу, как никто другой. Ностальгия проходит через его стихи неизменным лейтмотивом. Однако Кишинев для поэта – это не только здания и улицы, которые он, впрочем, нежно любит. Это образ гармонии, квинтэссенция счастья в чистом виде, когда ты молод и полон надежд, когда живы близкие люди. Вот почему потеря так горька.
* * *
Любовь к мёртвому миру
Покуда во мне сильна:
Смотрю на свою квартиру
Из чужого окна. С детства знакомые стены, Улицы, тополя. Вымершая вселенная – Моя земля.
Александра Юнко всё это понимала. Она точно нашла бы нужные слова, но несколько лет назад её не стало. И – вот странность! – незадолго до её ухода Кишинев Виктор разлюбил. Словно предчувствовал, что больше не останется никаких привязок. Об этой перемене мне рассказала сама Александра. Вот так, заочно, и началось наше с Виктором знакомство.
* * *
Неизвестный Кишинёв,
Странные, чужие взгляды.
Он воскрес из мертвецов
И восстал после распада.
Ни знакомых, ни родни,
Ни товарищей по школе.
Только тополи одни
Светятся в своём раздолье.
И до глупости близка
Та же ржавая калитка.
И скребётся у виска
Счастье – слабая попытка.
…Был ещё поэтический вечер, на котором я впервые увидела Виктора Голкова вживую. Зная его только по рассказам Юнко, я с любопытством смотрела на сухопарого немолодого мужчину с серьезным лицом. Негромким голосом он читал свои стихи.
* * *
Я смотрю на жизнь в упор:
вот закат расцвел, пылая.
Груб в руках ее топор,
хоть сама она не злая.
Вечной прелестью маня,
царства обещает будто,
и цежу я: «Дай огня,
подожди еще минуту».
А она целует в рот
и распарывает вены,
и светлеет небосвод
над раздавленной вселенной.
Кровь течет из-под ногтей,
это царство человека –
удивленный крик детей
и чернеющее веко.
Звучало ли это или что другое, я не помню. Но стихи не только не оставили меня равнодушной – даже напугали. Настолько концентрированным сгустком боли оказывалось практически каждое стихотворение. Мучительная ностальгия по Кишиневу, реквием по своему поколению и какое-то чуть ли не вселенское одиночество. Господи, как со всем этим жить?!
После окончания вечера я подошла к поэту с некоторой опаской: ну как эта самая горечь выплеснется на меня? Но Виктор мягко улыбался, отвечал доброжелательно. Казалось, Голков-поэт и Голков-человек – это разные люди. Так и напрашивается сравнение с Солнцем и Луной, что встречаются друг с другом лишь чуть.
* * *
В этом тихом движении вбок
мое место на самом краю,
чтоб начищенный чей-то сапог
не споткнулся о душу мою.
Но скрипят и скрипят сапоги,
длится ночи глухая возня,
потому что не видно ни зги
и на шаг от тебя и меня.
Вот я предал, и стало легко,
и чужая земля под ногой.
Это где-то во мне, глубоко,
тяжело шевельнулся другой.
Та же аура доброжелательности обволокла меня во время нашей встречи в Израиле. С Виктором и его женой Галиной мы сидели в кафе Тель-Авива, пили вино, закусывали (нет, это был не фалафель, что-то другое), говорили про общих литературных знакомых… Уже напоследок, сидя в машине Виктора, читали свои стихи. Казалось, рифмованные строки летели не в салон машины, а прямиком в густую влажную ночь, чтобы сразу погаснуть сорвавшимися с неба звёздами. Ну, у Виктора точно были звёзды (смеющийся смайл).
Ещё Виктор говорил об Израиле, говорил с нежностью и болью. Нет, он не забыл. Кишинев (можно ли забыть первую любовь?!), но его чувство к родному городу потускнело, стало прозрачнее. Так ткань со временем теряет цвет, не выдержав многочисленных стирок. Видимо, из угасания этой любви и родилась идея поэтического сборника под говорящим названием «Прощай, Молдавия!», сборника, под одной обложкой которого собраны стихи двенадцати поэтов.
К слову, к собратьям по перу, включая младших по возрасту, Виктор относится уважительно. «Орбитовцы», пришедшие в студию в те времена, когда Голков уже был маститым поэтом, вспоминают о нем тепло: мол, с нами общался, как с равными, носа не задирал, для каждого находил доброе слово. И вообще всех старался примирить со всеми. Однако сам Виктор говорит о себе прежнем, как о смутьяне и дебошире! Вот такое разное восприятие вовне и внутри. Волей-неволей, вспомнишь тот самый конфликт, который и даёт импульс творчеству. Хотя отчего рождаются стихи, кто знает ответ, да и надо ли, может, достаточно того, что они звучат?..
* * *
Всё затрещало, накренилось
и разорвалось поперёк.
А может это божья милость,
что Тютчев некогда предрёк?
Вот рухнул оползень огромный,
и суть истории ясна.
Но плачет человек бездомный,
не зная, в чём его вина.
Виновен в том, что существую,
а потому – огнём крести
за то, что обладаю всуе
надеждой в стиснутой горсти.
* * *
Когда утихает свирепая жажда добра,
природа понятнее в тоненьком платьице
красном.
Во взгляде её,
проницательном, честном, бесстрастном –
отсутствие боли, лишь света и тени игра.
И призраки прошлого, грёзы, идут как валы,
один за другим ударяют о спящую душу.
Как будто они омывают бесплодную сушу,
и песню забвенья поют голубые стволы.
Выше я упоминала статью «Реквием Комсомольскому озеру, или Возвращение в старый город». В ней автор, Александра Юнко, конечно же, цитирует стихи своего друга Голкова – как иначе! Но именно в силу давней дружбы делает упор на другое: дорогие сердцу воспоминания, боль утрат… Анализ стихов – зачем? Александра и так знала, откуда, как говорится, ноги растут.
Статья ещё одной кишинёвки, журналистки и писательницы Елены Шатохиной (к сожалению, тоже ушла из жизни), совсем другого рода. «Nevermore Виктора Голкова», так она называется. На этот раз ничего личного, только анализ текстов: основные темы, лирический герой, поэтический язык. Обо всём профессионально, глубоко. После подобного разбора стихи уже не кажутся до такой степени мрачными. Просто сейчас это стало не модным – говорить правду. А Виктор говорит, причём, безо всяких словесных украшательств и рюшей. Не могу не привести цитату из статьи Шатохиной:
«Читая циклы стихов Голкова, понимаешь, что это, в сущности, рассказ про человека, который, оказавшись в пустыне, где кроме него и Бога никого нет, не в силах больше скрывать цену своей жизни, цену самого себя – от Себя».
* * *
Правда, что жила во мне, исчезает неизвестной. Я над плоскостью отвесной наклонился: что на дне?
Детство, молодость моя, переулок Театральный, контур прошлого овальный. Дом, родители, друзья.
В тёмной сутолоке лип запах сладкий до истомы, и парящий, невесомый белой лестницы изгиб.
Да, болючие у Голкова стихи. На разрыв. Невольно на ум приходит фраза из небезызвестного романа: «Он не заслужил света, он заслужил покой...» А как же поющие голубые стволы, парящий, невесомый изгиб белой лестницы, природа в тоненьком платьице красном, скребущееся у виска счастье – со всем этим как быть?! Нет, не так всё однозначно в мировоззрении поэта. Отсюда и надежда в стиснутой горсти, надежда, которая, как ни крути, умирает последней.
И потом, не время ещё подводить итоги. Виктор Голков живёт, пишет стихи. Дай Бог ему здоровья и вдохновения на долгие годы! И, конечно, радости. Настоящие поэты заслуживают её не меньше, а то и больше всех прочих.
Источники и литература:
«Проклятый город Кишинев…» Потерянное поколение русских поэтов в Молдавии. 1970 – 1990. Издательство «Нестор-История», 2014
Александра Юнко «Реквием Комсомольском озеру, или Возвращение в старый город»
Елена Шатохина «Nevermore Виктора Голкова»
Кишинёв, 2024
|
|
2024-2025-Олег МИНКИН, Виктор ГОЛКОВ ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ СТРАНЫ ХЛАМОВ
Олег МИНКИН, Виктор ГОЛКОВ
ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ СТРАНЫ ХЛАМОВ
Антиутопия
Коротко об истории и географии
Страны Хламов
Есть на свете такая Страна Хламов, или же, как её чаще называют сами хламы, Хламия. Точнее, это даже никакая не страна, а всего лишь небольшое местечко, где теснятся одноэтажные деревянные и каменные домишки, окружённые со всех сторон Высоким квадратным забором. Тому, кто впервые попадает сюда, кажется, будто он оказался на дне глубокого сумрачного колодца, выбраться из которого невозможно, — на столько высок этот забор. Сами же хламы, родившиеся и выросшие здесь, к подобным сравнениям, разумеется, не прибегают.
В ста шагах от Высокого квадратного забора параллельно ему располагаются четыре улицы, также образующие квадрат. Это улица Верности, улица Тонких-до-невидимости намёков, улица Цветных мыслей и улица Туманного парадокса. На углу улицы Верности и улицы Тонких-до-невидимости намёков размещается кабачок «Сердцебиение», где жители местечка любят проводить время за приятными беседами и распитием «Горькой полыни», любимого напитка хламов. На углу улицы Тонких-до-невидимости намёков и улицы Цветных мыслей возвышается громада Фабрики кухни парадоксальных идей — хламской академии. На углу улицы Цветных мыслей и улицы Туманного парадокса — Семейное общежитие мусорщиков. И, на конец, на углу улицы Туманного парадокса и улицы Верности находится Пруд.
Пространство между Высоким квадратным забором и вышеозначенными четырьмя улицами покрыто деревьями и кустарником. Это Нескучный сад — остатки древней Пущи, на месте которой возникла Хламия.
Кабачок «Сердцебиение» и Семейное общежитие мусорщиков сообщаются между собой широким буль варом Обещаний. Другая диагональная улица, соединяющая ФКПИ (Фабрику-кухню парадоксальных идей) с Прудом, носит имя Моралистов-эквилибристов. На пересечении бульвара Обещаний и проспекта Моралистов-эквилибристов лежит небольшая Площадь с Дворцом правителей с одной стороны и особняком иностранца Шампанского — с другой. Кроме уже перечисленных улиц имеется ещё одна, берущая начало от улицы Верности и упирающаяся в единственные в Высоком квадратном заборе Ворота. Эти Ворота постоянно заперты, и, возможно, поэтому жители местечка упомянутой улицей почти не пользуются и называют её улицей Заросшей сорняками.
Флора страны состоит из Нескучного сада, Пруда, деревьев, высаженных вдоль бульвара Обещаний, а также кустов и цветов под окнами домиков.
И фауна Хламии весьма небогата: в заросшем тиною Пруду не водится никакая рыба — живут здесь лишь несколько сотен лягушек, а в прибрежных кустах порхают золотистые бабочки да стрекозы изумрудной окраски; в Нескучном саду обитает довольно большое количество зелёных кузнечиков; в кронах деревьев на бульваре Обещаний распевают по ночам какие-то хохлатые с пёстрым оперением птицы.
Коренное население Хламии — хламы и иностранец Шампанский, который, хотя и родился в Стране Хламов, является, однако, владельцем заграничного паспорта.
О том, что происходило в стране начиная от первого легендарного государя Висуса Пропащего до нынешнего правителя Верени Водаёта, можно узнать из шестнадцатитомной «Истории Государства Хламского», выпущенной недавно историческим факультетом ФКПИ. (Государство Хламское — древнее название Страны Хламов.) Но, к сожалению, многие исторические события в этой «Истории» изображены не так, как это было в действительности, а некоторые из них так и совсем остались в безызвестности: каждый новый правитель переписывает историю хламов заново, в зависимости от своих привязанностей и вкусов.
Вот, пожалуй, и всё, что можно сказать о хламской истории и географии. Добавим только, что из-за непомерной высоты Высокого квадратного забора солнце никогда не заглядывает в Хламию и, случается, днём на квадрате хламского неба можно различить бледные лампочки звёзд. По этой же причине летом здесь весьма сыро, а зимой местечко по самые крыши заносит снегом, и оттого-то хламы вынуждены регулярно впадать в долгую зимнюю спячку.
Незнакомец в полувоенном френче
Разумеется, поскольку существуют Ворота в какую-либо страну, то в эти, пускай и постоянно запертые, ворота обязательно кто-нибудь да войдёт. Поэтому не исключено, что Смок Калывок проник в Хламию через Ворота в Высоком квадратном заборе. Впрочем, есть и другие версии: а) Смок Калывок попал в страну через лично им прорытый подкоп; б) просочился сквозь не различимые глазом трещины в Высоком квадратном заборе; в) он вообще ниоткуда не проникал, а родился и вырос в Хламии. Доподлинно же известно только то, что первым его увидел иностранец Шампанский, который вечером прогуливался, как обычно, по безлюдной улице Заросшей сорняками. Было уже довольно темно, и иностранец заметил Смока Калывока только тогда, когда лоб в лоб столкнулся с ним. «Sorry», — сквозь зубы процедил Шампанский, потирая ушибленное место, и пристально посмотрел в лицо незнакомцу в наглухо застёгнутом полувоенном френче. Незнакомец ничего не ответил, и Шампанский в который раз подумал, что было бы нелишне использовать наконец свой заграничный паспорт и навсегда покинуть опостылевшую Страну Хламов.
Несколько позднее на улице Верности загадочный незнакомец до полусмерти избил профессора ФКПИ Уха Перекидника. Репортёру газеты «Правдивый хлам», взявшему интервью на месте происшествия, Смок Калывок заявил: «Я лишний раз хотел убедиться, чего стоят пресловутые хламы с их бесконечными разглагольствованиями про свободу воли, парапсихологию, демократию, искусство, свободную любовь и права личности!»
Следующим местом, где объявился незнакомец, был кабачок «Сердцебиение» — приземистое строение с красным, пробитым чёрной стрелой сердцем вместо вывески. В тот вечер в кабачке собралась практически вся местная богема. В сизых кольцах сигаретного дыма столики, за которыми сидели богемовцы, казались маленькими подводными лодками. Закуренный сводчатый зал был заполнен густым однообразным гулом. Со стороны могло показаться, что завсегдатаи кабачка, не слушая и перебивая один другого, высказывают самые невероятные противоречивые мысли и суждения, давно уже не понимая, о чём, собственно, идёт речь. Богемовцы называли это творческим контактом.
Коренастая фигура, обтянутая полувоенным френчем, выросла как бы из-под земли. Суровый и незнакомый богемовцам хлам остановился посреди зала и застыл в самой угрожающей, на какую только был способен, позе. На его лице зловеще блестели чёрные очки, а по губам гуляла жестокая улыбка. «Смирно, интеллигенты!» — заверещал он. В этот момент всем известный художник Крутель Мантель оперся, как на колонну, на плечо Смока Калывока, стряхнул с сигареты столбик пепла на его полувоенный френч и с задумчивой улыбкой обратился к аристократке Гортензии Набиванке: «Ужас вечера в том, что вслед за вечером неизбежно наступает утро. А что может быть хуже неизбежности?» Зловеще блеснув на Крутеля Мантеля чёрными очками, Смок Калывок круто повернулся и направился к выходу.
Круг замкнулся!
В прихожей кабачка незнакомец в полувоенном френче лёгким движением вскинул на спину бочку «Горькой полыни» и, оттолкнув к стене ошеломлённого кабатчика Лажбеля, вышел вон. На улице он согнал с губ жестокую улыбку, пригасил угрожающий блеск своих непроницаемо-чёрных очков и, немилосердно толкая встречных хламов и хламок, строевым шагом двинулся к Семейному общежитию мусорщиков.
Мусорщиками назывались хламы весьма далёкие от парапсихологии и других утончённых наук, буйно процветающих на границе разума и таинственных глубин подсознания. Возможно, поэтому они занимались самой простой физической работой: прибирали захламлённые за день улицы, ремонтировали старые постройки, варили «Горькую полынь», а также чеканили осьмаки — монеты с изображением нынешнего правителя Хламии Верени Водаёта на одной стороне и Высокого квадратного забора на обороте. И хотя эти осьмаки, согласно закону, должны были распределяться между хламами в зависимости от направления ветра и цвета глаз, большая часть их оседала почему-то в карманах профессоров ФКПИ, богемовцев, хламов, близких по духу к богемовцам, и других аристократов. Поэтому ясно, как обрадовались мусорщики, когда незнакомый хлам, одетый в простой полувоенный френч, выкатил им дармовую бочку «Горькой полыни». Такое случалось нечасто, а возможно, и впервые в истории Государства Хламского.
Вскоре в Семейном общежитии мусорщиков раздались крики и застольные песни. А ещё через некоторое время Смок Калывок был признан «своим в доску» и большинство мусорщиков поклялось ему в вечной дружбе. После клятвы все до одного, кто ещё держался на ногах, причесались одной расчёской, что символизировало у мусорщиков единство взглядов и полное взаимопонимание…
На следующее утро иностранец Шампанский проснулся от непривычных возгласов: «Направо! Налево! В две шеренги становись!» С удивлением прислушавшись к неприятному, как скрипящая пружина, голосу, Шампанский тем не менее от души себя поздравил, ибо он вообще любил себя поздравлять. «Никто этого не сделает лучше меня», — справедливо полагал он. Затем Шампанский заглянул себе под подушку, чтобы убедиться, что его заграничный паспорт находится на своём обычном месте, ласково погладил аксамитовую, с гербом какой-то страны обложку бесценного документа и выглянул в окно. Он был весьма удивлён, увидев мусорщиков, которые короткими перебежками, согнувшись, как бы прячась от неизвестного врага, со всех сторон приближались к Дворцу правителей. По характерному блеску в кустарнике, растущем перед окном особняка, Шампанский узнал вчерашнего незнакомца в полувоенном френче — так могли блестеть только его чёрные очки. И тут иностранец вспомнил, что Дворец испокон веков никем не охраняется… Он ещё немного понаблюдал за взбесившимися мусорщиками и направился на кухню, ибо жизнь его была расписана по минутам и завтрак был для Шампанского важнее самых извилистых зигзагов хламской истории.
Тем временем под звон оконного стекла, разбиваемого мусорщиками, Смок Калывок ворвался в Тронный зал. Повелитель Страны Хламов Вереня Водаёт как ни в чём не бывало тихо посапывал, откинувшись на бархатную спинку своего уютного трона-качалки.
— А ну, слазь! — выдохнул прямо ему в ухо Смок Калывок. Вереня Водаёт заспанно глянул на приземистую, туго обтянутую полувоенным френчем фигуру, тряхнул головой и собрался было снова уснуть, но претендент на трон грубо пнул его в плечо и как можно более грозно приказал:
— Слазь, тебе говорят!
После этого повелитель хламов окончательно проснулся. Он с тоской оглядел широкие плечи и увесистые кулаки нового претендента и покрепче ухватился за подлокотники трона-качалки.
— Не могу, я всегда здесь сижу.
— Посидел, теперь дай посидеть другому, — злобно прошипел Смок и обеими руками ухватил Вереню Водаёта за грудки, пытаясь оторвать его от трона. Однако, хотя трон вместе с повелителем и поднялся над полом, тот не отпускал его.
— Всё равно не слезу, — прохрипел повелитель и, набрав воздуха, добавил:
— Воротник оторвёшь, болван!
— Я тебе покажу болвана! — взревел Смок Калывок и лбом огрел своего врага по лысому блестящему затылку.
Пальцы повелителя разомкнулись, и трон-качалка шлёпнулся на своё обычное место. «Круг замкнулся!» — прошептал Вереня Водаёт. Это были его последние слова.
Я завидую мусорщикам!
Очень хочется описать настоящие, живые чувства. Но поскольку существует страна, обнесённая Высоким квадратным забором, приходится примириться с тем грустным фактом, что никаких настоящих чувств в этой стране нет и быть не может. И хотя художник Крутель Мантель и аристократка Гортензия Набиванка охотно и много рассуждают про искусство и вечную любовь, но совершенно очевидно, что каждый из них попросту практикуется в красноречии и одновременно любуется самим собою.
— Да, — говорит Гортензия Набиванка, — неплохо было бы поговорить о смерти в её философском аспекте.
— Мне не страшно умереть — мне страшно умереть, — отвечает ей на это Крутель Мантель.
— Почему? — Потому что моё сердце разбито и мне вовсе не до игры.
— Ну и что? Души хламов — это беспомощные бабочки в синей пустоте одиночества. И каждый из нас — беззащитная бабочка, заблудившаяся во мгле… Но всё же какое это счастье — жить и любить!
— А мне дурно от оптимистов, которые всю жизнь только и делают, что притворно улыбаются. Я знаю: под упругой оболочкой их жизнерадостных улыбок прячется та же бездна взаимной чёрствости и равнодушия. Я завидую мусорщикам: как это чудесно — делать что-то своими руками, чувствовать, что ты живёшь на свете не зря, а приносишь пользу, вместо того чтобы долдонить с утра до вечера о вечной любви, искусстве, парапсихологии и всяких там «взрывах трансцендентального сознания».
— Вот и я хотела бы стать такой, как они, упроститься, что ли? Но боюсь, что с нашим багажом обратного пути уже нет.
Раздаётся грохот. Двери слетают с петель, и два пьяных мусорщика, радостно гогоча, хватают влюблённых и, невзирая на их протесты, волокут на улицу.
Последний романтик
Последний романтик и гений страдания Гицаль Волонтай с огромным рюкзаком за плечами брёл наугад по застланной плотным предрассветным туманом улице Тонких-до-невидимости намёков и напряжённо вслушивался в то, как скорбно стучит об днище его походного котелка альпеншток, рукоятка которого высовывалась из огромного коричневого рюкзака последнего романтика. Он казался себе призраком, случайно угодившим в сырой и мрачный колодец Страны Хламов, прилетевшим из какой-то далёкой загадочной вселенной и тщетно ищущим выхода из молочно-белого месива, замкнутого со всех сторон неприступным Высоким квадратным забором. Он казался себе одиноким духом, обречённым познать тоску и боль всех времён и всех поколений, и единственным настоящим выходом, единственным спасением было оказаться там, за недоступными стенами Высокого квадратного забора…
Однако на самом дне сознания Гицаля шевелилось коварное сомнение: а что, если и там, в таком желанном Зазаборье, не вечная музыка, а небытие, безрадостное и безысходное? Вот он — тот самый мучительный вопрос всех бывших и будущих поколений! И что в сравнении с этим вопросом и эта мостовая, и он сам, и вся Хламия, и это существо, которое приближается к нему, Гицалю Волонтаю, этот бедный мусорщик — мираж, видимость, фантом — и ничего более. Так-то, брат мой, мы с тобой оба лишь скитальцы на этой пустынной земле…
С глубокой всепрощающей скорбью глаза гения страдания остановились на плотно сбитой фигуре дюжего мусорщика, а тот без лишних слов схватил Гицаля Волонтая за ворот, скорее всего, случайно защемив при этом прядь длинных белёсых волос, и куда-то поволок его. О чём в этот момент размышлял последний романтик, навсегда осталось тайной.
И никакая я не богема!
При первом же известии о смене государственной власти народный писатель Хламии Свинтарей кинулся на поиски наиболее надёжного убежища. Прекрасно зная, что за долгие годы его неутомимой писательской деятельности ни одной его книги так никто ни разу и не прочёл, Свинтарей решил спрятаться под грудой своих собственных произведений. Сообразительный от природы, знаменитый писатель, кроме ручки и чернил, прихватил с собой в укрытие ещё и бутылку «Горькой полыни». Во время обыска никто из мусорщиков, естественно, не догадался бы искать писателя в куче книг, беспорядочно сваленных в одной из комнат его просторного особняка. И, скорее всего, его так бы и не нашли, если бы одному из мусорщиков не захотелось покурить. Он вытащил из груды книг, под которой спрятался знаменитый писатель, один из его романов, выдернул страницу, свернул козью ножку и, прикурив, по слогам прочитал: «Смешно только мне» — заглавие объёмистого романа, который держал в руках. Затем перевёл заинтересованный взгляд на высившуюся перед ним груду.
— Просто не верится, — обратился мусорщик к напарнику, — что такую прорву книжек мог написать один хлам. Наверное, только считалось, что всё это написал он один, а на деле ему помогала целая уйма народу: сын, дочь, тёща да ещё и свояки.
— Ясно, помогала, — убеждённо отвечал ему второй мусорщик.
— Знаю я эту богему!
При этих словах книжная гора зашевелилась, и оттуда, как из подземелья, донёсся глухой голос:
— Враньё! Писал я и больше никто! И никакая я не богема, — мой отец был такой же мусорщик, как и вы.
После чего Свинтарей вылез из-под книг, стряхнул пыль с постоянно надетой на него национальной хламской свитки и принял тот самый торжественный вид, какой он принимал всегда при вручении ему очередной награды. Судя по этому виду, ему много чего ещё хотелось высказать, но, к сожалению, эта возможность не была ему предоставлена, и то, о чём он собирался сообщить, так и не стало достоянием истории.
Иностранец Шампанский читает манифест
Иностранец Шампанский не был арестован только потому, что он был владельцем заграничного паспорта и числился персоной грата. Мстя ему за это, толпа разъярённых мусорщиков неоднократно выбивала стёкла его особняка. Причём та же самая толпа всякий раз вставляла стёкла на место, разумеется, за особую плату.
Всё это тем не менее не мешало Шампанскому регулярно прогуливаться по улице Верности, по бульвару Обещаний и по улице Заросшей сорняками. Купив во время одной из прогулок газету «Правдивый хлам», Шампанский прочёл там набранное жирным шрифтом объявление: «Ненавистный тиран свергнут и уничтожен! В честь победы новый правитель Смок Калывок приглашает всех на праздник. Явка обязательна. Форма одежды — сиреневые шаровары».
Далее в манифесте излагались мероприятия, составляющие основу программы нового правительства:
1. Перекрасить Высокий квадратный забор в сиреневый цвет и срочно заделать все щели в нём.
2. Объявить непримиримую войну всему, что находится за Высоким квадратным забором, ибо если всё, что находится за ним, не будет вовремя уничтожено, то оно само уничтожит Страну Хламов.
3. Национализировать и выкорчевать Нескучный сад — место, где праздно шатаются всякие лентяи и бездельники, а затем силами лентяев и бездельников прокопать канал, который соединит Пруд с самим собой.
(Здесь же уведомлялось, что бывший художник Крутель Мантель, бывший романтик Гицаль Волонтай, бывший народный писатель Свинтарей, бывшая аристократка Гортензия Набиванка и ещё некоторые недоноски уже трудятся на строительстве этого канала.)
4. Переименовать проспект Моралистов эквилибристов в проспект имени Смока Калы вока.
5. Выселить из страны всех до единого иностранца.
Из всех пунктов программы нового руководства Шампанскому меньше всего понравился последний. Сложив газету и не теряя чувства собственного достоинства, он медленным шагом вернулся домой и начал упаковывать чемоданы с модными иностранными наклейками.
Мы стоим на пороге возрождения!
Спустя неделю после издания манифеста над Страной Хламов поползли громоздкие снеговые облака. Подморозило. Закружились в воздухе лёгкие белые хлопья. Все хламы, исключая только бывших богемовцев, заканчивающих строительство канала, начали срочно готовиться к очередной зимней спячке. И когда из мглистого квадрата неба вместо медлительных хлопьев посыпались мелкие кристаллические опилки, все хламы до единого спали сладким сном. И лишь строители канала, время от времени дуя на обмороженные руки, всё ещё долбили ломами смёрзшуюся глыбу бывшего Нескучного сада.
На закате поднялся ветер. Домишки утонули в белой круговерти. По Площади зазмеилась позёмка. К ночи местечко по самые крыши занесло снегом. Один только чёрный квадрат Высокого квадратного забора по-прежнему проступал из снега, да выцветшая портянка триколора на ржавом шпиле Дворца испуганно колотилась на ветру.
Перед рассветом пурга поутихла. Из-под низких облаков выбралась надкусанная луна. На снегу, подсинённом её сиянием, засверкали огоньки, которые перемигивались с далёкими лампочками звёзд, и если бы не чёрный квадрат на голубом фоне, залитом лунным светом, то могло бы показаться, что никогда и не было на свете такой страны, как Хламия.
…Ранняя зима и спячка помешали неутомимому диктатору Смоку Калывоку осуществить всё задуманное им по части коренного обновления Хламии. В бывшем Нескучном саду уцелели три дерева, под кронами которых тихо стрекотало несколько полуживых кузнечиков. В Пруду плескались шустрые головастики — потомство последней, не съеденной строителями канала лягушки. Восточная стена Высокого квадратного забора так и не была перекрашена. Зато канал силами бывшей богемы был целиком прокопан, хотя воду в него так и не пустили.
Именно способностью хламов впадать в зимнюю спячку историки позднее объяснили тот факт, что они вообще сохранились как разновидность, и так называемая Новая жизнь, про приход которой начали уже всерьёз поговаривать, так и не наступила. Проснувшись, хламы узнали про Возрождение, начатое мало кому известными до этого подвижниками с бывшим поэтом Хитером Смитером во главе. «Таким образом, мы стоим на пороге Возрождения!» — торжественно говорили они, обрадованные возможностью разговаривать, почти утраченной во время кровавого правления Смока Калывока. «Ах, как это романтично — Возрождение», — шептали хламки, смакуя полузабытое слово «романтично», и озирались: а вдруг их истолкуют не так, как следует?
Благодаря Возрождению был посмертно реабилитирован и возвращён в число граждан гений страдания и последний романтик Гицаль Волонтай, а также знаменитый художник Крутель Мантель: именно они перекорчевали едва ли не половину Нескучного сада. Реабилитировали без права гражданства бывшую аристократку Гортензию Набиванку. И бывший народный писатель Свинтарей получил возможность вернуться домой и заняться творчеством, хотя этому сильно препятствовали застарелое несварение желудка и хронический насморк, заработанные им на строительстве канала. И иностранец Шампанский, запаковавший было свои чемоданы, остался в Хламии.
Подвижники
Кровавый диктатор Смок Калывок, как уже упоминалось, был свергнут подвижниками во главе с Хитером Смитером. Точнее говоря, никто Смока Калывока не свергал: перед тем, как впасть в зимнюю спячку, он, опасаясь врагов и претендентов, приказал завернуть себя в дюжину ватных одеял и положить в саркофаг из гипсолитовых плит. Когда же мусорщики из особой охраны повелителя взломали саркофаг и развернули одно за другим ватные одеяла, то выяснилось, что их повелитель бесследно исчез, оставив на память о себе одни только блестящие чёрные очки. В связи с тем, что правдоподобных объяснений этому удивительному исчезновению так и не нашлось, ответственность за исключительное происшествие взяла на себя единственная разрешённая в стране подпольная организация подвижников. С этого момента Хитер Смитер вышел из подполья, а все тайные явки организации были закрыты.
В прошлом Хитер Смитер был поэтом, так и не получившим признания. Разочаровавшись в писательстве, он решил, что его истинное призвание — борьба за свободу и независимость хламского народа. Причём главным пунктом его программы было требование позволить ему всенародно взойти на трибуну в чёрной кожаной куртке. Кроме того, он настаивал на необходимости перекрасить Высокий квадратный забор в зелёный цвет и засыпать силами мусорщиков канал, соединяющий Пруд с самим собой.
Именно в тот момент, когда Хитер Смитер сделался политиком, диктатор Смок, несмотря на закон, согласно которому все граждане Хламии объявлялись потенциальными врагами Хламии, начал ощущать острый дефицит той силы, которой он мог бы объявить решительную и непримиримую войну. Поэтому ясно, что за предложение Хитера Смитера о создании подпольной организации по борьбе с существующим режимом Смок Калывок с радостью ухватился. После чего были выбраны два мусорщика для строительства подполья под полом дома Хитера Смитера, а также утверждён состав подпольного комитета, члены которого принимались на работу и получали зарплату в одном из филиалов Дворца правителей. Там же, под домом Хитера, разместили типографию, издававшую подпольную газету «Возрождение», каждый номер которой редактировался лично Смоком Калывоком.
Узнав, что повелитель страны куда-то бесследно исчез, Хитер Смитер вышел из подполья. Причём глаза его настолько отвыкли от дневного света, что он был вынужден надеть чёрные очки пропавшего. В этих очках он стал так похож на Смока Калывока, что с первого взгляда можно было подумать, будто Смок вовсе никуда и не исчезал. И только хрустящая чёрная кожаная куртка, сшитая из шкуры последней выловленной в Пруду лягушки и немедленно надетая им, отвращала от этой ошибочной мысли.
К такому в бригаду я не пошла бы!
Таким образом, очнувшись от зимней спячки, жители местечка узнали, что они стоят на пороге Возрождения. Причесав всклокоченные волосы и старательно вычистив обувь, хламы, все как один, вышли на Площадь. И все как один были в сиреневых шароварах, ибо какой будет их новая одежда, ещё никто точно не знал. Под порывами весеннего ветерка широкие шаровары хламов пузырились и начинали хлопать, как паруса. Вот почему в тот день по всей стране было слышно беспрестанное дробное похлопывание. Однако, несмотря на весь этот праздничный кавардак, настроение у хламов было двояким: с одной стороны, они были довольны, что осточертевший всем образ жизни навеки уничтожен; с другой — было обидно, что такое значительное событие, как Возрождение, началось во время зимней спячки. Причём большинство хламов винило в этом Хитера Смитера и подвижников, не пожелавших своевременно разбудить их. По этому случаю бывшие богемовцы, считавшие себя более талантливыми, чем новый повелитель Хламии, обменивались саркастическими улыбками, не осмеливаясь, однако, сказать вслух то, о чём они думали.
Когда Хитер Смитер взошёл на трибуну, то на некоторое время хруст его чёрной куртки заглушил похлопывание многих сотен сиреневых шаровар. «Ах, это похрустывание напоминает шорох крыльев бабочек, разбуженных весенним теплом», — сошлись во мнении поражённые хламки. И только бывшая аристократка Гортензия Набиванка, недавно вернувшаяся со строительства канала, навела на повелителя неизвестно откуда добытый лорнет и, перекинув сигарету из правого угла рта в левый, пробасила хриплым голосом: «К такому в бригаду я не пошла бы!» После чего смачно сплюнула на начищенный штиблет Шампанского. Иностранец при этом невольно отодвинулся от неё и рукой, засунутой в карман, потрогал свой заграничный паспорт.
Между тем правитель Хитер Смитер неподвижно стоял на трибуне. Чёрная кожаная куртка красиво облегала его коренастую фигуру. Своё кредо он давным-давно высказал на страницах подпольной газеты, и говорить ему, в сущности, было не о чем. Поэтому он молчал и, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, принимал самые эффектные позы, заставляя хламок глубоко вздыхать и ахать от восхищения. И только в самом конце, когда толпа собралась уже разойтись, Хитер Смитер громовым голосом воскликнул: «Граждане! Сменим сиреневые шаровары на сиреневые платки!» После этого призыва хламы дружно зааплодировали и в едином порыве сорвали с себя сиреневые шаровары. Несколько пар найденных тут же ножниц пошли по рукам, и спустя короткое время на шее каждого из присутствующих на площади красовался сиреневый, завязанный на три узла платок.
Прочь с их столбовой дороги!
Последовательно осуществляя подпольную программу подвижников, Хитер Смитер переименовал проспект имени Смока Калывока в проспект Энтузиастов, а в скором времени организовал и засыпку канала. Для этого мусорщикам были выданы носилки и лопаты. И закипела работа. Мусорщики, обливаясь потом, закапывали треклятый канал, а празднично приодетые, с платками, повязанными вокруг шеи, хламы прогуливались возле них и с каким-то наивным удивлением повторяли: «Скоро мы построим то, к чему стремились веками!» Разумеется, хламы никогда ни к чему не стремились, тем более веками, однако, очевидно, они полагали, что именно таким образом также участвуют в непрерывном процессе великого Возрождения Хламии.
Тем временем над головами хламов-энтузиастов начал кружиться сияющий, неизвестного происхождения эллипсоидный предмет. Безусловно, само по себе довольно удивительно, когда в воздухе парит серебристый эллипсоид, однако если в это время, в самый разгар Возрождения, происходит историческая засыпка канала — тогда в этом нет ровно ничего удивительного. И поэтому хламы вскоре перестали следить за реющим над их головами странным эллипсоидом и принялись вновь доказывать один другому: «Теперь каждый из нас — пружина истории!»
А всеми забытый серебристый эллипсоид, радужно сияя, стремительно подплыл к стене Высокого квадратного забора, бесшумно столкнулся с нею, сполз на землю и неподвижно застыл на месте. Через некоторое время поверхность эллипсоида потемнела и начала вздрагивать так, словно его содержимое стремилось выплеснуться наружу. Время от времени из него вырывались тоненькие струйки пара. Стало ясно, что это уже не просто амёбоподобный пузырь, а живое существо. Постепенно пузырь начал двигаться, неуклонно катясь к месту исторической засыпки канала. Благодаря непрерывному движению он утрачивал свою округлость и становился всё более удлинённым. Было очевидно, что изнутри его распирает какая-то сила, но сила разумная. Вскоре из тёплого подвижного пузыря высунулись четыре отростка, которые превратились в руки и ноги. Последней появилась голова с чёрными очками на глазах.
А ещё через минуту никому не известный старик в чёрных очках, громко стуча по мостовой проспекта Энтузиастов своей дорожной тростью, вернулся к тому месту, где происходила историческая засыпка канала, и, пугая хламов своим высокомерным видом, несколько раз продефилировал по бровке канала, как бы невзначай спихивая зазевавшихся в ещё не закопанные ямы. При этом он не просил прощения, а только глухо повторял: «Прочь с их столбовой дороги!»
Вечером бывшие богемовцы, которые снова начали собираться в кабачке «Сердцебиение», по-разному трактовали загадочную фразу надменного старца, однако правдоподобного объяснения так и не нашли.
Всё для мусорщика!
Поскольку новое правительство объявило, что всякое мнение имеет право на существование, то сразу же появилась масса таких мнений. Они касались в первую очередь так называемой духовной жизни, или жизни духа, а также знаменитой духовной жажды. И хотя вопрос заключался лишь в том, основываются ли вышеуказанные понятия на реальности или они попытка скрыться от тёмных инстинктов, от пустоты бытия и извечной приверженности хламов к «Горькой полыни», — споры о духовной жажде так захватили всех, что спустя короткое время в стране совсем не осталось хлама, который бы о чём-нибудь не спорил и не отстаивал каких-либо убеждений. При этом ни один не занимался своей обычной повседневной работой. В результате улицы местечка, которые теперь никто не убирал, оказались погребёнными под слоем мусора и заросли такими сорняками, что под их непроницаемым покровом не было возможности различить, кто и с кем спорит.
Для того, чтобы спасти положение, правительство подвижников создало в одном из помещений Семейного общежития мусорщиков издательство под названием «Всё для мусорщика!» Во-первых, там выпускались произведения каждого, кто работал в издательстве, во-вторых, был налажен выпуск еженедельника «Как работать за семерых». Этот еженедельник предназначался прежде всего для мусорщиков, и, по мысли его основателя, профессора Уха Перекидника, должен был значительно продвинуть вперёд дело Возрождения. Однако мусорщики в большинстве своём были, как и прежде, неграмотны и только молча разводили руками, когда симпатичные работницы издательства приносили им всё новые и новые кипы пропахших типографской краской журналов. Но сказать что-либо вслух они, по старой привычке, не отваживались. На их счастье, издательство «Всё для мусорщика!» после выхода шестнадцати номеров еженедельника из-за недостатка бумаги было самораспущено.
Ключевая роль в деле дальнейшего внедрения Возрождения с этого момента перешла к Фабрике-кухне парадоксальных идей. Там были срочно созданы два новых факультета по изучению богатого политического, гражданского и духовного наследия нового правителя Хитера Смитера. Студенты первого факультета называли себя хитероведами и изучали влияние политических идей лидера подвижников на солнечную активность. Студенты второго факультета, хитерологи, исследовали связь стихов Хитера Смитера и аномалий в толще земной коры. По большинству вопросов между двумя факультетами существовали острые разногласия. И только по вопросу об использовании «Горькой полыни», ставшей в это время главным государственным дефицитным продуктом, установилось полное единодушие и взаимопонимание.
Нам как раз таких не хватает…
Иностранец Шампанский, заказав ещё одну бутылку какой-то плоховатой настойки, поуютней расположился в кресле и раскрыл довольно толстую тетрадь в голубой обложке: «Что нужно хламам для счастья? Немного любви, горстку звёзд над головой, каплю сострадания…» Шампанский насмешливо, но с нескрываемой грустью улыбнулся, ибо эти строки он когда-то написал сам, а тетрадь, которую он держал в руках, была дневником его юности. «Ни отсутствие “Горькой полыни”, ни так называемое Возрождение не помешает мне, иностранцу Шампанскому, отпраздновать как следует мой собственный день рождения, потому что день моего рождения — важнейшее из всего, что случалось и будет случаться в этой проклятой стране!» Приблизительно так подумал Шампанский, когда на минуту оторвал взгляд от своей бесценной тетради. В этот момент кабатчик Лажбель, почтительно согнувшись, поставил на стол заказанную бутылку.
— Жизнь, гм, жизнь, — с оттенком сарказма пробормотал Шампанский.
— С днём рождения, дорогой иностранец Шампанский! Лажбель обрадовался, что Шампанский заговорил с ним, и без приглашения присел за его столик.
Ему было давно известно: раз Шампанский пришёл в кабачок с тетрадью в голубой обложке, значит, сегодня его день рождения.
— Жизнь прожить — не поле перейти, — развил Шампанский свою мысль и, налив себе стопку, тут же осушил её.
После этой фразы он собрался было вновь погрузиться в чтение, но дверь кабачка внезапно с грохотом распахнулась и в зал ворвалась орава подвижников, лохматых и с сиреневыми платками на шеях. Они заказали огромный жбан обычной воды, сдвинули столы, шумно расселись и начали громко обсуждать последний памфлет Хитера Смитера «Общественный мусор, или Общество и его шелуха».
Шампанский прислушался и понял, что лидер подвижников утверждает, будто невысокий интеллектуальный уровень мусорщиков в настоящий момент можно повысить лишь путём снижения высокой интеллектуальности хламов-богемовцев. Насмешливая улыбка пробежала по губам иностранца, и, видимо, заметив её, поднялся из-за стола коренастый подвижник, челюсти которого напоминали выдвижные ящики письменного стола.
— Ты, я вижу, интеллигент. Пожалуй, даже иностранец, — начал подвижник, остановившись у столика Шампанского. — Почему бы тебе не перейти к нам? Нам как раз таких не хватает…
— А вот ты — для чего ты живёшь? — не выдержал Шампанский.
Установилось тяжёлое молчание.
— Это не вопрос, — как-то уж очень спокойно спустя некоторое время отозвался подвижник.
Затем круто повернулся и направился к своему столу. Челюсти его при этом непрерывно двигались взад-вперёд.
Когда подвижники, забыв расплатиться за жбан воды, ушли, Шампанский тоже поднялся. Настроение было испорчено, и ему хотелось поскорей попасть домой. Но в прихожей кабачка его остановила уже знакомая квадратная фигура. Зажав между тяжёлыми челюстями самокрутку, его недавний собеседник процедил сквозь зубы:
— Ты зачем меня спросил, для чего я живу?
— Это не вопрос, — утомлённо отозвался Шампанский.
— Так, это не вопрос! — твёрдо повторил подвижник, и тяжёлый, как утюг, кулак опустился на голову Шампанского. Вслед за этим другой утюг проехался по его правому глазу. Перед глазами иностранца заплясали серебристые звёздочки, а затем опустилась глубокая и тёплая тишина.
Когда Шампанский с трудом раскрыл глаза, он увидел перед собой участливо склонённое лицо кабатчика Лажбеля. Схватившись, как за спасательный круг, за шею кабатчика, он кое-как доковылял до уборной. Там он остановился у зеркала, потрогал огромный синяк под правым глазом и скривился от боли. И вдруг ему показалось, что избили его не впервые, что он уже когда-то отвечал подвижнику на его вопрос или на что-то подобное этому. И в тот раз подвижник курил такую же самокрутку.
Неожиданно самокрутка в воспалённом мозгу Шампанского раздвоилась, утроилась — и вот уже перед ним сотня, тысяча, тысяча тысяч самокруток и подвижников, сжимающих их зубами. Все они задают ему один и тот же вопрос и затем кулаками, напоминающими утюги, бьют его по голове. И Шампанскому стало совершенно ясно, что привычка видеть в существующем некую конкретную цель, надежда на то, что Хламия постепенно приближается к состоянию совершенства, — это нахальный самообман, фата-моргана. Нет и никогда не было под хламским небом ничего такого, чего бы уже не было прежде. Как будто удивительная цепь событий и поступков вьётся по земле и бесконечное множество раз пересекает сама себя, и нет у неё ни конца, ни начала… «Круг замкнулся», — прошептал Шампанский, сунул голову под кран и пустил воду.
Хлам обязан быть неподвижным!
Во время одного из горячих диспутов между хитероведами и хитерологами профессор Ух Перекидник заметил: «Уже сам факт существования подвижников предполагает возможность возникновения неподвижников…» А когда непримиримые спорщики, ошеломлённые этой новацией, утихли, продолжил дальше: «Жителей страны, которым испокон веков свойственны неподвижность и безразличие ко всему, кроме “Горькой полыни”, вряд ли удастся вывести из их привычного состояния, ибо, очевидно, то духовное равновесие, в котором они завязли, настолько же непознаваемо, как и понятие “работа”. Пока новоиспечённый повелитель Хитер Смитер, одолеваемый идеей Возрождения, рассуждает о работе, никто из хламов не может понять, что это такое. И сам я удивляюсь, выговаривая слово “работа”, как будто кто-то Невидимый дёргает меня за нити и рот мой открывается и закрывается в такт: ра-бо-та, ра-бо-та».
Первым неподвижником стал всё тот же Смок Калывок, объявившийся в Хламии так же таинственно, как и прежде. Он приземлился перед трибуной Хитера Смитера на воздушном шаре с каким-то ослепительно блестящим предметом на левом плече. Приземлившись, Смок ловко соскочил с сундука, прикреплённого к шару, стряхнул пыль с полувоенного френча и строевым шагом прошёл к трибуне. И тогда все увидели, что на его плече поблёскивает огромный стальной веник. Один только Хитер Смитер, казалось, не замечает этого. «Фундамент моей программы, — продолжал он, — избавить страну от равнодушных и неподвижных! Ни минуты покоя! Никакой инертности и пассивности!» И только когда Смок Калывок влез на трибуну и стал рядом с ним, Хитер Смитер повернул голову и смерил соперника суровым уничтожающим взглядом. Так, недовольно переглядываясь, они простояли на трибуне достаточно долгое время. И присутствующим на Площади стало совершенно ясно, что они похожи друг на друга, как близнецы. Разница была разве что в стальном венике, да ещё в том, что на Хитере Смитере была чёрная кожаная куртка, а на Смоке Калывоке — полувоенный френч. Кроме того, на лице Хитера Смитера блестели чёрные очки, когда-то принадлежавшие Смоку Калывоку, а Смок Калывок, естественно, был без них, в связи с чем беспрерывно щурил глаза. Однако сами соперники, казалось, не замечали своего необычайного сходства.
— Вода должна быть мокрой! Хлам обязан быть неподвижным! — наконец выкрикнул Смок Калывок и, полюбовавшись произведённым эффектом, добавил:
— Основа моей программы — сохранить наши ряды в целости и сохранности! Моё кредо — неподвижность и самоуглублённость! — и в доказательство своих слов Смок с треском разорвал френч у себя на груди, так что позолоченные пуговицы градом посыпались под ноги и без того ошеломлённых хламов.
— Не считайте это пустой похвальбой! Если надо будет пойти на всё, мы, неподвижники, пойдём на всё! — закончил он после эффектно выдержанной паузы и переложил веник с левого на правое плечо.
В этот же день по всей стране прокатилась волна митингов и демонстраций, во время которых, после разрывания рубашек, была сформулирована Первая программа неподвижников:
1. Вернуть Хламию в исходное состояние неподвижности, свойственное ей от природы.
2. Заново прокопать канал, соединяющий Пруд с самим собой.
3. Депортировать всех до единого иностранца, не исключая Шампанского.
4. Объявить Смока Калывока новым и единственным на все времена правителем Хламской империи.
Узкая щель в высоком квадратном заборе
В ночь после прилёта Смока Калывока и массового разрывания рубашек началась страшная гроза: с треском лопались громовые раскаты, вспыхивали зигзаги молний, выхватывая на мгновение из чернильной темноты белые лица переполошившихся хламов, в ужасе вжимающихся в свои постели. Иностранец Шампанский в одном нижнем белье соскочил с кровати и стал запихивать вещи в чемоданы.
Гроза прекратилась так же внезапно, как и началась. И все услышали, как тонко зазвенели стёкла и фарфоровая посуда. Со стен посыпались куски штукатурки.
Дико заверещали женщины и, схватив на руки детей, кинулись вон из домов. Земля заходила ходуном, и надо всем раздавался таинственно-зловещий скрежет — это двигались в пазах брёвна Высокого квадратного забора. По счастью, всё это продолжалось недолго, всего несколько минут. Правда, ужас, охвативший хламов, был настолько велик, что они ещё долго не решались разойтись по домам, где в беспорядке валялись брошенные на произвол судьбы вещи. Поутру между брёвен Высокого квадратного забора была обнаружена длинная узкая щель, вьющаяся по всему периметру и образующая таинственные, похожие на каббалистические знаки. В глубине щели можно было увидеть полупрозрачную густую жидкость, которая, однако, не находилась в состоянии покоя, а беспрерывно пульсировала. Что это было — выяснить никому не удалось. Но самое удивительное заключалось в том, что с краёв трещины сочилось желтоватое водянистое месиво, и спустя некоторое время возле забора образовались светло-жёлтые лужицы с приятным запахом «Горькой полыни». Наиболее смелые хламы, отважившиеся попробовать месиво на вкус, вскоре стали какими-то не такими: они то беспричинно хохотали, то начинали плакать навзрыд, пытаясь протиснуться в узкую щель в Высоком квадратном заборе. (Многие из них впоследствии покончили жизнь самоубийством.)
Кому во Вселенной жить хорошо?
Естественно, что подвижники с сиреневыми платками, завязанными вокруг шеи, сразу возненавидели неподвижников в рубашках, наспех заштопанных цветными нитками. И хотя неизвестно, кто из них в кого первым запустил непогашенной сигаретой, очевидно, однако, что привычка швыряться горящими окурками возникла из взаимной вражды. Вскоре никто уже не удивлялся, встретив подвижника или неподвижника с опалёнными волосами или пластырем под глазом. И только писатель Свинтарей, вышедший впервые после возвращения со строительства канала прогуляться по проспекту Моралистов-эквилибристов, не переставал удивляться. Он наблюдал, с какой ловкостью заклятые враги забрасывают друг друга окурками, слушал их ожесточённую перебранку, нечто вроде: «Самый лучший неподвижник — это покойник!» или «Когда твой дом будет гореть — хорошо бы руки погреть!» — и с тоской думал, что и одной искры достаточно, чтобы спалить всю Хламию вместе с хламами. Лицо бывшего народного писателя кривилось от сильной душевной боли, но никто из спорящих не замечал ни его самого, ни скорбного выражения его лица.
В ту ночь Свинтарей оказался около ещё не закопанного канала, где когда-то шумели деревья Нескучного сада. Он присел на груду земли, которую, возможно, вытаскивал из канала собственными руками, и жадно вдохнул влажный, пропитанный запахом гниющей древесины воздух. Потом закинул голову и стал созерцать бесчисленные раскиданные по тёмно-синему квадрату неба звёзды. Он, Свинтарей, был для них лишь мельчайшей тёплой пылинкой, и им было всё равно, кто он: мусорщик, народный писатель, подвижник, неподвижник или сам правитель Хламии… Красные звёзды, белые, двойные и одинокие, гиганты и карлики… Свинтарей смежил веки, и перед ним возникли спиральные галактики, что с невероятной скоростью разлетаются в космосе, малиновые облака крабовидных туманностей, загадочные сверхплотные капли материи, от которых родятся вселенные, и опасные чёрные дыры, вырваться из которых невозможно. Он представил себе вечность в виде бесконечно длинного Высокого квадратного забора, один конец которого начинается в Хламии, а другой исчезает в чёрном бархате ночного неба. В бездонный колодец этот можно войти, но вернуться оттуда нельзя, и никому не дано узнать, где ты и что с тобою.
Свинтарей огляделся: в кромешной темени летали, как светлячки, синие и жёлтые вспышки — это подвижники и неподвижники всё ещё забрасывали друг друга горящими окурками. И ему стало казаться, что одна из опасных чёрных дыр следит с высоты за бурым пятном на голубой планете — пятном, окружённым не таким уж и Высоким квадратным забором.
Вернувшись домой, Свинтарей дописал последнюю страницу своей трагикомедии «Кому во Вселенной жить хорошо?» «Никому» — такое слово можно было прочесть в последней строке на последней странице трагикомедии…
Ей-богу, хламы ни за что бы не ссорились и не забрасывали друг друга окурками, если бы они могли прочитать великие и в то же время простые мысли писателя Свинтарея.
Исторические переговоры
Кабатчик Лажбель, почёсываясь и вздыхая, сдвигал столы в один длинный ряд посреди зала. Теперь уже было невозможно определить, где тот столик, за которым совсем недавно сидел Шампанский, отмечая свой день рождения; где тот, за которым красовалась аристократка Гортензия Набиванка — ах, как чарующе она улыбалась, обмениваясь мудрёными фразами с художником Крутелем Мантелем; где тот, за которым провел однажды вечер сам Вереня Водаёт, бывший правитель Хламии; где столик, за которым Хитер Смитер — чтоб ему не дожить до завтра! — читал богемовцам свои красивые и маловразумительные стихи… От этой серой неопределённости Лажбелю стало неуютно в собственном кабачке. Он крепко загрустил и подумал, что вскоре и его кабачок, и он сам, и вообще всё может превратиться в пепел и прах.
Кабатчик Лажбель сдвигал столы, а время мерно отсчитывало минуты, оставшиеся до начала исторической встречи руководителя подвижников Хитера Смитера и лидера неподвижников Смока Калывока. И грустные призраки, густой толпой витавшие над столиками «Сердцебиения», в назначенный час взялись за руки и с беззвучным воплем навсегда покинули кабачок Лажбеля.
Около полудня в кабачке «Сердцебиение» раздался весёлый гомон, который раз за разом заглушало звяканье бокалов и торопливое царапанье вилок. Ещё поздней, как горох, посыпались никому не нужные уверения в вечной любви и дружбе. А под занавес исторических переговоров из-за празднично накрытого стола вылез надменный старец с величественно вздёрнутым подбородком, неизвестно как оказавшийся там. Все так и замерли, услышав постукивание его дорожной трости. Слепец же с лёгкостью вскочил на стол и, переворачивая бокалы с остатками «Горькой полыни», тарелки с объедками и хрустальные вазы с цветами, важно продефилировал перед носом Хитера Смитера и Смока Калывока, уверенно стуча перед собой тростью, как если бы он шёл не по столу, а по каменной мостовой улицы Энтузиастов. Хитер Смитер и Смок Калывок, сидевшие до этого по-братски обнявшись, невольно отодвинулись друг от друга. И все присутствующие на банкете поняли, что дружеская встреча подвижников и неподвижников безнадёжно испорчена, и почувствовали бесплодность и тщету того, чего они пытались достигнуть. И глубокие, густые сумерки, вливающиеся с улицы в оконные проёмы, затопили их души. вот до чего могут довести принципы! Никто не знает точно, откуда взялся огонь. Скорее всего, кто-то из подвижников или неподвижников швырнул в своего врага окурок, а тот из принципа не погасил его.
Вот до чего могут довести принципы!
Огонь подкрадывался к дому Свинтарея мягко и неслышно, как тигр, почуявший добычу. Вот изголодавшийся тигр лизнул пишущую машинку писателя, и только что отпечатанный лист ярко вспыхнул и пепельным дождём осыпался на стол. Свинтарей закашлялся, отодвинул от себя машинку и высунулся в окно, пока не охваченное пламенем.
Улицу запрудила гигантская толпа хламов и хламок. Они стояли, взявшись за руки, — точь-в-точь испуганные дети. Они больше не были подвижниками или неподвижниками — непримиримая вражда уже не разделяла их. Вчерашние заклятые враги, охваченные ужасом, глядели наверх, куда поднимался дым и откуда опускалась ноздреватая жёлтая туча. И хотя огонь разгорался, становилось всё холодней и холодней.
Вдруг хохлатые с пёстрым оперением и огненными клювами птицы, обгоняя одна другую и крича, пронеслись над их головами, оставляя за собой огненные следы. И квадрат неба, иссечённый траекториями полёта зловещих птиц, вмиг стал подобен огромной решётке. И тогда что-то загудело и так же внезапно стихло: это рухнул Высокий квадратный забор. Уничтожая всё на своём пути, обрушилась на Страну Хламов неорганическая, подобная киселю масса, всё утонуло в хлещущей круговерти, и никто не спасся.
Только бешеные водовороты раз за разом появлялись и исчезали на чёрной равнине да сиротливо колыхалась на волнах чудом уцелевшая тетрадь в синей обложке — юношеский дневник иностранца Шампанского. «Что нужно хламам для счастья? Немного любви, горстку звёзд над головой, каплю сострадания…»
|
|
2024-2025-Олег МАКСИМОВ. Публикация Виктора Голкова
Олег МАКСИМОВ
Вступительное слово и публикация Виктора ГОЛКОВА
/
1944 – 2024
Памяти друга
Олег Максимов умер. Немолодой был человек, конечно, то есть век его не был коротким, но, конечно, не был он и простым. Достаточно сказать, что он происходил из семьи ссыльных той известной сталинской эпохи…
Мне не пришлось знавать родителей Олега, знаю только, что их, вместе с Олегом и его сестрой, выслали из Бессарабии в Сибирь, по обвинению в одной из тех статей, каких в те времена, как известно, имелось вполне достаточно и на любой случай.
Оттуда он вернулся в Кишинёв, чуть раньше, чем туда же вернулся и я после пятилетнего своего московского студенчества.
С самого начала нас объединили стихи. Олег был поэт, что называется, милостью божьей. Для него писательство было так же органично и естественно, как для обычного человека дыхание. Я полюбил его манеру — классически русскую, разбавленную порой густым сибирским диалектом, что вовсе её не портило, скорее, добавляло сочности и жизненной мощи, и отличало от других товарищей по перу.
Словом, спутать его с кем-нибудь ещё было затруднительно. Он и говорил похоже, ярко, по-сибирски. Не дурак был и пропустить по маленькой, частенько в одной компании со мной. После стихов начинались рассказы, до которых он был великий охотник. Речь его лилась плавно, неторопливо и куда только не старалась она его увести. Он действительно знал, видел и испытал многое не только как бывший ссыльный человек, но и вообще по жизни, — по рабочим делам, а также по студенческим (учился в Лит институте, который периодически бросал, но закончил-таки однажды каким-то чудом), — и по семейным, в чем он тоже знал толк — три жены на тот момент успел переменить и заимел двух детей, а третьего воспитывал в качестве приёмного сына.
Когда я уезжал в Израиль, он пришёл меня проводить, и было неясно, увидимся ли мы хоть раз когда-нибудь ещё. Въявь это случилось как-то во время моих коротких летних приездов в Кишинёв. Он надеялся тогда, вернувшись из Тоштогола, как-нибудь заново закрепиться в Молдавии. Как я узнал позднее, это у него не получилось, и он уехал на свою вторую сибирскую родину на этот раз навсегда.
Прошли ещё годы, между Олегом и мной наладилось некое компьютерное подобие дружеских отношений. Он мало изменился, только постарел и чем-то всерьёз захворал. Но держался крепко, мужественно, и продолжал писать. Хотел жить, пожалуй, не меньше, чем тогда, 30 лет назад, когда мы находились в одном и том же городе.
Писать он стал пронзительно, хотя всё-таки я больше любил его прежние стихи, лёгкие и какие-то воздушные.
Во время нашего последнего разговора, длившегося, возможно, всего несколько минут, поскольку дольше он не мог обходиться без кислородной маски, он с трудом выговорил — «Да брат, кажется, всё».
Думаю, впрочем, что это еще было далеко не всё, и что стихам Олега дано прожить немало лет, а может, и вообще не исчезать, по крайней мере во всю ту эпоху, какую Бог определил для такого неблагодарного дела как поэзия.
* * *
Обыскали и ушли —
От поэта что за прибыль.
Диссидентом нарекли,
Обрекая на погибель.
Не загнали на тот свет,
Не сгноили в одиночке.
Но за много-много лет
Не издал поэт ни строчки.
А когда подналегли
Перестроечные строки —
Демократом нарекли
И прорабом перестройки,
Подсказали много тем:
Напечатаем, отметим…
Не хотел служить он тем,
А теперь не служит этим.
Злости нет, обиды нет,
Как цветок в чертополохе,
Доживает век поэт,
Диссидент любой эпохи.
* * *
…Плачет вьюга навзрыд безутешной вдовой на погосте,
Страх в оконце стучится, тоска сторожит у ворот,
А в державных палатах пируют заморские гости,
Хлебосольно встречают их наши борцы за народ.
Балыки, ананасы, икорка в серебряном блюде,
Суперзвёздный певец ублажает кремлёвский кабак.
А в российской глубинке больные, голодные люди
Доедают без хлеба больных и голодных собак.
ВСТРЕЧА
1
Когда встают страданья на крыло,
Душа, как в скит, бежит в воспоминанья:
В самих себе мы ищем состраданья,
Но слабо греет прошлое тепло.
Как я страдал! Как жаждал пониманья!
Я был вселенской робостью томим:
Душа болела близостью свиданья —
Не с женщиной, а с городом моим.
2
Случилось так, что нам пришлось расстаться.
Не обратить течения годов!
Я много лет закручивал пространство
Колёсами машин и поездов.
Я знаю, как с налёта с разворота
Судить могли. Не приведи нам бог!
И мой отец с клеймом врага народа
Загрохотал на Северо-Восток.
Какой-то друг народа очень просто
Донос в ночи строчил и не ослеп.
Что делать? И, стареющий подросток,
Делил с отцом я тот холодный хлеб.
3
Что помнится? Отцовская улыбка,
Когда в горячке я валился с ног.
Слова отцовы: «Это всё — ошибка!
Она ещё откроется, сынок».
Вы выжили тогда. Достало силы.
Уже потом, как сквозь ознобный сон,
Поклялся я у батиной могилы
Таким же быть, каким всегда был он.
И долго ещё жизнь меня кружила
По той земле, где батя погребён.
4
Как мне жилось? А что бы ни случилось,
Судьбы своей другому не отдам.
То жизнь мне белозубо улыбалась,
То очень хлёстко била по зубам.
Сдавали нервы. Снашивалось тело.
Дела порой врывались даже в сны.
Но счастлив был я тем, что делал дело
На благо человека и страны.
Дай бог другим такого жару-пару
Без права на особые права!
А если говорю высокопарно,
Я выстрадал высокие слова.
5
Сейчас иная жизнь, иные нравы.
Зачем о прошлом завожу я речь?
…Есть у людей особенное право:
В минуту злую ближнего беречь.
Цените человека в человеке!
Друзей ищите в людях — не врагов!
Любите ближних. Ныне и вовеки
Не вешайте друг другу ярлыков.
Самим себе ответчики и судьи,
Как заклинанье, помнить мы должны:
Все личные события и судьбы
Влияют прямо на судьбу страны.
6
Убавил скорость запотевший поезд.
Перрон в цвету холодного огня.
Я из вагона свесился по пояс —
Ищу в толпе встречающих меня.
Не встретили. Живут своей судьбою.
А может, гложет леность или спесь?
Прощаю всех… Я встретился с тобою.
Так здравствуй, город мой! Я снова здесь.
7
Я снова здесь. Иду проспектом главным,
Что назван в честь великого вождя.
Пусть хлещет вал осеннего дождя,
Я пребываю в состояньи славном.
Привет тебе сыновний, город детства!
Ты не велик, но нет тебе цены:
Ты помогал мне пристальней вглядеться
В большой простор родной моей страны
И полюбить её такой любовью,
Что разлюбить потом уже не смог.
Ты стал моей неизлечимой болью
На перепутье судеб и дорог.
8
Вот старый дом с детсадом по соседству.
Вон три окна — подобье светлячков.
Смотрю на них, и защемило сердце:
Я проводил здесь время отпусков.
Как я стихи слагал у этих окон!
А по ночам огонь вскипал в крови:
Петлёй тогда затягивался локон
Моей несостоявшейся любви.
Душа полна взволнованного гула:
Себя винить? Её? Чему помочь?
Но в этом доме первый раз шагнула
Моя кровинка — крохотная дочь.
Не стану я виниться перед нею,
Как не могу помочь былой любви.
Но ты, мой город, стал ещё роднее —
По нашей дочке, по одной крови.
9
Когда встают страданья на крыло,
Душа, как в скит, бежит в воспоминанья.
Нет! Нас не греет прошлое тепло,
Но часто, когда очень тяжело,
Мы вспоминаем м и л ы е страданья,
И – отлегло… Но прочь воспоминанья:
В т а к и х воспоминаньях зреет зло —
От беспощадной сути отступленье.
Пускай меня приводит в исступленье
Не пепел слов, а пламя наяву —
Да здравствует горенье, а не тленье:
Коль я страдаю, значит, я живу.
Что ж, будем жить, покуда хватит силы,
Без права на особые права.
А если говорю сейчас красиво, –
Я выстрадал красивые слова.
1979, 1986
* * *
Непонятных теней пантомима.
Незнакомых людей толкотня.
— Жизнь чужая проносится мимо?
— Нет, ко мне, от меня, сквозь меня.
С головою меня погружая,
Вихрем тащит в простор бытия...
— Но чужая, чужая, чужая!
— Но моя, но моя, но моя!
* * *
Безмятежно любуясь собою,
Исторгая таинственный свет,
Будто идол, возник над толпою
Белокурый веселый поэт.
Он возник, как цветок за сараем,
С новым словом на юных устах,
И земля ему кажется раем,
Вся в забавах, любви и цветах.
Он пока что играет судьбою
На распутье грядущих дорог,
Но уже пронеслось над толпою
Это сладкое слово: пророк!
Он пока что не ведает срама,
Он пока что вовсю знаменит,
Он восходит ступенями Храма,
А, быть может, нисходит в Аид.
* * *
Он наступил на древний мох,
Крапленый сединою,
И услыхал печальный вздох,
С тоскою нутряною:
«Зачем явился ты сюда,
Жестокий царь природы?
Ты не оставишь и следа
Нетронутой свободы».
Действительно, зачем он лез
В нехоженые хмари?
...И вздрогнул неразумный лес,
Страшась разумной твари.
* * *
Сердце занялось. Качнулась хата.
И тогда он вышел на крыльцо.
В теплую окалину заката
Окунул холодное лицо.
Поклонился клеверному полю.
На пенечек сел под тополя.
Сняв ошейник, отпустил на волю
Верного цепного кобеля.
Сладил в головах горшок с цветами.
Покрестился. Лёг под образа.
А потом спокойными перстами
Сам себе закрыл глаза.
* * *
Глаза глядят, как два ствола
Из-под крутых бровей:
— Я за свободою пришла!
— За чьей? — Да за твоей.
А он берет её в ножи:
— Да ты сошла с ума!
И кто такая ты, скажи?
— Я жизнь. Я жизнь сама.
А он в притворстве, как в мольбе:
— О чем нам говорить?
— Свободу я убью в тебе,
Свободу зло творить.
Слезой зашёлся он всерьёз,
Захохотал навзрыд.
А тот единственный вопрос
До сей поры открыт:
Сумела ль жизнь осилить зло
Да ближних оберечь —
Кому в той схватке повезло?
...Так вот о том и речь.
* * *
Она глядела на меня
Из дебрей бытия,
То привечая, то гоня —
Ее страшился я.
Я королеву видел в ней,
Она во мне — раба.
Но жить мне с ней
До крайних дней –
С тобой, моя судьба.
Не жалкий раб, не госпожа,
А просто мы вдвоем,
Как бы по лезвию ножа,
По кромке дней идём.
Публикация Виктора ГОЛКОВА
Олег Ефимович Максимов (1944, Кишинёв –2024, Таштагол, Кузбасс) – русский поэт. В 1948 году был депортирован с родителями в посёлок Спасск Таштагольского района (ГОРШОРЛАГ). В 1962 году вернулся на Родину, отслужил в армии, а потом снова отправился в Кузбасс: работал литсотрудником в газете «Красная Шория», специальным корреспондентом в газете «Красноярский рабочий», публиковался в альманахе «Огни Кузбасса». С 1974 по 1977 год был уполномоченным в Бюро пропаганды художественной литературы Союза писателей РСФСР по Кемеровской области. Затем вновь уехал в Молдавию, где в Кишинёве были изданы его первые поэтические сборники. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького в Москве, вернулся в Кузбасс. В 1987 году принят в ряды Союза писателей СССР, позже стал членом Союза писателей Молдавии и России. Олег Максимов – автор одиннадцати поэтических сборников и трёх книг прозы. Был членом редколлегии журнала «Огни Кузбасса», в 2017 году стал Лауреатом Премии Кузбасса.
|
|
2024-2025-Нина КОСМАН
Нина КОСМАН
Женщина, которая жалела животных
Одна женщина так жалела животных, которых ежедневно и ежечасно убивают в скотобойнях – не будем углубляться в подробности этих непрекращающихся массовых убийств, дабы не портить вам аппетит, необходимый для поедания невинных животных – словом, эта женщина так жалела животных, что её тошнило от мяса, и вполне понятно, что как только она осознала почему её тошнит от мяса, она стала питаться только фруктами и овощами. Однажды (дело было в начале третьего десятилетия двадцать первого века) она прочитала о научном эксперименте, целью которого было узнать, чувствуют ли боль овощи и фрукты. Она прочитала о том, как растения – помидоры и табак, которых люди пытали, не давая им воды и кромсая ножницами – кричали от боли в каком-то особом ультразвуковом диапазоне, и о том, как нейросеть смогла вычленить голоса растений и правильно определить по этим голосам, каким именно пыткам эти растения подвергались. Узнав, что и растения чувствуют боль, эта женщина перестала есть что бы то ни было, включая орехи, так как теперь она знала, что и орехи испытывают боль, и пила только воду, и, как вы сами понимаете, долго эта женщина без еды не протянула. И тогда с ней случилось то, что рано или поздно случится со всеми нами, только само собой разумеется, что с ней это случилось намного раньше, чем если бы она не поддерживала своё существование только водой. И вот она предстала перед тем, кого принято называть Творцом, и Он повел её в так называемый райский сад и, сорвав с растения райской красоты плод, протянул его ей со словами: "Теперь ты можешь съесть этот издающий райские ароматы pomme d’or, не боясь причинить ему боль, так как боль осталась на земле, в раю её нет.” Только Бог закончил говорить, как что-то произошло – то ли ветер сильный подул, то ли циклон закрутил, словом, исчезло всё – и рай и Бог и сад, и лежит она у себя дома в своей так называемой постели вполне живая, и в руке у неё тот самый плод, который Творец только что для неё сорвал. Лежит она, значит, а плод у неё в руке кричит от боли, и крики его теперь женщина сама слышит, незачем ей прибегать к помощи ученых инструментов, способных различить крик муки помидора. Лежит помидор у неё в руке и кричит, представляя себе как женщинины зубы будут его кромсать. Конечно, женщина его не съела, и он успокоился, прикорнул, как котенок, на полчаса и потом спал пять дней на женщининой подушке, пока не сгнил.
Обед из зайцев
Сегодня обед из зайцев: мертвые, они вкусны тем, кто заячьи тела смакует, не зная, как прыгали быстро, весело, нежно, как восхищенно смотрели на солнце, сходили с ума от красок: морковь и небо – красное, синее... зайцы ведь тоже художники, их нельзя на обед, заячью шкурку снять, заячью душу вынуть, ведь заяц живой не вкусен, прыгает высоко, да ещё ушаст, глазаст, пушист.
Теперь режь на кусочки: кому – горлышко? кому – спинку?
А с высоты заячья душа ушами, как крыльями машет:
– Вкусно тебе?
– Вкусно?
* * *
В Чернобыльской зоне при отсутствии людей восстанавливается дикая природа и появились уникальные виды животных. Некоторые виды считались давно вымершими в Европе.
Сначала явилась в образе
состарившегося ребенка
со словами "Ну, хватит вам",
потом превратилась в молодую лань,
потом в кабана, потом в панголина,
потом ещё в какого-то зверя.
Я наблюдала за её превращениями,
не мигая, вращая зрачками,
не рискуя закрыть глаза.
Наконец, устав, она произнесла странный звук.
– Не поняла, – сказала я с легкой иронией
и она, в обличье слона, сказала:
– То, что для вас будет "концом света",
станет вторым началом для нас.
Так что продолжайте, – сказала, –
в том же духе,
в котором вы жили тысячелетиями –
истребляйте друг друга,
да поторопитесь со своей – как её? –
ядерной бомбой
и со своим – как его? –
концом света,
чтобы то, что сейчас в Чернобыле,
было по всей планете,
чтобы как мы возродились в Чернобыле,
мы возродились по всей земле.
–Ты права, – сказала я ей.
Мы вконец испоганили землю.
Пора нам передавать её вам.
Вам, а не нам, она принадлежит по праву.
Только подскажи нам как это сделать,
чтобы и вам было хорошо и нам.
– Сбрасывайте, – сказала она,
чтобы весь мир стал громадным Чернобылем,
и чтобы в зону отчуждения вы – ни ногой.
Вот тогда и придет наше время.
Дикими чащами зарастет ваш Нью-Йорк
и ваш Париж и ваш Лондон и ваша Москва
и Питер и Чиангмай и Пекин.
И в этих чащах будем жить мы – "звери",
как вы называете нас,
со смешком добавляя "дикие".
Дикие, да, но не такие как вы –
своими цивилизованными пальцами
на красной кнопке
готовящие нам заслуженный рай на земле.
Конь Олега
Надо сказать, что если б я любила своего коня, как любил его не очень вещий Олег, я бы не хотела, чтобы мой конь под секирой ковыль обагрил и напоил мой прах своей кровью. Чем так провинился «верный друг», что ему секирой должны были голову отсечь (или что ещё в те времена отсекали секирой? деталей не знаю, да, пожалуй, лучше их и не знать) на тризне хозяина, ради которого он не боялся опасных трудов и смирный стоял под стрелами врагов? Понимаю, десятый век, темный век, когда о животных думали, как о рабах и о рабах – как о животных... Но всё-таки. Это что ли награда за верность, за то, как конь жизнью рисковал ради своего так называемого хозяина? Говорю «так называемого», потому что – ну что это за хозяин, и что у него в голове делается, а про сердце уж и не говорю, раз он считает, что верный друг должен быть убит в день его, хозяина, тризны? И недаром кудесник предсказал Олегу смерть от коня. Поделом, говорю, так ему и надо – я имею в виду Олега, не коня. Не конь принял смерть от Олега, а Олег – от коня. Судьба коня оказалась важнее судьбы человека, в этом-то и смысл предсказания кудесника, любимца Перуна и прочих богов, которым самим недолго оставалось властвовать над так называемыми умами. Такая интерпретация прекрасной поэмы была бы очень кстати в наше время, и для обществ защиты животных поважней щита, который Олег, надо сказать, только в мечтах своих прибил к вратам Царьграда, то бишь Константинополя.
...
На тризне, уже недалекой,
Не ты под секирой ковыль обагришь
И жаркою кровью мой прах напоишь!
Говорит антихинус:
«Говорят, в стране под названием «Америка» теперь новый президент. Не знаю насчет «Америки». Не понимаю насчёт стран и зачем люди делят мир на "страны". Ведь я не человек, я антихинус. Меня открыли пять лет назад, что вовсе не значит, что меня раньше не было; это значит, что люди ничего обо мне раньше не знали, вот и всё, и было бы лучше, чтобы они продолжали обо мне ничего не знать. Ученый, открывший мой вид, говорит, что мы на грани исчезновения. Представьте себе: только что открыли – и прощай, маленький антихинус! Но вернемся к «новому президенту» страны, которую человеческие существа называют «Америкой». Я антихинус, а не человек, и от меня нельзя ожидать, что я буду заботиться о людях, белых, черных, бедных или богатых, так как все они для меня одно – и бедные, и богатые, и белые, и черные, все убивают животных и разрушают наш дом, наши леса. Так что для меня хороший президент – это тот, кто спасает нас, животных, от вымирания, a это значит, что он должен сделать что-то СЕЙЧАС, чтобы остановить глобальное потепление. Пока мы ещё есть на земле, мы говорим вам, люди: хороший президент – это тот, кто спасает НАС, ЖИВОТНЫХ! Передайте ему!»
Нью-Йорк, 2024
//
Нина КОСМАН Картина из серии Ita Est/
|
|
2024-2025-Александр КАРПЕНКО
Александр КАРПЕНКО
СОБОР ВАСИЛИЯ БЛАЖЕННОГО
Дворец великолепный и надменный,
Творенье несравненных мастеров,
Стоял собор, безмолвный и блаженный,
Набросив златотканый свой покров.
Стоял он величаво, гордо, пышно;
Неодолимо в сказку он манил –
И мне, будто во сне, вдруг стало слышно,
Как колокольчик в сердце зазвонил.
В который раз звонит он лет уж триста?
Не сосчитать бесчисленных звонков!
Казалась эта роспись чудом кисти,
Автографом, дошедшим из веков.
И красоты нездешней отраженью
Я подивился, трепет не тая,
И я не знаю, кто же был блаженней
В тот миг связующий – собор иль я?
И, заглядевшись на чудные фрески,
Я забывал, поверив в чудеса,
Что гениальным мастерам в отместку
Царь, по преданью, выколол глаза.
Стоял собор, безмолвный и блаженный,
И захотелось, глядя в небеса,
Построить храм в душе своей нетленный,
Покуда смерть не выклюет глаза.
ЗИМНИЕ ПРОГУЛКИ
Мы шли вдвоём тропинкой узкою.
Снежинки превращались в кашицу,
И обнимал тебя я музыкой,
Что в сердце бесконечной кажется.
Деревья распускали бороды,
Согреты нашими прогулками.
И обнимал тебя я городом,
Проспектами и переулками.
И над деревьями раздетыми,
И над грифонами крылатыми
Я обнимал тебя рассветами,
Я целовал тебя закатами.
* * *
Судьба под маской пилигрима
На свет набросила лассо.
Как много вас, прошедших мимо, –
Я благодарен вам за всё!
За то, что слышу звуки лютни
В тиши под талою луной;
За то, что всё не абсолютно –
И в мире зреет мир иной, –
И, первородною виною
Вторгаясь в нашу жизнь, – как знать? –
Быть может, дерзкой новизною
Он с нами призван воевать.
Что делать сердцу? Всюду – мины,
Простор большому кораблю.
И, может быть, пройдёшь ты мимо,
Не вняв, что я тебя люблю,
Как царь Нептун, бродя с трезубцем,
Так, словно свыше мне дано,
С отвагой нищих и безумцев,
С бесстрашным сердцем Сирано.
РАВНАЯ
«Пошли мне, Господь, второго». Андрей Вознесенский
Тайною мира раненный,
В сердце пряду мечты.
Господи, дай мне равную,
Если всесилен Ты!
Ту, что сыскать непросто мне,
Одолевая тьму.
Брошенным в море островом
Зябко жить одному!
Пусть на картину женщина,
Ляжет, как светотень,
И, красотой очерчена,
Ночь превратит мне в день;
Ласковая и славная,
Света в очах не счесть.
Боже, пошли мне равную, –
Если такая есть.
Боже, пошли мне нежную,
Словно Твоя рука;
Чистую – или грешную,
Лишь бы была тонка
Станом, умом и тайною,
Мыслями о былом.
Боже, пошли мне равную
В мой опустелый дом.
Что-то не фарт мне с крыльями –
И стопорит предел.
Но красоту открыл бы я,
С милою – полетел!
С неба осыпан манною,
Тихо шепчу в веках:
«Боже, пошли мне равную.
Таинство – добрый знак».
ЗЛАТА ПРАГА
Брониславе Волковой
Не могу наглядеться:
Золотое и рыжее.
Прага машет мне в детство
Черепичными крышами.
Что шаблонами мерить
Золотые цвета её?
Здесь безумствовал Мейринк
И летала Цветаева.
Что безумцам отрада,
То для сердца украдено.
А у Пражского Града
Всё засыпали градины.
Но кончается влага,
Всё приходит в движение,
И купается Прага
В золотых отражениях.
* * *
Эльдару Ахадову
В синем тумане грустного века
Время уходит от человека.
Всё остаётся, в сумраке бродит –
Только лишь время, время уходит.
И, отправляясь в келью поститься,
Время забудет с нами проститься.
И, обнуляя вечные списки,
Время уйдёт от нас по-английски.
Видишь, ручьями талого снега
Время уходит от человека.
* * *
В смуглых косяках горящих зданий,
Подожжённых спичками страстей,
Скрипки пели о тщете страданий
Перед неизбежностью. Но чей
Голос из подвалов, из потёмок,
Сгрудившись в комочек, чуть дыша,
Плачет, словно маленький ребенок?
Ты ли это? Ты, моя душа?..
И дома, сгорая, стали хлипки;
Рушились крылато этажи,
И опять в чаду запели скрипки –
Что-то роковое для души...
И, казалось, это всё – не с нами;
Рассосётся призрак – только тронь!
Будто эти скрипки сами, сами
Разожгли в душе моей огонь...
Словно кто-то в эту же минуту,
В том же самом гиблом, страшном сне
Пил за всех оставшихся цикуту,
И твердил, что истина – в вине.
* * *
Даже в чистый четверг от войны невозможно отмыться:
Снова вижу в дыму опалённые пламенем лица.
Всех накрыла беда, всё сравняла с землёй катастрофа,
Словно кончилось время – и к людям спустилась Голгофа.
И, пока ещё меч безнаказанно вынут из ножен,
Даже чистый четверг невозможен для нас, невозможен.
* * *
Темнота, как фальшивая нота.
Обагрённый предчувствием снег.
Чернота... Чернота и Чарнота.
Воскресает булгаковский «Бег».
Убегают от страха седые.
За пределы вскормившей страны
От призыва бегут молодые.
Все бегут в никуда от войны.
Распадается всё. Не сойдется.
У Икара оборван полёт.
Меланхолия чёрного солнца
У живущих не скоро пройдет.
И мелькают вагоны, перроны,
В старом доме оставлена мать.
Но к штыку приравняли перо мы –
И с собой не хотим воевать.
* * *
«Я сам обманываться рад». А. С. Пушкин
Нас опять преступно обманули,
Мы опять обманываться рады.
Можно лихо спрятаться от пули –
Только разве спрячешься от правды?
Щурясь на свету, единым оком,
Чтоб наверняка дойти до цели,
Правда проникает «солнцепёком»
В самые невидимые щели.
Посмотри: тропою камнепада
Мы идём, куда идти не надо,
Пусть и в ногу топаем со всеми.
И порою в нашей жизни правда –
Это пуля, ввинченная в темя.
* * *
Опять безумие кругом.
Пусть даже лиц не повторяем,
Смертью друг друга мы живём,
Жизнью друг друга – умираем.
Мы на войну пошли вдвоём.
Он спас меня, в огне сгорая.
Смертью друг друга мы живём,
Жизнью друг друга умирая.
Век силуэтом встал в проём.
Что мы в сердцах ни вытворяем!
Смертью друг друга мы живём,
Жизнью друг друга – умираем.
* * *
Памяти Льва Болдова
Миллионами чёрных бабочек
не вычерпать ночи,
И поэтому мчит
виночерпий-поэт
В бесконечную страну
звёзд-многоточий,
Где миллионы белых бабочек
рождают
рассвет.
* * *
Кириллу Ковальджи
Собираю Бога из богатств,
Кладезей души, безумств дороги;
Не боясь невольных святотатств,
Прямо в сердце – собираю Бога.
Собираю Бога из потерь,
Совпадений смыслов, слов и чисел,
Чтоб открыть таинственную дверь,
Где судьба свой обронила бисер.
Собираю Бога из тоски
По чему-то высшему, чем знанье.
Пальцам, обжигающим горшки,
Время собирать настало камни.
Собираю Бога из любви,
Согревая странствия свои.
Только не спешу поверить я
В то, что Он – мозаика моя.
* * *
Не рукою, а сердцем пишу,
Извлекаю забытые звуки,
Чтобы миру, которым дышу,
Распахнуть своё сердце и руки.
И, как прежде, не в силах моих
Видеть только лишь ящик Пандоры
В древнем мире, где царствует стих
И солируют звёздные хоры!
Миф, пророчествуй! Тайна, вершись!
Равноденствуйте, слава и слово!
Как волшебник, в чьей власти – вся жизнь,
Не боюсь колдовства я чужого!
...Плавит судьбы бесстрастная печь...
Вот успеть бы, подумав о многом,
Из пучины безгласья извлечь
Слово, ставшее огненным Богом!
Не рукою, а сердцем пишу.
Открываю забытую дверцу,
Чтобы миру, которым дышу,
Распахнуть свои руки и сердце.
|
|
2024-2025-Ирина ТОСУНЯН. Сергей ПАРАДЖАНОВ. Художественный образ накрытого стола
Ирина ТОСУНЯН
Сергей Параджанов. Художественный образ
накрытого стола
Разговор с Александром Литовченко, актером, режиссером, неординарным человеком, наделенным пылким умом и живым, практически авантюрным воображением, случился не запланированно, а, что называется, «вне графика». И… благодаря Сергею Параджанову. Который, как всем известно, тоже имел превосходное авантюрное воображение и упорно, упоенно и неиссякаемо занимался мифотворением и мистификацией, придумывая о себе и о других сногсшибательные истории, где вымысел прихотливо и круто сплетался с происходившими на самом деле событиями. Да так мастерски их обрамлял, что и сегодня не расплести, где правда, где вымысел, где намек, где ретроскопическая аберрация памяти…
А дело было так. На площадке Theatre You (San Francisco, Bay Area) Александр Литовченко и актриса Елена Сикорская, его партнер и сорежиссер спектакля, поставили и замечательно, с аншлагами сыграли романтико - абсурдистскую «пьесу на двоих» известного французского драматурга Бенуа Фуршара «Диковинная болезнь». После спектакля, во время фуршета, из нескольких брошенных актером фраз я узнала, что в самом начале своей артистической карьеры он около четырех лет прослужил в Тбилисском ТЮЗе. Когда были названы годы, меня осенило:
— Александр, уверена, Вы не могли пройти мимо такого уникального явления, как Сергей Параджанов… Он тогда жил в Тифлисе.
— Нет, Ирина, не только, как вы сказали, «не прошел мимо», но волею судьбы, вернее, волею Гарика Параджанова, племянника Сергея Иосифовича, познакомился и даже часто с ним общался…
— Счастливое для меня, журналиста, обстоятельство. Ведь дом на Коте Месхи, где жил Параджанов, его сын Сурен в 1995 году продал грузинской семье за пять тысяч долларов. Мне рассказали друзья, что там теперь висит табличка: «Гостевой дом». И, думаю, комнаты в этой гостинице вполне востребованы. Есть много людей, которые так же, как и я называют Параджанова гением и, естественно, хотели бы узнать о нем как можно больше. Атмосфера тех лет. Люди, его окружавшие… Расскажите все, что помните, я знаю, что у актеров память цепкая, глубинная, фотографическая... Как Вы вообще оказались в Грузии?
— У меня был друг, Леня Рубановский, на пару лет старше меня. Окончив школу, он поступил не в театральный институт, как я (поскольку был еврей, ну, понимаете, с этим пятым пунктом все было сложно), а в Институт культуры. Окончил факультет режиссуры. И вот как - то Леня мне позвонил — я тогда активно искал, в какой бы театр устроиться, — и предложил:
— У нас есть вакансия. Приедешь?
— Куда, — спрашиваю, — ехать?
— В Тбилиси…
— Приеду. Почему нет? Русский театр… Хороший город… Прилетаю в Тбилиси. 1987 год. Февраль…
— Вот приехали Вы в Тбилиси в феврале. И что там увидели?
— Красоту увидел. Была зима. Легкий снег. Тбилиси меня очаровал. Очаровала архитектура, очаровали люди, очаровало то, как они отнеслись ко мне. И в театре тоже. Я пришел на прослушивание, что - то там пытался прочитать, как такового репертуара для прослушивания у меня не было. Главный режиссер говорит: «Читай, что хочешь». «В армии, — отвечаю, — читал «Теркина».
— Какую часть Теркина прочитали?
— «Гармонь». Через пять минут после того, как вышел из зала, главреж позвал к себе в кабинет: «Оформляй документы». Мне выделили комнату в общежитии на Плеханова. Как оказалось, в этой же комнате, когда работал в Тбилиси, жил Евгений Лебедев. Тут же посыпались роли: сначала ввели в детский спектакль, потом стал играть в вечерних, взрослых — «На всякого мудреца довольно простоты», в опере «Клоп», где у меня была роль Присыпкина. Да, — что смотрите удивленно? — пел, ну, пением это, конечно, сложно назвать, так, мелодекламировал. Мне очень нравилось. Оставался я в Грузии почти до 1990 года.
— А как складывалась Ваша жизнь до Тбилиси? Это ведь не первый для Вас сценический опыт?
— Нет, не первый. Но — второй. Окончил в 1984 году театральный институт в Киеве. Перед получением диплома меня пригласили на «Ленфильм» на съемки в картину «Левша». Была в Ленинграде помощник режиссера Неля Баркова, она в моей судьбе сыграла важную роль. Предложила, мол, давай возьмем тебя в штат киностудии как молодого специалиста. «Я, — отвечаю, — военнообязанный, меня скоро призовут». Она: «Значит, призовут тебя в Ленинград. Будешь работать на студии и служить в армии». Так и получилось. Приехал в Ленинград в июне, мы начали работу в фильме, у меня была роль подмастерья в «Левше». Потом получил повестку из военкомата и отправился служить под Ленинград, в оркестр Ленинградского военного округа, который тогда размещался в городе Сосновый Бор, в часе езды на электричке.
— Вы занимались музыкой?
— Да, я окончил музыкальную школу. Меня спросили: «Ноты знаешь? Будешь играть на трубе!» Когда вызывали на съемки, я уезжал в Ленинград. Заканчивал — возвращался в воинскую часть.
— Замечательная была служба.
— Да, легкая. После службы, это был 1986 год, позвонил маме и сказал: «Я демобилизовался. Возвращаюсь в Киев». На что мама отрезала: «Нет, ты не возвращаешься в Киев. Ты что, новости не читаешь?»
— «Почему, читаю, знаю, что в Чернобыле неполадка какая - то…» — «Это не просто неполадка», — ответила мама… Шел май 1986 года. Я остался в Ленинграде, продолжил съемки, у меня уже был подписан договор на несколько других фильмов.
— Словом, попали в обойму.
— Да, начал сниматься в многосерийке «Джек Восьмеркин, “американец”», играл одного из коммунаров, ну, там, включая Сашу Галибина, все были коммунары (десять лет спустя Литовченко получит роль уже в знаменитом американском многосерийном фильме Nash Bridges. — И.Т.). Потом была картина со Светланой Немоляевой «Предлагаю руку и сердце». Как молодому специалисту мне пока давали эпизодические роли. И я почувствовал: не хочу играть в кино, хочу в театр! Кино — это, конечно, деньги, кино — это, по молодости лет, ощущение, что могу позволить себе все…
— Вы тогда уже такие вещи понимали?
— Ну, конечно. Деньги меня баловали, я мог позволить себе многое, поскольку денег было много. А я хотел расти как актер, набираться опыта. Потому что в кино — это все от случая к случаю: возьмут тебя в картину — не возьмут, постоянные колебания, постоянные маленькие роли. Хотелось чего - то более содержательного, хотелось на сцену выходить каждый вечер. Такие вот были юношеские желания.
— И тут позвали в Грузию…
— Да, в тбилисский ТЮЗ. А Гарик Параджанов, с которым мы в театре сблизились и подружились, ввел меня к себе в дом. Так я и познакомился с Сергеем Иосифовичем.
Потом в Тбилиси начались демонстрации на площади Ленина рядом с театром… Постепенно русским стало довольно сложно там находиться.
— Даже так?
— Смотрите: я получил служебную однокомнатную квартиру в новостройке Вазисубани. Квартиру грабили дважды, вычистили все. У меня была девушка, впоследствии она стала моей женой, матерью моей дочери. Тамара Нижарадзе — балерина, танцевала в Театре оперы и балета имени Закарии Палиашвили. Нам было сложно. Когда мы куда - то ходили, ехали на работу, оскорблений сыпалось слишком много — и в ее, и в мой адрес (по мне же видно, что я не грузин). И в результате мы решили: нужно уезжать. Тем более что к тому времени мне пришло приглашение из Москвы.
— В какой театр?
— В театр - студию Анатолия Васильева.
— Ух ты! Так мы совсем рядом находились. Редакция «Литературной газеты» была за углом. Васильев — на Сретенке, мы — в Даевом переулке… И вы уехали в Москву…
— Мы с Гариком уехали в Москву. Гарик — в «Современник». Я — позже — к Анатолию Васильеву. Проработал год. Отыграл в двух спектаклях. Моими партнерами были Альберт Филозов, Леша Петренко. Через год приехал в отпуск в Киев. Шел 1991 год. Для жены в Москве работы не нашлось, я ей предложил: поедешь в Киев, там мои родители. Да и от Москвы близко. Она устроилась в Киеве в балет Детского музыкального театра. И вот я приехал через год в гости, а друзья мне говорят: «Давай к нам — в театр «Гротеск». Он только - только открылся». Мне это было интересно, такая форма театра любопытна. Я вернулся в Москву и объявил Васильеву, что не буду подписывать контракт на следующий год.
— Такой хороший театр! Я его обожала…
А Вы — раз! — и концы обрубили.
— Да, хороший, потом жалел, что поторопился. Но «Гротеск» был, действительно, театром единомышленников, очень сплоченный коллектив: Алик Левит, Толя Дьяченко, Миша Церишенко… И я вошел туда легко. Потом у нас с Тамарой родилась дочь. Но так уж получилось, что несколько лет разлуки охладили наши отношения. В 1993 году я уехал в Америку.
— Хорошо. Давайте вернемся к Параджанову.
— Когда в первый раз поднимался вместе с Гариком Параджановым на улицу Коте Месхи… Знаете, Ирина, я видел немало грузинских фильмов — эти улочки узенькие, эти колоритные домики, поднимающиеся вверх на Мтацминду тротуары… Но воочию… Восторг! Подниматься было трудно, крутая гора, крутая улица, брутальная брусчатка… Но мы — молодые, веселые.
— Вы уже знали, кто такой Параджанов.
— Конечно же, знал, «Тени забытых предков» уже видел. Тогда, в первый раз, мы не шли целенаправленно знакомиться с Параджановым. Просто после репетиции Гарик пригласил к себе домой пообедать. Вскарабкались наверх, подошли к дому. И… оказалось, еще два пролета нужно подняться по деревянным лестницам на веранду.
Параджановы жили на втором этаже. Отчетливо помню ту веранду — буквой «Г», зигзагом, она огибала дом. В правой части жили соседка с сыном. А Гарик, его мама и Сергей — в левой части. То есть поднимаешься по лестнице и попадаешь прямо к нему в дом. Там было четыре комнаты: гостиная, кухня и еще две комнаты. Проходишь дальше по веранде — еще одна дверь, в отдельную комнату. Это и была мастерская Параджанова. Вот там веранда и заканчивалась. Окно комнаты - мастерской смотрело в гостиную. На стенах веранды висели коллажи и другие работы Параджанова. Меня сразу поразила большая клетка для попугая, подвешенная к потолку веранды. В клетке на жердочке висел… старый рваный ботинок. Я мысленно сразу воскликнул: класс! Понимаете, Ира, у Параджанова нужно было учиться именно этому: художественному видению, совмещению предметов несовместимых. Кстати, за углом, на веранде же, рядом с окном мастерской был коллаж из тряпочек. Нарезанные тряпочки, наклеенные прямо на стену: две фигуры — мужская и женская. В национальных костюмах. Бурка мужчины никак не выделена: просто тряпочки, просто мужчина и просто женщина. Но у мужчины на причинном месте висел во - о - от такого размера (разводит руки в стороны. — И.Т.) ключ. А у женщины — замок. Там же стоял стол, где мы потом и кофе пили, и вино, и общались… А потом я вошел в дом. Первое ощущение от Сергея Иосифовича — он к нам вышел в майке, в семейных трусах (было жарко, весна уже), у Параджанова был животик, и майка оттопыривалась. Потом я понял: в бытовом плане он никогда не был фетишистом. Для него одежда роли не играла. То есть он мог принимать людей просто в майке - алкоголичке и в трусах. Или в протертых старых штанах. Все!
— Это не было формой проявления эпатажности, вызовом?
— Нет, не было никакой эпатажности. Было правило: «В чем мне удобно, в том и хожу. Как мне удобно, так я и хожу». Он был человеком с чувством юмора. Шутил, подкалывал довольно интересно.
Я говорю:
— Здравствуйте!
— Привет, — здоровается он. — Проходите.
Я прошел. В мастерской сидела мама Гарика, родная сестра Сергея.
— Саша, а Вам сколько тогда лет было?
— 26 лет.
— Почему Гарик Параджанов? Он же сын его сестры.
— Потому что Гарик хотел быть близким к Параджанову. Он был очень самолюбив. Сергей Иосифович Гарика любил, но и любил над ним поиздеваться. Знаете, так бывает: кого любишь, над тем и издеваешься. И Параджанов все время над племянником подтрунивал. «Ну вот ты, — говорил он, обращаясь ко мне, — хороший парень, симпатичный, на Олега Попова похожий, хороший артист, на фиг ты дружишь с этим барыгой? — У Гарика папа был парикмахером на Мтацминде. И Сергей Иосифович «веселился»: — Ну, сын парикмахера… должен быть парикмахером». Надо признать, Гарик в долгу не оставался…
После очередного подкола Параджанов повернулся и ушел в свою мастерскую. А я в коридоре между комнатами разглядел белый, абсолютно белый манекен. Статуя. Какого - то офицера тевтонской еще армии.
— Что это? — спрашиваю.
— А, — отвечает Гарик, — это дядёк притащил с очередного фестиваля, понравилась — купил.
В гостиной стоял стол, вокруг — стулья, на стенах очень много фотографий со съемок. И опять - таки каждая фотография была как картина. То есть Параджанов их дорисовывал. В то время цветные фотографии были редки, и он карандашами дорисовывал, добавлял какой - то определенный цвет. Или на черно - белой фотографии делал красную маленькую деталь, цветочек, скажем. Или мог вообще перевернуть фотографию вверх тормашками и дорисовать…
Однажды он дал Гарику денег и попросил нас пойти в «рыбацкий» магазин, я детально помню тот момент…
— Рыбацкий — это где снасти продают?
— Да, где снасти продавались и такие пластмассовые маленькие мухи, кулечек по 20 штук, кажется. Нам было заказано четыре кулька мух. Гарик заартачился: «Зачем тебе (он с Сергеем Иосифовичем был на «ты») мухи?» На что тот, форсируя звук, отрезал: «Зачем - зачем? Говно делать буду!..»
Мух купили. Он сделал коллаж. За тем, как он его делал, я внимательно наблюдал. Коллаж состоял из разных фотокарточек людей, которых (я так понял) Сергей Иосифович недолюбливал. Но то получилась не «фотография - фотография»! В том коллаже все люди находились в неких определенных позициях. Как Параджанов на моих глазах творил: у кого - то вырезал из фотографии только голову и что - то к ней дорисовал, у кого - то взял весь силуэт полностью. И раскладывал все эти кусочки на подготовленный холст.
— Это был настоящий холст?
— Нет, ватман. Но он был прикреплен к подрамнику. Так он раскладывал, раскладывал, раскладывал, потом подбирал фон, потом дорисовывал, снова перекладывал, отходил, смотрел… И когда закончил, закрепил все на тщательно подобранных местах. Вокруг понаклеивал мух, которых мы притащили из магазина… И получилась картина. Если смотреть вблизи. А если посмотришь с расстояния… Люди, лица, фигурки становились кучкой того, что он нам и обещал сделать, — кучкой самого настоящего дерьма. А вокруг той кучки — мухи, мухи, мухи, целый рой мух.
— Пластмассовых мух. Из магазина.
— Да. Маленькие мушки были везде, россыпями окружали эту кучку.
— А что все - таки за люди это были. Знакомые Вам?
— Нет, никого из знакомых не было. Это было что - то из его, Параджанова, жизни.
— Большая по размерам работа?
— Приблизительно метр двадцать на метр. А вот еще одна запомнившаяся мне работа.
Параджанов приехал с фестиваля, по - моему, из Германии, воодушевленный, в руках — огромный чемодан, где были сложены пять коробок железной дороги.
— Детской железной дороги? Игрушки?
— Да. И в мастерской на столе он их собирал, стол расчистил и собрал ту дорогу. На платформах вагончиков установил маленькие фигурки и тоже понаклеивал на них фотографии актеров.
— Реальные фотографии реальных актеров? И на этот раз Вы их, конечно, знали.
— Знал. Софико Чиаурели, Марчелло Мастроянни, Джульетта Мазина…
Он включал железную дорогу, и эти актеры у него двигались, причем двигались в какой - то одному ему понятной цикличности. А он смотрел и смеялся, смеялся, одному ему ведомо было, над чем.
— А помните Ваши с ним разговоры?
— Конечно. Первый наш разговор он завел об антиквариате, очень любил антиквариат. Когда ездил на съемки, на выбор натуры, всегда где - то что - то покупал. И бывал довольно удачлив в приобретениях.
Однажды спросил, не знаю ли я кого - нибудь, у кого могут найтись часы с боем? Сказал так горячо: «Мне очень нужны такие часы! Большие». «Так у меня они есть», — говорю. Параджанов: «Привези!» — «Вот поеду в Киев, — пообещал я, — привезу».
В Киев за часами специально не поехал. Но когда в очередной раз навещал родителей, часы из дома забрал: мама моя из - за громкого боя их не любила. Убрала подальше в шкаф, чтобы не мешали…
Параджанов был счастлив:
— Сколько я тебе должен? — спросил.
— Сергей Иосифович, Вы мне ничего не должны. Это мой Вам подарок, мне будет приятно, если эти часы потом где - то что - то…
Нигде, ничто, никогда, никому… Потом выяснилось: он выгравировал на часах надпись и подарил, выдав за настоящий антиквариат, хотя часы были обычным ширпотребом.
— Как раз в его стиле мистификация.
— Я помню, он был где - то на Украине, на выборе натуры и привез оттуда брошь. Такая большая брошь была, золотая с драгоценными камнями: в середине — изумруд, а вокруг, я не ювелир, не разбираюсь, но, по его словам, были разбросаны бриллианты. Похвастал: мол, купил всего за пять тысяч рублей у какой - то бабки.
— По тем временам сумма солидная.
— Несомненно, но предполагалось, что брошь должна была стоить гораздо, гораздо больше, если действительно бриллианты и изумруд. И вот — Каннский кинофестиваль (я смотрю трансляцию по телевизору), на сцену выходит Джульетта Мазина, потом возникает Параджанов и цепляет эту брошь Мазине прямо на грудь.
— Какая прелесть!
— Понимаете, Ирина, я же эту вещь, эту брошь в руках держал!..
— Здорово! Вы говорили с Сергеем Иосифовичем об искусстве?
— Мы говорили с ним о разных вещах. И об искусстве, конечно, тоже. Как - то поделился со мной неким, как я тогда считал, секретом понимания художественного объема. Объяснял:
— Не смотри на объект, не воспринимай какой - то предмет в трех измерениях, как плоскость. А представь себе, что этот предмет находится в соединении с еще кучей других предметов. Как бы ты его расположил, чтобы внимание зрителя сразу упало именно на этот объект?
Я по наивности душевной говорю:
— Ну, впереди бы поставил.
Он:
— Двойка! Его нужно расположить так, чтобы остальные предметы его подчеркивали. Не надо вперед выставлять. Впереди поставь другое, то, что приведет взгляд зрителя к этому предмету. И он, этот предмет, станет главным.
— Что - нибудь показал, пример какой - то?
— Нет, он мне просто рассказывал. Я — понял. Потому что сам видел, как он работал. Когда умерла мама Гарика и были похороны… Нет, давайте, пока не будем о печальном. Будем пока о веселом.
В Тбилиси приехал Марчелло Мастроянни. И Параджанов решил принять его у себя дома. Вы были когда - нибудь возле того дома на Коте Месхи?
— Нет, не была.
— Ира - а - а, там настолько улочка узкая, что машине не доехать, будешь вынужден остановиться и где - то полторы улицы пройти пешком. И вот подъехало такси, вышел Марчелло Мастроянни и весь оставшийся путь шел пешком. Шел он, с ним шла переводчица, и шла еще одна женщина — не жена. Поднимается, тяжело дышит, а у меня первая мысль: «Чего это он такой маленький?!» Для меня Мастроянни всегда был худой, высокий, презентабельный итальянец. А тут — маленький, простой…
— Но — выше Параджанова?
— Чуть выше Параджанова. И, естественно, гость изрядно притомился. А мы с Гариком, в ожидании Мастроянни, помогали Параджанову организовывать стол. О, скажу Вам, тот еще процесс! Я и сегодня досконально помню, как Сергей Иосифович священнодействовал, его сервируя. Вот он выставлял тарелки, потом убирал эти тарелки. Потом поставил другие тарелки. Потом поставил бокалы. Отходил, смотрел со стороны. Потом снова переделывал. Он, Ира, «творил художественный образ».
— Художественный образ накрытого стола?
— Он делал «художественный образ». Во всем. В обеде. В работе. В скорби (мы потом с Вами еще вернемся к похоронам). На этот раз образ стола для Мастроянни он выстроил таким образом, чтобы потом, когда уже все рассядутся, мог дать команду: «А теперь — фото!»
— И вылетит птичка…
— Правильный снимок должен был получиться именно с определенной точки комнаты. И получился: огромный, длинный стол, где есть Мастроянни, есть Параджанов, есть переводчица, Гарик, я, девушка Гарика, моя девушка и еще другие люди… И мы все за этим столом сидим. Стол казался необыкновенно большим и длинным, прямо поезд какой - то, а не стол. А на самом деле был совсем невелик, наверное, по размеру чуть - чуть больше этого (показывает на мой круглый стеклянный обеденный стол, где мы с ним трапезничаем, около 130 см в диаметре. — И.Т.).
Теперь про похороны. Умерла мама Гарика, сестра Сергея Иосифовича. Естественно, в доме трагедия, скорбь, слезы... И были похороны. И на похоронах Сергей Иосифович и Гарик разругались вдрызг.
— ?
— Параджанов сделал из этого печального события «картину», верный себе, сотворил «художественный образ». Начал работу над образом еще тогда, когда гроб с телом покойной сестры устанавливали в комнате на столе… Когда же пришло время спускать его со второго этажа вниз, случилось целое представление, включая то, что впереди процессии рассыпались по ступеням деревянной лестницы лепестки цветов. Ноги ступающих по лепесткам скользили, гроб чуть было не грохнули... Гарик, естественно, раздражался: «Зачем ты это все делаешь?!»
На кладбище Сергей Иосифович руководить не перестал и также активно формировал похоронное действо.
— Он режиссировал…
— Он режиссировал. Он выстраивал картину. Для меня это был важный момент, я понял: этому сознанию тоже нужно учиться. И научиться — во всем видеть художественный образ.
— Вы потом пытались руководствоваться этим его принципом?
— Пытался.
— Получалось?
— Не очень. Возможно, это следует развивать в себе постоянно. Я — ленивый. Я даже коллаж пробовал сделать, но ничего не вышло. А у Параджанова выходило легко, как игра. Он — играл. Он играл — и у него все получалось.
— Это была «игра Параджанова» или это был сам Параджанов?
— Думаю, он уже сам стал игрой. Игра для него — естественное поведение, некая форма построения образа, форма выстраивания кадра. Выстраивания красоты, не общепризнанной красоты, а той, которую не видит никто, а вот он, Параджанов, видит.
— Каким он остался в Вашей памяти?
— Осталась такая картинка: образ Боженьки…
Такой Боженька с бородой, седой и такой (приглушает звук. — И.Т.) — домашний. Не в костюме с бабочкой, а просто «Домашний Боженька». Широкое лицо, борода его и… он, все время думающий о чем - то своем. В любом разговоре, в любой беседе думал все равно о чем - то своем.
P.S. Вот такие истории. Как раз в духе Параджанова.
Сан-Франциско, 2022
|
|
