Связь времён

2024-2025-Михаил БРИФ

Михаил БРИФ

17.03.1947 – 22.10.2025

Михаил Ефимович БРИФ (1947, Херсон – 2025, Нью-Йорк). Поэт, прозаик, эссеист. Окончил ХГПИ. В Нью-Йорке с 1994 года. Автор шести поэтических книг: "Високосный век"(1991), "Галера"(2003), "Единственное небо" (2004), Братья милосердия" (2006), "Предзимье" (2007), "Черная дыра"(2019). Неоднократно публиковался в периодических изданиях и альманахах бывшего СССР, США и Европы, в журналах "Дружба народов", "Смена", "Новый журнал", «Вестник».

ЛОНГ-АЙЛЕНД

Всё-таки очень мала Земля.

Судьба, посвистывая, выписывает кренделя,

от полушария к полушарию

за десять часов даванул кругаля.

Из той халупы, где воздух спёрт,

где песню сипят про Ванинский порт,

я убежал – и теперь уже я

на океанской волне простёрт.

Не там отчизна, где смрад и ложь,

а там, где себя самого найдёшь,

себя ты отыщешь и будешь счастлив,

ведь там, где отчизна, удачи сплошь.

ПЕРВЫЕ ДНИ. ЦЫГАНСКИЙ РОМАНС

Я к напиткам не придира,

я к любым привык уже.

Виски пью в столице мира

на тридцатом этаже.

Сдохнут все враги от злости,

обо мне прослышав весть:

в Штаты прибыл я не в гости,

я законный житель здесь.

В чайном блюдце пепла горка.

Выходной взяла тоска.

Не обижу я Нью-Йорка.

Я любуюсь им пока.

Мощь изыска и бетона,

я почти сроднился с ней.

Виски вроде самогона,

только самогон родней.

Видик, интернет, приёмник,

полигамный разнобой.

Что-то виски поперёк мне,

водки лучше бы простой.

Вот и водка. Сам не знаю,

чья теперь над телом власть.

Ай, Столичная, родная,

прям по жилам разлилась.

Вот и водка. И квартира

чуть сползла на вираже.

Кайф ловлю в столице мира

на тридцатом этаже.

Я напомню неподдатым:

выходной взяла тоска,

я, законный житель Штатов,

пью в гостях у земляка.

Пью не пасынком отпетым-

позабуду ль те края? -

здесь Бродвей и здесь Манхэттен

здесь, брат, родина моя

нынче. Здесь в родимом небе

я приму на посошок.

Погляди, куда мой жребий

заманил меня, завлёк!..

..........................................................

Лишь один вопрос пустяшный

вмиг заставит протрезветь:

с тридцатиэтажной башни

долго ль камнем мне лететь?

* * *

Я надену фетровую шляпу,

пса поглажу: хватит, брат, скулить!

Мы пойдем покорно к эскулапу

лапу поврежденную лечить.

Эскулап – мой давний друг хороший.

Мы придем, усыпаны порошей.

Нашу лапу доктор оглядит,

скажет: "Что, дружочек, инвалид?".

Смажет мазью доктор нашу лапу,

хмыкнет: "Да. хреновые дела..."

Жаль, ушла жена от эскулапа,

лучше б от него хандра ушла.

Так живет, без ласки, без опеки,

никому не выкажет тоску.

За визит не примет ни копейки,

пригласит с ним выпить коньяку.

"Ну, ни пуха! – говорю ему. –

брось грустить! На свете все бывает..."

На прощанье пес хвостом виляет,

я десницу эскулапу жму.

РАЗОЧАРОВАННЫЙ СТРАННИК

Ветер буйствует у пристани,

злобный ливень гонит к дому.

Кто я? Тот, кто внемлет пристально

звёздам, радугам и грому.

Разночтенье – наказуемо,

зря держался строгих правил.

Певчий дар непредсказуемый

нынче вновь меня оставил.

Лес гниёт вокруг, порубленный,

кладбище зато отменным

будет здесь, где жизнь погублена.

Что ж не рады переменам?

Жалок край мой увядающий,

столько лет сносил невзгоды...

Кто я? Странник, наблюдающий

отчуждение природы.

* * *

Стылый сумрачный город

жаждет страх мне внушить,

прозябать в нем возможно,

невозможно в нем жить,

наши кровные узы

понимаю с трудом –

если он мне отчизна,

то сиротский мой дом.

Никогда я здесь не был

ни удачлив, ни юн,

здесь февраль високосен,

високосен июнь,

свищет век високосный,

всех пугая всерьез,

беспощадный, жестокий,

непогожий до слез.

Вспоминается часто

тот безрадостный год,

что принес нам с тобою

крайне много невзгод,

он кладбищенский сторож,

с ним в ладу воронье,

воронью на поживу

вырвал сердце мое.

Не посмею забыть я

тот безрадостный век,

его след засыпает

черный слякотный снег.

и прощается с веком,

сжатый веком в тиски,

край урона, ущерба

и вселенской тоски.

* * *

Ответь мне, Вергилий,

хоть больно ты крут,

повсюду враги ли,

повсюду враги ли

меня стерегут?

Ответь мне, Вергилий,

в неведенье я:

повсюду враги ли,

повсюду враги ли?

А есть ли друзья?

Ответь мне, Вергилий,

ответь, не злословь:

повсюду враги ли,

посюду враги ли,

повсюду враги ли?

А где же любовь?

Ну где же любовь?

* * *

Новогодье приходит, позёмкой метёт,

ты едва не ругаешься матерно,

потому что неряшливо прожит был год,

начерно.

Ты отлёты как ноты читаешь с листа,

но судьбу не поднимешь на смех,

потому что неряшливо жизнь прожита,

наспех.

Ты покинешь с обидой свой край тополей,

предпочтёшь неземные старты.

Ну а там, в небесах, хоть на миг веселей

стал ты?

Сын твой тянется ввысь.

Сверху крикнешь: "Держись!"

На судьбу не пеняй – всё ж она была...

Пусть не ты, так хоть сын проживёт свою жизнь

мудро, набело.

ОСТРОВОК

Вспыхнет пламень небесный.

Робкий шаг небольшой –

и уже я над бездной,

пустота за душой.

Слёз горючих не смою.

Лишь любовь, знаю я,

между тьмою и тьмою –

островок бытия.

2024-2025-Ирина ТОСУНЯН. ОЧЕНЬ МОЛОДОЙ И ОЧЕНЬ ТАЛАНТЛИВЫЙ ПОЭТ

Ирина ТОСУНЯН

ОЧЕНЬ МОЛОДОЙ И ОЧЕНЬ ТАЛАНТЛИВЫЙ ПОЭТ

На знакомство с поэтом Борисом Поплавским меня настроил композитор Давид Тухманов в ноябре 2004 года, когда я «пытала» его в длинном, но очень интересном диалоге о жизни, судьбе, музыке, песнях, а Тухманов, написавший песен превеликое множество, очень разных, друг на друга совершенно не похожих, с огромным мелодическим, тематическим и эмоциональным диапазоном, так что, не зная наверняка, авторство их не всегда и угадаешь, а определив, кому принадлежит, искренне удивляешься и восхищаешься, отвечал обстоятельно и терпеливо. На мой взгляд, тухмановские песни объединяет одна общая черта – как правило, они удачны, многие стали попросту хитами. И даже если какие-то из них зловредно называют «бездумными», «однодневками» (так, скажем, обошлись когда-то с моей любимой песней «Эти глаза напротив»), время всё расставляет на свои места. Скажем, тот же диск 1975 года «По волне моей памяти». Знаю профессионалов, которые называют это сюитой, в самом серьёзном музыковедческом понимании этого термина.

Как объяснил мне Тухманов, то был самый настоящий эксперимент (на мой взгляд, удачный) и суть его была в том, чтобы, во-первых, записать музыку на стихи уже существующие и, во-вторых, на стихи, не предназначавшиеся специально для пения, то есть поэзия, которая живёт и будет жить сама по себе. А для этого было необходимо найти такие поэтические строки, которые могли хоть как-то уложиться в форму песен и звучать современно (у Тухманова на такую поэзию оказалось особое чутье). Привлекли молодых, никому не известных певцов – и по возрасту, и по менталитету очень молодых. Словом, работа во всех отношениях делалась новая.

Следующим экспериментом стали песни к спектаклю «Мадлен, спокойно», специально для Людмилы Гурченко. На стихи поэтов Серебряного века, а также Марии Петровых и Владимира Соколова.

«У меня есть одно произведение, которое я мечтаю когда-нибудь представить публике, – сказал, завершая беседу Тухманов. Это цикл музыкальных баллад на стихи Бориса Поплавского. Был в русской эмиграции 20-х годов такой поэт, нам малоизвестный, примыкавший к Серебряному веку. Он для меня стал открытием. На книжку его я набрёл случайно: познакомился в Германии с переводчиком стихов Поплавского на немецкий язык. Первое впечатление было, что всё это символизм и манерность, родственные Игорю Северянину. Однако стихи запали в душу и почему-то никак не отвязывались. Я это к тому говорю, что совпадение случилось с музыкой. Только на первый взгляд стихи близки к северянинским (я пытался перечитывать Северянина, найти и у него что-то для себя: ничего не вышло). А у Поплавского есть некая внутренняя драматургия, что-то очень глубокое и пронзительное, тронувшее меня и позволившее сделать его баллады музыкально-самостоятельным произведением. Цикл этот мне очень нравится, я иногда что-то из него сам исполняю. К тому же, полагаю, это произведение заняло определённую жанровую нишу, которая сегодня ещё пустует. Надеюсь, оно найдёт своего слушателя…»

Вскоре после нашей беседы все стихи Поплавского и его проза были опубликованы в России, а альбом Тухманова «Танго снов Бориса Поплавского» вышел в свет в 2010 году.

Мне поэзия Поплавского тоже слышится необыкновенно музыкальной, вызывающей ассоциации с картинами Шагала, и Пикассо, и Дали, наполненной причудливыми сюрреалистическими образами, явными и скрытыми аллюзиями.

Это был очень молодой и очень талантливый поэт, он умер, когда ему едва минуло 32 года. Жил в Париже, в эмиграции, куда уехал с отцом в годы Гражданской войны. Учился в Сорбонне, занимался живописью, любил, страдал, постоянно думал и писал о смерти, исследуя, даже препарируя эту тему особо. С чем был связан его ранний уход? Что это было – самоубийство, случайная смерть от некачественного героина? Гайто Газданов утверждал: «Смерть Поплавского связана с неразрешимым вопросом последнего человеческого одиночества на земле. Он дорого заплатил за свою поэзию.

Были ли люди, которые искренно и тепло любили Поплавского, – были ли такие среди его многочисленных друзей и знакомых? Думаю, что нет; и это очень страшно». Сам Поплавский оставил в дневнике запись: «Дух же музыки не приходит к душе, душа может стать им, а ослабев, упасть в музыку, и тогда зазвучать сладостно (как Блок)».

Решила на этом свой текст закончить, оставить побольше места стихам. Потому что в стихи Бориса Поплавского невозможно не погружаться, не наслаждаться. Так и тянет – цитировать, цитировать!.. И рада бы, да трудно выбрать, где следует остановиться. Выбирайте и останавливайтесь сами.

Чёрная Мадонна

Вадиму Андрееву

Синевели дни, сиреневели,

Темные, прекрасные, пустые.

На трамваях люди соловели.

Наклоняли головы святые,

Головой счастливою качали.

Спал асфальт, где полдень наследил.

И казалось, в воздухе, в печали,

Поминутно поезд отходил.

Загалдит народное гулянье,

Фонари грошовые на нитках,

И на бедной, выбитой поляне

Умирать начнут кларнет и скрипка.

И еще раз, перед самым гробом,

Издадут, родят волшебный звук.

И заплачут музыканты в оба

Черным пивом из вспотевших рук.

И тогда проедет безучастно.

Разопрев и празднику не рада,

Кавалерия, в мундирах красных.

Артиллерия назад с парада.

И к пыли, к одеколону, к поту,

К шуму вольтовой дуги над головой

Присоединится запах рвоты,

Фейерверка дым пороховой.

И услышит вдруг юнец надменный

С необъятным клешем на штанах

Счастья краткий выстрел, лет мгновенный,

Лета красный месяц на волнах.

Вдруг возникнет на устах тромбона

Визг шаров, крутящихся во мгле.

Дико вскрикнет черная Мадонна

Руки разметав в смертельном сне.

И сквозь жар, ночной, священный, адный.

Сквозь лиловый дым, где пел кларнет,

Запорхает белый, беспощадный

Снег, идущий миллионы лет.

1927

Роза смерти

Г. Иванову

В чёрном парке мы весну встречали,

Тихо врал копеечный смычок.

Смерть спускалась на воздушном шаре,

Трогала влюблённых за плечо.

Розов вечер, розы носит ветер.

На полях поэт рисунок чертит.

Розов вечер, розы пахнут смертью

И зелёный снег идёт на ветви.

Тёмный воздух осыпает звёзды,

Соловьи поют, моторам вторя,

И в киоске над зелёным морем.

Полыхает газ туберкулёзный.

Корабли отходят в небе звёздном,

На мосту платками машут духи,

И, сверкая через тёмный воздух,

Паровоз поёт на виадуке.

Тёмный город убегает в горы,

Ночь шумит у танцевальной залы,

И солдаты, покидая город,

Пьют густое пиво у вокзала.

Низко-низко, задевая души,

Лунный шар плывёт над балаганом.

А с бульвара под орган тщедушный,

Машет карусель руками дамам.

И весна, бездонно розовея,

Улыбаясь, отступая в твердь,

Раскрывает тёмно-синий веер

С надписью отчётливою: смерть.

* * *

Восхитительный вечер был полон улыбок и звуков,

Голубая луна проплывала высоко звуча.

В полутьме Ты ко мне протянула бессмертную руку,

Незабвенную руку, что сонно спадала с плеча.

Этот вечер был чудно тяжёл и таинственно душен,

Отступая, заря оставляла огни в вышине,

И большие цветы, разлагаясь на грядках, как души,

Умирая, светились и тяжко дышали во сне.

Ты меня обвела восхитительно медленным взглядом,

И заснула, откинувшись навзничь, вернулась во сны.

Видел я, как в таинственной позе любуется адом

Путешественник ангел в измятом костюме весны.

И весна умерла, и луна возвратилась на солнце.

Солнце встало, и тёмный румянец взошёл.

Над загаженным парком святое виденье пропало.

Мир воскрес и заплакал и розовым снегом отцвёл.

1928

* * *

Я шаг не ускоряю сквозь года,

Я пребываю тем же, то есть сильным,

Хотя в душе большие холода,

Охальник ветер, соловей могильный.

Так спит душа, как лошадь у столба,

Не отгоняя мух, не слыша речи.

Ей снится черноглазая судьба,

Простоволосая и молодая вечность.

Так посредине линии в лесу

На солнце спят трамвайные вагоны,

Коль станции – большому колесу

Не хочется вертеться в час прогона.

Течёт судьба по душам проводов,

Но вот прорыв, она блестит в канаве,

Где мальчики, не ведая годов,

По ней корабль пускают из бумаги.

Я складываю лист – труба и ванты.

Ещё раз складываю – борт и киль.

Плыви, мой стих, фарватер вот реки,

Отходную играйте, музыканты.

Прощай, эпическая жизнь.

Ночь салютует неизвестным флагом,

И в пальцах неудачника дрожит

Газета мира с траурным аншлагом.

Жалость к Европе

Марку Слониму

Европа, Европа, как медленно в трауре юном

Огромные флаги твои развеваются в воздухе лунном.

Безногие люди, смеясь, говорят про войну,

А в парке ученый готовит снаряд на луну.

Высокие здания яркие флаги подняли.

Удастся ли опыт? На башне мечтают часы.

А в море закатном огромными летними днями

Уходит корабль в конце дымовой полосы.

А дождик осенний летит на асфальт лиловатый.

Звенит синема, и подросток билет покупает.

А в небе дождливом таинственный гений крылатый

В верху небоскреба о будущем счастье мечтает.

Европа, Европа, сады твои полны народу.

Читает газету Офелия в белом такси.

А Гамлет в трамвае мечтает уйти на свободу

Упав под колеса с улыбкою смертной тоски.

А солнце огромное клонится в желтом тумане,

Далеко-далеко в предместиях газ запылал.

Европа, Европа, корабль утопал в океане,

А в зале оркестр молитву на трубах играл.

И все вспоминали трамваи, деревья и осень.

И все опускались, грустя, в голубую пучину.

Вам страшно, скажите? Мне страшно ль? Не очень!

Ведь я европеец! – смеялся во фраке мужчина.

Ведь я англичанин, мне льды по газетам знакомы.

Привык подчиняться, проигрывать с гордым челом.

А в Лондоне нежные леди приходят к знакомым.

И розы в магазинах вянут за толстым стеклом.

А гений на башне мечтал про грядущие годы.

Стеклянные синие здания видел вдали,

Где ангелы люди носились на крыльях свободы,

Грустить улетали на солнце с холодной земли.

Там снова закаты сияли над крышами башен,

Где пели влюбленные в небо о вечной весне.

И плакали – люди наутро от жалости страшной,

Прошедшие годы увидев случайно во сне.

Пустые бульвары, где дождик, упав и уставши,

Прилег под забором в холодной осенней истоме.

Где умерли мы, для себя ничего не дождавшись,

Больные рабочие слишком высокого дома.

1930

Дух музыки

Над балом музыки сияли облака,

Горела зелень яркая у входа,

Там жизнь была, а в десяти шагах

Синела ночь и плыли в вечность годы.

Мы танцевали нашу жизнь под шум

Огромных труб, где рокотало время,

Смеялся пьяный, видя столько лун

Уснувших в розах и объятых тленьем.

На зовы труб, над пропастью авгурной,

С крылами ярких флагов на плечах,

Прошли танцоры поступью бравурной,

Как блеск ракет блуждающих в ночах.

Они смеялись, плакали, грустили.

Бросали розы к отраженьям звезд,

Таинственные книги возносили,

Вдали смолкали, перейдя за мост.

Все исчезало, гасло, обрывалось,

А музыка кричала "Хор вперед",

Ломала руки в переулке жалость

И музыку убить звала народ.

Но ангелы играли безмятежно.

Их слушали: трава, цветы и дети,

Кружась, танцоры целовались нежно

И просыпались на другой планете.

Казалось им они цвели в аду,

А далеко внизу был воздух синий.

Дух музыки мечтал в ночном саду

С энигматической улыбкой соловьиной.

Там бал погас. Там был рассвет, покой

Лишь тонкою железною рукой

Наигрывала смерть за упокой

Вставало тихо солнце за рекой.

1930

Михаил ПЕТРЕНКО Офорт /

2024-2025-Татьяна ШЕРЕМЕТЕВА. Боль неприсутствия.

Татьяна ШЕРЕМЕТЕВА

БОЛЬ НЕПРИСУТСТВИЯ

Почему человек пишет стихи? Наверное, можно и так: почему вполне благополучный и состоявшийся в своей профессии человек, к примеру, успешный адвокат, пишет стихи?

Ведь каждый раз для пишущего — это очередное «укрощение строптивых». Почему, как и откуда берется потребность укладывать в строчки капризные и часто упрямые слова, искать способы подружить их друг с другом, убедить их в том, как хорошо им быть вместе на одной строке или же в одном четверостишии. Сделать так, чтобы они, часто забытые в суете или же, наоборот, затертые и затасканные в будничной жизни, заиграли бы новыми красками, поддерживая друг друга и великодушно уступая право первенства самому значимому, выстраданному, единственно нужному именно здесь Слову.

В 1990-х годах в американской психологии впервые появился термин «Highly Sensitive Person» (HSP) для описания людей c исключительной эмоциональной, психологической и физической чувствительностью. Наверное, это близко к тому, о чем раньше по-простому говорили: живет с обнаженными нервами.

Как выяснилось, эти люди, по сути, такие же, как и мы все. Но там, где один будет слышать тишину, HSP услышит еще и шорох падающего с ветки листа. Там, где кто-то увидит старика с собакой, HSP заметит еще и его непролитые слезы и поймет, что плачет старик не о себе, а о собаке, которой скоро придется остаться одной. И то, что для других просто «плохие новости», для HSP – испытание: у них нет защитного слоя.

Сегодня уже доказано, что это не исключительно интроверты, среди них есть и экстраверты. И это вовсе необязательно женщины. Среди людей с повышенной чувствительностью немало мужчин.

Быть HSP нелегко, эти люди умеют молчать о том, что переживают, чтобы не слышать упреки в том, что они «слишком чувствительны».

Тем из них, кому повезло, Господь дарует поэтический талант. И тогда человек начинает писать стихи.

Гари Лайту повезло. Господь Бог (вы же помните у Бродского: «Я полагаю, это от Бога…») одарил его высоким талантом стихосложения. И известен он прежде всего как поэт-лирик, стихи которого уже много лет публикуют литературные журналы по обе стороны Атлантики.

Но. Но вот вышла из печати книга «ДОЛОROSO». (Чикаго-Киев-Бостон. 2023 год)

Здесь важно все. Название – как камертон для музыканта (кто будет отрицать, что поэты – это музыканты?), задающее печальную и сдержанную, скорбную и неистовую мелодию стихо-творения.

Чикаго – здесь уже более сорока лет дом поэта. Но первое издание книги, как и многих прежних его книг, появилось все-таки в навсегда любимом для Гари Лайта Киеве.

2023 год… Цифры говорят сами за себя. Кажется, уже нет сил жить, когда на твоей, пусть далекой родине второй год идет подлая война. Эти цифры навсегда останутся болевой зарубкой в душе тех, кто оказался вдалеке от Украины, кому, кроме всего прочего, суждено пережить и «боль неприсутствия».

Обложка. Это земля, которая горит. Это деревья, которые охвачены огнем. Это Украина. Автор картины, ставшей заглавной иллюстрацией к книге, – замечательный художник и писатель киевлянка Каринэ Арутюнова.

Идею оформления книги, предложенную Гари, поддержали и Каринэ, и их общий киевский издатель Олег Федоров.

У Гари Лайта три лингвистических ипостаси: он думает, говорит и пишет стихи на эмоционально родном украинском, почти родном английском и, несмотря ни на что, изначально родном для него русском языке.

Наверное, это было нелегко даже в прежнее время. Сейчас же, когда набатом звучат слова другого поэта Андрея Орлова «Я – виновен, потому что русский», когда те, у кого сохранилась совесть, повторяют их со стыдом и болью, писать на русском, не отказываясь от языка, который сам по себе ни в чем не провинился, это большой и мужественный поступок.

Мало у кого случается книга такой трудной судьбы. Так, чтобы все на изломе: время, место, язык, вопросы, на которые нет ответа, уход людей из живых, уход людей из друзей. ДОЛОROSO… стихи на украинском, английском и русском языках.

Я, больше полувека на земле

и, убежденный «в истине всемерной»,…

я, как железом по стеклу, отвечу: скверно

вы слушали Высоцкого тогда

и до сих пор не заслужили Окуджаву,

если ликуете, что бьет по городам

украинским «великая держава»…

Гари, киевлянин по рождению, во многом еще и переделкинский человек, и это еще одна боль. «Пришла пора глобальных катастроф, переиначивания действий и значений…»

Три года назад было написано стихотворение, которое сразу же завораживает своей первой строкой:

На одной из переделкинских дач…

Стихотворение-ребус для непосвященных. Тем же, кто любит стихи Пастернака, радость узнавания будет наградой.

…Этим сумеркам слова словно плеть,

просто верь, если сумеешь, глазам,

лихолетий пронеслась круговерть,

жаль, что будущность не часто добра.

Подмосковный дождь сменился на снег,

даже промельк водворился в сюжет,

профиль женщины, как рок-оберег,

нивелировал течение лет.

Тот мир, где американский, родом из Украины, поэт Гари Лайт

«читал стихи, бывал величественно понят

как некто «с эмигрантскою тоской»,

про это критики и до сих пор долдонят…»

был уничтожен в ту февральскую ночь, когда начали бомбить Киев. Да, стоит нетронутым Переделкино, и даже дом Пастернака на месте, и могилу Высоцкого, который не раз появляется в стихах Лайта, тоже пока не сравняли с землей, и старый московский центр заполнен веселыми людьми. Но это лишь декорации.

Потому что те, кто били в ночь 24 февраля 2022-го по Украине, не поняли, что били они по самим себе. И страшный финал еще впереди:

«…возмездие опустится с небес, согласно Чехову – не может быть иначе…»

«Над Украиной совсем обнаженное небо!» Кто теперь не знает, что это значит для людей, которые там, на незащищенной украинской земле, прикрывают собой детей. Или родителей, или любимую собаку. Или любимого кота…

(У Гари в этой книге есть символический, но во многом вполне реальный соавтор – киевский кот Кеша, раненый той страшной зимой, но спасённый потрясающими киевскими волонтерами, увезённый в числе других спасённых животных в Польшу и уже оттуда добравшийся до Чикаго в дом Гари и его жены, где Кеша необходим и любим.)

…Так было. Так уже было тогда, когда воевали в «бывшей когда-то общей военной форме».

Стихотворение «Старики-22» – The Sequel. Поэтическое продолжение легендарного фильма украинского режиссера Леонида Быкова «В бой идут один старики».

Оно о том, что раньше было так. Воевали против фашистов вместе, и знаменитая «Вторая поющая эскадрилья», которую отчаянно любил весь Советский Союз, состояла из украинцев, белорусов, молдаван, русских, узбеков и многих других. Так было, и это мог подтвердить каждый, кто прошел ту войну.

Но в этом удивительном стихотворении, кроме Смуглянки, Кузнечика, Ромео, Скворцова, есть другие, такие знакомые и любимые имена: Экзюпери, Ремарк, Хемингуэй, Виктор Некрасов, Высоцкий.

Они прикроют Киев вместе с Поющей. Там, где все они сейчас, нет расстояний, и «все относительно в мире званий», и, если кто-то и хулиганит, то это младшие ангелы… Они прикроют небо. Небо над Украиной. И почему-то веришь, что капитан Титаренко слышит эти стихи. И он обязательно это сделает. Чтобы беззащитные люди не прикрывали собой детей, собак, котов. «Маэстро по рации всем передал пароль – «Над моей Украиной».

Гари Лайт обладает умением находить единственно правильные, точные слова. Вероятно, владение тремя языками и умение писать стихи на всех трех, предполагает такой поэтический класс.

Эти слова часто делают больно, как жизнь, в которой они родились. «Порез читающим глазам» – да, именно так можно сказать о стихах военного времени Гари Лайта – тонкого лирика, наделенного абсолютным поэтическим слухом.

…А вот и тишина, та самая, о которой упоминалось в начале этого эссе. Так слышит ее поэт:

«И у той тишины, что сочится из слов, не пролившихся звуком, нет ни чувства вины, ни обиды на то, что чревато и, в общем, должно завершиться разлукой»…

У автора эта строфа заканчивается точкой. Я взяла на себя смелость заменить ее на многоточие…

Потому что это уже разговор о поэзии Гари Лайта другого, мирного времени. Оно было, и оно обязательно будет.

Но без «ДОЛОROSSO», книги, вместившей в себя так много, в том, будущем мирном времени, не обойтись. Она будет нужна нам, чтобы помнить. И она будет нужна тем, кому только предстоит прийти на эту землю и жить в свободной и счастливой Украине, щедрой на красоту и таланты.

Нью-Йорк, Ноябрь 2023

2024-2025-Александр КАРПЕНКО. Откровения и пророчества Бориса Фабриканта.

Александр КАРПЕНКО

«Не говори, что ты не виноватый…».

Откровения и пророчества Бориса Фабриканта

Творческий путь Бориса Фабриканта необычен. У поэта был долгий период добровольного отсутствия в литературе. Стихи оставались для него чем-то вроде хобби. Но хобби у человека может иметь не меньший потенциал, чем работа по основному виду деятельности. Этот талант ещё мало разведан, он подобен залежам полезных ископаемых. Порой талантов у человека так много, что и не поймёшь, какое занятие для него – основное. С лёгкой руки фестиваля «Эмигрантская лира» у Бориса Фабриканта возникает новая творческая волна. Он стал писать много и качественно. Хобби превратилось в счастье.

Борис Фабрикант – человек разносторонне одарённый. Яркий поэтический талант – всегда тайна. У Бориса есть счастливая особенность: он использует в лирике весь свой жизненный опыт, весь багаж знаний. А его стихи – это «багажные наклейки», так называется одна из семи книг поэта. Невзирая на сложную политическую ситуацию в мире, творчество Бориса –

оптимистичное, светлое, ностальгическое, доброе, несущее надежду. Человеческие качества делают его поэзию удивительной, интересной для многих читателей.

Стихи Бориса Фабриканта непарадны. Анти-пафосна у него даже точка: ведь она что-то утверждает, чему-то норовит подвести итог. Поэтому Борис точку в конце стихотворения никогда не ставит. У него везде – открытый финал. Лирика Фабриканта приглашает читателей к соразмышлению:

От времени осталось только завтра,

Скупая ночь минуты бережёт.

Мы наши жизни медленно на карту

Кладём, цены никто не признаёт.

Под вой сирен разорванной пружиной,

Как старое военное кино,

Всё бывшее мы вывезли машиной,

А нынешнее бросили в окно.

Тут песенка какая-то играет

О будущем, распятом на кресте.

Осталось только завтра, так бывает.

И счастье снится в бывшей темноте

«Всё бывшее мы вывезли машиной, / А нынешнее бросили в окно» – глубокие, важные для понимания происходящего строки. Мы хорошо умеем ломать, но строить так и не научились. Мы не научились обходиться с прошлым и настоящим с уважением, как с нашим достоянием. Постоянная переоценка ценностей, как показывает время, до добра не доводит.

Попытаемся поразмышлять вместе с Борисом Фабрикантом. Может быть, прошлое не следует «вывозить машиной». Ведь существуют и другие варианты: например, не замечать этого прошлого, если оно категорически не нравится, или же научиться с ним мирно сосуществовать. Повсеместно сносятся памятники деятелям прошлого, это происходит в течение нескольких столетий в самых разных странах. Может быть, пора уже перестать? Надо развивать культуру, чувство собственного достоинства – и тогда памятники других эпох перестанут нас оскорблять. Надо дать возможность прошлому оставаться в прошлом. Или я не прав?

Обращает на себя внимание произвольность некоторых рифм в стихах Бориса. Простые рифмы – элемент поэтики Фабриканта. Это даёт ему возможность сделать акцент на вещах более важных. Нерв времени, философия утрат и обретений – всё это мы находим в творчестве поэта. Голос Фабриканта воспринимается многими читателями как откровение, как правда.

Из всех видов искусств поэзия, пожалуй, быстрее других реагирует на изменения политического климата в стране и в мире. Её звучание всё время меняется: она становится то тихой, то, наоборот, громкой, то вдруг начинает говорить эзоповым языком. Стихи Бориса Фабриканта пластичны; казалось бы, они приучают читателя к простоте, но нет-нет, да и выскочит вдруг чёртиком из табакерки неожиданная метафора, которая приковывает внимание, удивляет и завораживает.

Медальные награды барельефов,

Метельные приезжие снега,

На стенах распечатанное эхо,

Пустившееся в белые бега.

Эту строфу хочется рассмотреть внимательнее. Образы здесь необычные и запоминающиеся. Барельефы действительно смотрятся как награды зданиям. Интересен эпитет «приезжие снега» – как будто снега здесь некоренные жители, приедут и уедут. Возникает неожиданная метафора – «На стенах распечатанное эхо, / Пустившееся в белые бега». Автор демонстрирует нам своё мастерство, здесь каждая строчка на вес золота.

Тогда сады свою меняли кожу,

А мы снимали стёртые года,

Тот молодой, случившийся прохожий

Не понимал, что было – навсегда.

Переставляя имена и даты,

Не изменить дорогу в никуда.

Не говори, что ты невиноватый,

Ещё вернётся бывшая беда.

«Всё проходит», – говорил Экклезиаст. К счастью, проходит не только хорошее, но и плохое. «Всё возвращается», – говорил Ницше. К сожалению, возвращается не только хорошее, но и плохое. «Врагов народа» сталинских времён заменили «иноагенты». И опять подавляющее большинство считает, что все эти люди – предатели. Потом их реабилитируют, если повезёт – не посмертно. Всё самое плохое возвращается к нам в один момент, «в один клик». Трагедия возникает из непримиримости людей к инакомыслию. У Бориса Фабриканта есть разница между не виноватым и невиновным. Мы причастны ко всему, что творится на земле.

Что меня поражает в стихах Бориса о войне? Ему удаётся быть негромким, рассказывая о самом страшном. Шёпотом, мелкими деталями он говорит о трагическом так, что это работает сильнее, чем крик. Борис никого не винит, он просто присутствует рядом с людьми, попавшими в эту беду, в эту мясорубку. И проживает с ними целую жизнь.

Запотевшее от дыхания

Опадающих в смерть, как в листву,

Небо прячет их в вечном молчании

По законам любви, по родству.

Не пытайся, не кайся, не вымучишь,

Не кричи, только тихо проси,

Ты не веришь, но всё-таки выучишь

Это страшное «Боже спаси!»

Непривычное «Боже, прости меня,

И прости нас!» на воздух повесь.

Начинать обязательно с имени

Нет нужды, Он, по-прежнему, здесь

Эти стихи Бориса Фабриканта – дополнение к тому мнению, что на фронте не бывает атеистов. Странно – всё на войне против Бога, и. тем не менее, Он здесь присутствует. Особенно – в рассуждениях о смерти. «Никто не знает, что там, после смерти, / Когда она с болезнями придёт. / А нынче проще – весточка в конверте, / Ракета выбирает QR-code», – пишет Фабрикант.

В стихах Бориса много неба: «Играет музЫка, и в небе все окна раскрыты». «Небо прячет их в вечном молчании». «Как будто небо – это детский пруд». «За спиною защёлкнулось море под небом пустым». «В куче сухой листвы смотришь в засохшее небо». Неба в стихах Бориса очень много. Небо, как и Бог – тоже герои его лирики. А ещё есть в поэтике Фабриканта важное слово «навсегда». Здесь соединились и ностальгия, и непоправимость, и надежда. Бывает и плохое навсегда, и хорошее навсегда.

Борису присущ как лирический талант, так и талант «гражданский» –

обобщать происходящее в стране, улавливать ситуацию в целом.

Мы живём, под собою не зная страны,

мы живём, над собою не чуя войны.

Мы, как звери в дыму, – как слепому коню

вкруг колодца, – ступаем навстречу огню

по полям пополам по горящим гробам.

Под домашней войной наших предков угли,

и летает по памяти урна Земли,

засыпая следы по горячим следам.

Заканчивается стихотворение строчками: «После блеска огня чёрный дым над страной, / Грязный дым над войной мне покажется светел». Стихи написаны ещё в 2018 году, и таких пророческих стихов у Бориса немало. Он берёт знаменитую строку Мандельштама, немного её переиначивает – и, о чудо – стихи начинают работать в новом режиме. Когда-то давно, ещё до появления постмодерна, нас учили, что так писать «нельзя». Многие поэты в подобной ситуации постеснялись бы «тревожить» классика. Но для Бориса Фабриканта такой проблемы нет. Он свободен, ведь именно свобода – родина поэзии. Строка Мандельштама помогает Борису точнее высказать свою мысль. Мы действительно «живём, под собою не зная страны.

Чем интересна военная лирика Фабриканта? У поэта есть понимание глубинных процессов, происходящих в мире и в обществе. Это помогает ему предвидеть будущее, тем более что, как он пишет, прошлое и настоящее у нас уже отобрали. А взамен оставили только ненависть. «Какую строчку ни начну, / Всё кажется пустой / Сквозь эту чёрную войну / И чёрный дым густой. / Растает чёрный снегопад / В огне, не от весны, / Где не подснежники видны, / А мёртвые лежат. / Запомнит этот урожай / Земля на много лет, / Ведь уезжай, не уезжай, / А жизни будто нет. / И надо заново учить / Детей, что белый снег, / И что не хочет их убить / Пришедший человек. / Под ясным солнцем и дождём / Железо ржа возьмёт. / Кто будет в этот год рождён, / Тот больше не умрёт».

Человек сегодня живёт под перекрёстным обстрелом разных мнений, разночтений в определении добра и зла. Борис часто говорит «мы», делая широкие обобщения, не отделяя свою судьбу от участи своего рода, своего народа. Тяжело писать о страданиях людей. Чёрный цвет преобладает в палитре времени. Но поэт верит в лучшее, в «солнца радостную медь»:

Нам, как рожденье, каждый выдох,

А солнца радостная медь

Так светит, словно это выход,

Где никогда не умереть

2024

2024-2025-Александр КАРПЕНКО. Анна Галанина. Штрих по пунктиру.

Александр КАРПЕНКО

«МИР ОСТАНЕТСЯ ПРЕКРАСЕН…»

Анна Галанина. Штрих по пунктиру. – М., Стеклограф, 2022. – 160 с.

Мне импонируют стихи Анны Галаниной. В них ощущается дух времени. Стихи у Анны идут единым потоком, не разбиваясь на более или менее удачные строки. У автора – несомненный лирический дар: стихотворение набирает скорость и летит вперёд на крыльях удачно выбранного ритма. В имени поэта – пять букв «а»: это абсолютная открытость миру. Но Галанина – и глубокий философ, который размышляет о жизни и смерти. Стихи, которые вошли в новую книгу, охватывают период с 2010 по 2020 год.

Сегодня, как мне кажется, они стали ещё более актуальными. Мы

переживаем настоящее лихолетье: ковид, события на Украине, а для

белорусов это ещё и противостояние «батьки» и народа в Минске. «После победы не до обиды. / Белые правы, чёрные биты", – пишет Галанина. Стало токсичным ранее казавшиеся безапелляционным понятие «победы». Люди начинают понимать, что победа – не панацея от многих бед. Может быть, это вовсе не победа добра над злом, и по прошествии времени она может быть

оспорена не только недругами, но и нашими прямыми потомками. А

поражение, наоборот, может наставить людей на нравственный путь. Победа может быть пирровой – это знали ещё древние греки и римляне.

Вас не будет, нас не станет,

мир останется прекрасен,

ваши двери, наши ставни

обновят и перекрасят.

Не запомнив наши лица,

позабудут нас с тобою.

На скрипучих половицах

развернут рулон обоев,

стены заново оклеят

и окно законопатят.

Мимоходом нас жалея,

нас не хватятся. Не хватит

к новоселью табуреток

и таблеток для похмелья.

Если нас встревожит это,

мы легонько хлопнем дверью –

оглянуться будет повод,

и, пока не держит вечность,

мы отпустим домового –

пусть вздохнёт по-человечьи.

Это у Галаниной не единственное стихотворение о транзитности участи человека. Нигде нет пристанища. «Мы все – бродяги в одной упряжке», – пишет Анна. Всё постоянно меняется – и внутри, и снаружи. Вот и попробуй выжить – пауки, мухи, домовые, словно плохие люди, не дают человеку покоя. «Жизнь по живому бьёт – внутривенно», – говорит Анна. Жизнь, согласно Галаниной – поезд, идущий «от пункта где все пропало, / к другому, где всё пройдёт». Тем не менее, поэт бесстрашно идёт навстречу судьбе, готовый «всё потерять и уйти, вырастая / до невозможных когда-то

невстреч"».

Что удивляет в книге Анны Галаниной? Стилистическое разнообразие стихов. Анна – всё время разная. Она может быть и тонким лириком, и народным трибуном. Все эти качества заложены в ней самой. Поэтому разнообразие стихов для неё – естественно. Она может удивлять читателей, переключаясь с одной своей грани таланта на другую. Есть же такие широко одарённые натуры, про которых говорят: и швец, и жнец, и на дуде игрец. Я цитирую здесь одни стихи Анны, но с таким же успехом могу процитировать и другие. Большинство стихов из новой книги – крепкого журнального уровня:

Так звёзды веретеном

сплетаются в тесноте,

что думается темно

и видится в темноте,

как звёзды теряют свет

в созвездиях чёрных дыр.

Фонарь за окном ослеп,

и двор потерял черты,

лишь скользкая тень реклам

дрожит в очертаньях крыш,

лишь свет моего окна

остался на свете. Лишь

одна из потухших звёзд

пробилась во двор лучом,

как будто и выход прост,

не виден лишь нипочём.

Стихи Анны Галаниной подкупают честностью и бескомпромиссностью. В них есть страстность, истовость. Она готова идти до конца за свои убеждения: «Ну что, мой друг, идём ко дну / с уклюжестью катамарана. / Пот одному легко тонуть, / но мы друг друга бьем тараном, / держа дыхание, под дых, / ведь шок вернее терапии». Анна использует здесь забавный неологизм

«уклюжесть». Хрен редьки не слаще – уклюжесть ничем не лучше

неуклюжести. Чем хуже, тем лучше! Удивило стихотворение Галаниной на белорусском языке, поставленное в один ряд с её русскими стихами. Это лишний раз подтверждает ту несомненную истину, что язык для поэта – только инструмент. Первична – его душа.

Что-то необратимое, непоправимое происходит в мире, в котором живёт Анна Галанина. То ковид, то гражданские противостояния, и у Анны всё это наслоилось на личные утраты. Из мира исчезла доброта: «мы не добры, мы боли злее», – пишет Галанина. «То ли Бог ослеп, / то ли мир оглох, / и не виден след, / и не слышен вдох. / Не заметишь, как / замолчат друзья. / Вот погас очаг, / вот и Бог озяб. / Тёмны образа, / и свеча коптит. / Бог открыл глаза, / в никуда глядит». Порой человеку удаётся обуздать стихию, как в стихотворении о разноцветном зонтике «Если гром ревёт со

страстью...».

Стихи Анны Галаниной хорошо передают неуют, непроявленность,

безысходность. «Завтра пугающе смотрит в сегодня», – говорит она. Поэт чувствует пульс времени и передаёт его в точных образах. Зарисовки Анны кажутся реалистичными, вещественными, предметы можно потрогать руками. А вдумаешься – это же полный сюр! И так происходит очень часто.

Она идёт по тонкой пограничной линии между «быть» и «не быть».

В мелькании уставших рук

играл оркестр, видавший виды,

и был банален каждый звук

и предугадан каждый выдох,

но был наряден дирижёр,

и музыканты всё ж при деле –

играли пусть не хорошо,

но может, лучше – не хотели,

и был протест их невелик…

А в полумраке полусвета

летал бутылок лёгкий блик

по стойке пыльного буфета.

«Штрих по пунктиру» охватывает десятилетний период творчества Анны. Даже трагические стихи Галаниной чем-то завораживают. Есть какое-то волшебство звука, которое подтверждает сказанное поэтом и вызывает к нему доверие. Среди множества тревожных стихотворений есть у Анны и певучие стихи лирического содержания. Например:

Париж... Ну что тебе Париж?

Идёшь ли, едешь – всё паришь,

и сколько б ты ни прошагал –

паришь не меньше, чем Шагал,

над островами рыжих крыш,

где дождь грассирует, и тишь,

над сонным городом паришь,

сверкая краешком пера.

Но тут часы пробьют: «пора», –

и ты проснёшься. Поглядишь –

окно, бульвар, какой-то стриж,

и старый клён чертовски рыж,

и чехарда московских крыш.

Вздохнёшь, зевнёшь с балкона: «ишь,

Париж»… Ну что тебе Париж.

В своих вершинных произведениях поэт достигает высокой степени чистоты и убедительности: «А Бог сидит устало на мели, / качая чью-то душу на ладони: / – Порезалась о краешек земли? / И гладит осторожно, где болит, / и смотрит, как земля у неба тонет». Хорошо, что у нас есть такой талантливый поэт.

2024

2024-2025-Бронислава ВОЛКОВА

Бронислава ВОЛКОВА

Идёт дождь.

Kрупные капли стучат

в стены моего тела.

Светает.

Холод лёгкого пробуждения,

холод тления

обвивает дыхание холщовой нитью.

А капли дождя неугомонно стучат в моё окно –

в окно, за которым чувствуется утренняя мгла.

На этой земле

моё тело

больше мне уже не принадлежит.

Я остаюсь здесь

только ради нежности, чтобы принести

свободу от цепей печали,

глубокой, как колодец,

от цепей, будоражащих во мне

повсюду

потребность видеть…

Моя скорбь перетекает берега

и привязывает меня к этому физическому миру.

Когда

я проснусь,

мы пойдём вместе

на поиски неизведанного…

Завтра я прилягу

в извивы твоего дыхания,

вдохну твой день.

В местах, где отвесный крик птиц

состязается с тишиной,

мы пройдём огнеопасной ночью

прямодушно.

Завтра я проснусь на дне твоей ладони.

В Севилье, любовь, да, в Севилье

мы захватим тебя

в плен в мавританских

мечетях, в дыму

жаркого солнца…

В жëлтом песке за белой дверью,

в раскрашенных дворах, которые называют

патио.

Цветы передо мной и цветы за мной.

Постели мне перед ездой

на лошадке,

постели мне под оливой,

но не потеряй

свой ножик и мешочек

из мягкой кожи…

Шум ветра напоминает мне звук разрезаемой плоти.

Однажды здесь был, возможно, очаг,

стояли железные ворота – место было

хорошо защищено.

Падение птицы, случайно подстреленной,

разрушило стены

Здесь негде развестиогонь.

Где твое пальто?

Уже настал предрассветный холод.

К тебе войду.

Ночью – днём.

И твои невысказанные слова

заглушат тоску неотвратимых завтрашних дней.

Моё дыхание опустится на твой голос.

Я пройду через твой ствол.

Взойду,

как твоё семя

во мне.

Вместе мы проснёмся в койке времени.

В бездомье

твоя вздымающаяся грудь

стережёт мир земли

стережёт снег

и пахнет как слова дёсен

которые несут свою песню

в воздух без крыш

в бескрышье

грудь стережет запах огня

стережёт ветер, стережёт сани

нет у неё тоски, нет жара

она как покинутые комнаты старой Австрии

как слова потерянные в молоке

она без оружия

как запах безопасности

и утраченных стен

как любовь найденная на дне

Когда у моего поезда закончатся

его бесчисленные остановки

и он предложит мне выйти

даже тогда корни будут

жадно вгрызаться в землю

даже тогда берега будут

от глаз к глазам плыть

даже тогда ты с трудом

отвлечешься от своей воздушной подушки

вот тогда я сотру

твое горе с изношенных одежд

сердца

И сейчас

мы плывём дальше

с тучами

с ветром

с водой

с камнями

поглощаемы

вечным огнём

Своеволие яблонь

(сирени я здесь не нахожу)

в сумерках ветром унесенные слова

с поцелуями пустыми

как раковины после смерти

я обращаюсь к птицам за шторами:

Лететь и не видеть,

лететь и пить дождь,

лететь и не слышать

лететь и любить мир…

Взгляни-ка в мой вырез,

в нём чудотворное кольцо,

напёрсток и яд.

Я разрешу птицам гнездиться под моей крышей –

температура воздуха соответствует весне,

и губы дрожат в верхушках яблонь.

Сирени я здесь не нахожу.

Когда я захожу в рощу

немых отчаяний, безмолвных надежд,

я забываю, где свет спит,

где дремлет роза, которая мне милей,

где бой вечности без смущения звучать может,

где он с радостью звучит.

Забываю,

где мы идём – навстречу дорогам,

сияющим, превосходным, любовью насыщенным,

как птица из гнезда выпущенным,

жгучим бытием пропахшим,

дорогам, которые ускоряют наш пульс,

дорогам, которые обещают звучать,

дорогам, которые дарят блеск глазам,

и темноте печаль –

забываю.

2024-2025-Татьяна ШЕРЕМЕТЕВА ЗАМЕТКИ О ЖИЗНИ

Татьяна ШЕРЕМЕТЕВА

ЗАМЕТКИ О ЖИЗНИ

Обещание

А теперь подними голову и вдохни глубоко-глубоко.

Не смей реветь.

Найди на небе звезду и поговори с ней.

Это полезно и для тебя, и для звезды.

Скажи ей, что ты счастливый человек, ведь у тебя есть те, кого ты любишь.

Пообещай той звезде, что больше не будешь откладывать главное на потом, не будешь говорить себе «успею».

Ты не успеешь. Люди никогда не успевают рассказать друг другу о своей любви...

Паровозик из Ромашкова

Чехов писал, что хорошему человеку может быть стыдно и перед собакой. Это точно, по отношению к зверям можно испытывать все те же многочисленные эмоции, что и по отношению к человеку.

И ещё можно испытывать чувства по отношению к «вещам», вернее, к объектам неодушевлённым. Например, чувство вины перед своей квартирой или родительской дачей, которую приходится продавать, собственными старыми вещами и пр. Понятно, что чувства к неодушевлённым предметам — это овеществлённая любовь к нашим близким или своему прошлому.

Но есть и другое. Когда я в первый раз увидела, как героиня Инны Чуриковой в фильме «Плащ Казановы» прислоняется щекой к каменной опоре древнего венецианского моста и шепчет: «Мост, какой же ты красивый», — я забегала по потолку. Я же думала, что это у меня отклонение такое: признаваться в любви тому, что услышать тебя не может. А оказывается, вовсе нет.

Человек сам волен решать, настолько наполненным и одушевлённым будет его мир. Заповедные избушки или величественные здания, мосты, ограда парка, железная дорога, наконец. Я не шучу. Можно быть влюблённым и в железную дорогу.

В Баварии, в Гармиш-Партенкирхене, есть такая — моя любимая. В окружении гор, цветов и травы, среди расписных домиков ходит реальный, но похожий на игрушечку поезд — настоящий «паровозик из Ромашково», как в одноимённом мультике.

Смотреть на него доставляет мне почти физическую радость. И приезжая в Гармиш, я каждый раз шёпотом здороваюсь и признаюсь, что она, эта дорога со своими аккуратными, свежевыкрашенными шпалами, белоснежным щебнем между ними, цветами вдоль рельсов, «паровозиком из Ромашково», прекрасна.

Философский пароход

События последних лет не раз заставляли меня вспоминать этот пароход.

Вот он, большой и грузный, медленно отчаливает от берега советской страны советов и советских пролетариев, которые в пароксизме революционной страсти всё соединяются и соединяются, — и плывёт в неизвестность.

На борту — совсем молодые люди и старцы. Это те, которые «в пенсне и шляпах». Они — цвет нации. Но нация об этом ничего не знает. И не хочет знать.

Я вот что вам хочу сказать: тот пароход, который почти сто лет назад отплывал от берегов истекающей кровью несчастной страны, которую мы теперь чаще всего зовём совком, он ещё не приплыл в свой порт приписки, или как там его называют.

На борту этого парохода теперь очень много людей, гораздо больше, чем было тогда, в 1922 году.

На борту этого парохода — умные и талантливые, те, которые Божий промысел, те, кто мог бы быть гордостью той страны, в которой эти удивительные люди родились.

Но этого не случилось. И «философский пароход» все эти годы принимал на борт всё новых и новых пассажиров, тех, которые лучшие из лучших.

И продолжал плыть вперёд.

Пароход большой, люди там — удивительные, мера их таланта щедрая. Там — хорошо. И я, случайный пассажир-безбилетник, тайком пробравшийся туда, я не хочу на берег. Я хочу плыть вместе с ними. Просто быть рядом, просто смотреть, слушать и удивляться тому, как прекрасен может быть человек.

Кто мог подумать, что то путешествие затянется так надолго? И всё новые и новые люди появляются на борту этого судна. И, как и сто лет назад, они — лучшие из лучших.

Мелочи жизни

Когда я первый раз приехала в Америку, то, конечно, многому удивлялась. А сейчас — нет.

Меня не удивляют мамочки, которые бегают по парку, толкая перед собой коляску. Они родили, им надо восстанавливать форму. Поначалу это было пугающее зрелище: а если на набережной выбоина?

Потом доверие к покрытию под колёсами колясок стало мне понятным. Хотя я сама никогда бы не рискнула — историческая память не позволила бы.

Меня не удивляет, что с наступлением холодов девушки надевают на голые ноги вьетнамки. После того как я увидела в Калифорнии девиц в купальниках и уггах, я перестала этому удивляться.

Меня больше не удивляет, что на улице или в метро ко мне может подойти незнакомый человек и сказать, что ему нравится моя сумка или резиновые сапоги с журнальным принтом, а потом улыбнуться.

Меня не удивляет, когда мужик в строительной каске и заляпанном рабочем комбинезоне, столкнувшись со мной в дверях аптеки, даёт задний ход, выходит на улицу и, придерживая дверь, ждёт, когда я тоже выйду.

Меня совершенно перестало удивлять, что люди здесь одеваются очень просто, то есть чаще всего вообще — кое-как.

До холодов, до самого снега, джентльмены ходят преимущественно в трусах «типа шорты» и шлёпках, дамы — в легинсах с кроссовками.

Удивляться этому глупо, и никакой связи с финансовыми возможностями обладателя такого ансамбля здесь усматривать не нужно. Для этих людей это просто не имеет никакого значения.

Меня перестало удивлять, что в холодную погоду маленькие дети здесь гуляют без шапок и при этом не болеют. Почему — не знаю, вероятно, иммунитет хороший. Знаю только, что гуляют они с непокрытой головой. А я хожу в шапке.

Меня вовсе не удивил тот факт, что в течение трёх месяцев в нашем микрорайоне строили собачью площадку — это общественная, а не частная площадка — с подведённой водой, дренажной системой, освещением, пакетиками для уборки за собаками, лавочками для хозяев и цветочными газонами вокруг. В последний день рабочие тряпками и жидкостью для мытья стёкол до зеркального блеска натирали красивые никелированные урны, куда в скором времени хозяева собак должны были выбрасывать пакетики с собачьими сами знаете чем.

Больше меня не удивляют большие клетки с котами, выставленные на столах вдоль тротуаров. Их по выходным привозят волонтёры, и каждый желающий может выбрать себе зверя. Но чтобы тебе такого котика доверили, придётся доказать, что он попадёт в любящие руки и достаточно обеспеченный дом.

Меня не удивляет то, что по утрам в нашем парке на газонах перед годовалыми малышами играют на гитарах и поют молодые ребята.

Мамаши сидят на траве, дети прыгают в такт у них на коленях или пытаются передвигаться — кто пешком, кто ползком. Играют ребята бесплатно — это тоже волонтёры.

Когда я пытаюсь встать в очередь к кассе с пакетом молока в руках, я уже не пугаюсь того, что стоящие в той же очереди граждане с тележками просят меня не смешить их этим моим пакетиком и пройти вперёд для оплаты.

Маленькими детьми здесь занимаются очень серьёзно. И часто — взрослые и на вид вполне успешные мужчины. Рядом с нашим домом находится начальная школа. Гулять, играть на футбольном поле, валяться на траве в парке дети чаще выходят именно с учителями и воспитателями, а не с учительницами и воспитательницами.

Я с пониманием отношусь к тому, что наш building manager, управдом то есть, к грядущему празднику Хэллоуин приобрёл шикарный костюм Бэтмена. Всю предпраздничную неделю он будет ходить не в форменной рубашке и брюках, а в синих рейтузах с красными плавками, если не сказать трусами. А за спиной его будет развеваться длинный голубой плащ. Деньги на костюм выделил общественный совет нашего дома.

Я спокойно воспринимаю такую странность, как отсутствие занавесок в домах американцев.

Жалюзи от солнца — да, а тюль и шторы — как правило, у наших соотечественников. Я не знаю, что это. Мне кажется, что это доверие к миру, что за окнами.

Я сижу на лавочке в вагоне метро до тех пор, пока поезд не остановится, и только тогда начинаю пробираться к выходу. Наше «готовьтесь к выходу заранее» тут почему-то не работает. С сидений поднимаются тогда, когда поезд уже стоит. И никому не приходит в голову спрашивать друг у друга: «Вы выходите на следующей?» Когда первое время я пыталась это делать, на меня смотрели с удивлением, а я переживала, что не успею выйти на своей остановке. Но оказалось, что переживала я напрасно. Все успевают и выйти, и войти. Машинисты внимательно следят за тем, что происходит на платформе и никогда не закроют двери, прежде чем все пассажиры не закончат посадку.

И я уже не удивляюсь тому, что всё это меня давно не удивляет.

Многие знания

Многие знания — не только источник многих печалей. Многие знания, на мой взгляд, — иногда еще и причина головной боли, раздражения и желания знать как можно меньше. Знать и думать — это разные вещи. И для «размышлизмов» знание не всегда полезно. Знание — это готовый продукт, готовый для потребления. Мы, по сравнению с нашими предками, больше знаем, но меньше думаем, в смысле — размышляем. Информированность все чаще подменяет собой ум, а информированные люди и умные люди иногда никак не пересекаются.

Пятая колонна

"...Она сидела за столиком кафе на самом проходе…

Мимо нее пробегали официанты, почти задевая подносами ее растрепанную голову. Она смотрела в свой высокий прозрачный стакан и, казалось, внимательно считала ягоды шиповника, которыми он был наполнен. Чай был горячим, ее сдвинутые пальцы крепко обнимали стеклянные стенки.

Еще немного, и она возьмет свою большую черную сумку, больше похожую на мешок, поднимет шерстяную шапку, упавшую на пол рядом со стулом, и затеряется в плотной толпе людей, которые медленно двигались по бульварному кольцу.

Он коротко выдохнул, как перед рюмкой водки, встал со своего места рядом с окном и подошел к ней.

Она тряхнула головой и, чуть усмехнувшись, взглянула на него. Как будто знала, что он должен был подойти.

Он вовремя понял, что лучше не врать, поэтому сделал то, что хотел. Поднял с пола ее шапку и сказал:

— Я боюсь, что вы сейчас уйдете. Как вас зовут?

Она по-детски съежилась, и волосы ее почти закрыли стакан. Помолчала.

Потом выпрямилась, откинулась на спинку стула и решительно, как будто сжигала за собой мосты, призналась:

— Меня зовут «Пятая колонна». И я зашла сюда погреться. Сейчас я опять пойду к ним, — она кивнула в сторону толпы демонстрантов за окном.

— Господи, вы даже не представляете, какое это счастье! А я — «Белоленточник и Национал-предатель..."

Это не отрывок из романа. Просто случайная фантазия о том, как могло бы выглядеть знакомство весной 2012 г. Придумано было тогда же, в «Шоколаднице» на Гоголевском бульваре в Москве.

Муфточка

Попробовала вспомнить прелесть восьмого зимнего дня после Нового года — из чего эта прелесть состояла.

Стало быть, это когда: на улице морозище (тогда было так), а дома трещат батареи, очень тепло. Узор на окнах. Можно приложить пятачок и сделать «глазок».

Под спиной — две подушки, под тощим задом — диван. На животе — том Джека Лондона.

По телеку идет мультик «Снежная королева». Одно другому не мешает.

Только жаль, что «Белый клык» уже заканчивается, зато впереди еще весь Мартин Иден. Пусть по третьему разу, но каждый раз со скупой слезой пионерки.

Рядом с подушкой на пледе — тарелка. На ней овсяное печенье, кусок пирога с капустой, батончики «Рот-фронт», самодельное пирожное «Картошка» из ванильных сухарей.

Хочется на минутку в туалет, но лень вставать и тащиться через большой коридор нашей коммунальной квартиры. Призрачно мерцает надежда, что, может, оно само рассосется?

Родители на работе, в школу идти не надо.

Младший брат лепит из пластилина батальные сцены из Бородинского сражения. И мне кажется, что это замечательно. Я знаю, что если Русь, то «святая", если война, то «священная», а сама я — председатель совета отряда и член чего-то там еще. Впереди большая и натужная работа мозгов, которая не завершила свой скорбный труд до сих пор.

Но это будет потом.

И только мысль о том, что через два дня каникулы закончатся, пытается отравить жизнь. Я вздыхаю и иду в туалет, потом прибегаю назад и снова запрыгиваю на диван. И опять на животе книжка, на экране маленькая разбойница, прощаясь с Гердой и гордым оленем, пытается скрыть слезы и все-таки забирает муфточку себе. Рядом — тарелка. Я запихиваю в рот пирожное и, подумав, заедаю его пирогом с капустой.

Муфточку, как у Герды, хочу до сих пор. Но уже не из звериной шубки. Согласна только на искусственный мех.

Большая собака

У каждого есть какие-то воспоминания, которые не отпускают и мучают всю жизнь. Что с ними делать, непонятно. Они не уходят, не уплывают, не рассасываются. Они тихо прячутся где-то в дальних закоулках души, но время от времени ярким всполохом режут по глазам, по сердцу и по совести.

У меня таких воспоминаний много. К сожалению. И с этим мне жить до конца отмеренного мне срока.

Вот одно из них — пришло сегодня утром и мучает. И я малодушно пишу в надежде на то, что станет легче.

Это было в Москве, в начале девяностых. Зима, идет слег. Я стою на платформе «Матвеевское», жду электричку. Туда же зачем-то пришла стая бездомных собак, думаю, чтобы спрятаться от снега под крышей навеса платформы. Они, как водится, самые разные: побольше, поменьше, закаленные в боях, хмурые и готовые в любой момент постоять за себя собаки. Среди них выделяется одна. Это здоровенный и ужасно тощий сенбернар. Бока у него висят, шерсть свалялась колтунами. На ушах — приставшие сухие колючки.

Он в этой стае бывалых и не ждущих ничего хорошего от людей собак. Но когда-то он был домашним и, может быть, любимым. Наверное, он еще не привык к тому, что люди терпеть не могут и гоняют такие вот бездомные собачьи стаи.

Он ходит вместе со своими товарищами, но в то же время держится в стороне. Они его приняли, но, вероятно, прав у него меньше, чем у других. Они же всё понимают, понимают, что он имеет свою, отличную от их собственной, историю. И, возможно, им трудно ему простить его прошлое, в котором была миска с едой, собственный мягкий коврик и, главное, — любовь. У них такого никогда не было, и они хорошо знают, что никогда, никогда не будет.

А сенбернар, стоя немножко в стороне от своей новой компании, смотрит на людей. Переводит взгляд с одного на другого, взгляд невероятно грустный и ищущий. Кого он искал? Того, кто его любил, но умер? Или того, кто решил, что такая большая и неудобная собака ему больше не нужна? Или он «потеряшка»?

Потом уже я узна́ю, почему в бездомных стаях, в основном маленькие и средние собаки. Большим выжить труднее, и потому надолго они там не задерживаются. Они умирают.

Наконец, пришла электричка. Она была, естественно, переполнена. Стоя в тамбуре, носом вплотную к стеклу, я смотрела на этого здоровенного, совершенно беспомощного и не понимающего, что же с ним происходит, пса.

Тогда я и сама так ни черта и не поняла: может быть, это был сигнал, который мне посылала, как нынче говорят, Вселенная? И главное, у него был шанс…

Я привела бы его домой, сразу бы покормила, потом посадила бы в ванную и отмыла. И сняла бы все колтуны с его боков и колючки с его длинных ушей.

А потом взяла бы шерстяное одеяло и сделала бы ему теплое гнездо. И поставила бы большую миску с водой и другую — с едой. И поцеловала бы в морду. А он бы отогрелся и понял, что это его новый дом. Потому что собакам без дома плохо, даже тем, кто ко всему привычный и не ждет от людей ничего хорошего.

Но я этого не сделала. И вот теперь пишу, хотя это мне все равно не поможет.

Нью-Йорк, 2023

Татьяна АИСТ, Калифорния

Поэт, прозаик, переводчик, профессор китайской философии и религии. Род. в 1956 г. в Ленинграде. На Западе с 1989 г. Автор книг: "Китайская грамота" (на русском, английском и китайском языках), 1996; "Япония под снегом», 2009 и др.

Лиана АЛАВЕРДОВА, Бруклин.

Поэт, переводчик, драматург. Родилась в Баку. Поэтические сборники: «Рифмы», 1997; «Эмигрантская тетрадь», 2004; «Из Баку в Бруклин», 2007 (на русском и англ.). Публикации в периодических изданиях Америки.

Виталий АМУРСКИЙ, Франция

Поэт, эссеист, критик. Профессиональный журналист. Окончил филфак МОПИ, получил диплом DEA в Сорбонне. Родился в 1944 г. в Москве. На Западе с 1972 г. Автор книг: «Памяти Тишинки», 1991; «Запечатленные голоса», 1998; «СловЛарь», 2006; Сборники стихов: «Tempora mea», 2004; «Серебро ночи», 2005; «Трамвай "А"», 2006; «Земными путями», 2010. Публикации в журналах : «Дети Ра», «Звезда», «Крещатик», «Новый журнал» и др. Лауреат премий журналов:«Футурум aрт» ( Москва ) в номинации «Поэзия» за 2005 год, «Литературный европеец» ( Франкфурт-на-Майне ) за 2009 год.

Владимир БАТШЕВ, Франкфурт-на-Майне

Поэт, сценарист, редактор журналов «Литературный европеец» и «Мосты». Редактор и составитель антологии русских поэтов Германии «Муза Лорелея», 2002. Род. В 1947 г. в Москве. Был одним из организаторов литературного общества СМОГ ( Смелость, Мысль, Образ, Глубина ). Автор романа-документа «Записки тунеядца», 1994; «Подарок твой – жизнь» (Стихи), 2005; «Мой французский дядюшка», 2009; «Река Франкфурт», 2009 и др

Ася ВЕКСЛЕР, Израиль

Поэт. Родилась в Глазове. Выросла в Ленинграде. С 1992 года живёт в Иерусалиме. Член Союза русскоязычных писателей Израиля. Автор книг стихов: «Чистые краски» (1972); «Поле зрения» (1980); «Зеркальная галерея» (1989); «Под знаком Стрельца» (1997); «Ближний Свет» (2005).

Мария ВОЙТИКОВА, Назарет

Поэт. Родилась в 1961 г. в Смоленской области. C 2001 года живёт в Израиле. Член Союза русскоязычных писателей Израиля. Автор двух сборников стихов: "Любовь моя, заступница!" и "Горячие камни".

Дмитрий Бобышев

БОБЫШЕВ, Дмитрий Васильевич, Шампейн, Иллинойс. Поэт, эссеист, мемуарист, переводчик, профессор Иллинойского университета в г. Шампейн-Урбана, США. Родился в Мариуполе в 1936 году, вырос и жил в Ленинграде, участвовал в самиздате. На Западе с 1979 года. Книги стихов: «Зияния» (Париж, 1979), «Звери св. Антония» (Нью-Йорк, 1985, совместно с Михаилом Шемякиным), «Полнота всего» (Санкт-Петербург, 1992), «Русские терцины и другие стихотворения» (Санкт-Петербург, 1992), «Ангелы и Силы» (Нью-Йорк, 1997), «Жар–Куст» (Париж, 2003), «Знакомства слов» (Москва, 2003), «Ода воздухоплаванию» (Москва, 2007). Автор-составитель раздела «Третья волна» в «Словаре поэтов русского зарубежья» (Санкт-Петербург, 1999). Автор литературных воспоминаний «Я здесь (человекотекст)» (Москва, 2003) и «Автопортрет в лицах (человекотекст)» (Москва, 2008). Подборки стихов, статьи и рецензии печатались в эмигрантских и российских журналах.

Лина Вербицкая, США

ВЕРБИЦКАЯ, Лина, Блумфильд, Нью-Джерси. Поэт, прозаик. Эмигрировала в США в 1992 году. Публиковалась в альманахах: «Встречи», «Побережье» (Филадельфия), в периодических изданиях США и Украины.

Ирина Акс

АКС, Ирина, Нью-Йорк. Поэт, журналист. Родилась в 1960 г. в Ленинграде. В США с 2000 г. Автор книг стихов: «В Новом свете», 2006; «Я не умею жить всерьез», 2010. Публикации в журналах и альманахах: «Дети Ра», «Побережье», «45-я параллель», «Галилея», «Слово\Word», в коллективных поэтических сборниках.

Андрей Василевский

Андрей Витальевич ВАСИЛЕВСКИЙ, Москва. Родился в 1955 году в Москве. Окончил Литературный институт имени А. М. Горького в 1985 году (поэтический семинар Евгения Винокурова). С 1976 года работает в журнале "Новый мир", c 1990 года – ответственный секретарь журнала, с марта 1998 года – главный редактор. С 1976 года выступает как литературный критик на страницах самых разных периодических изданий. Наибольшая журналистская активность приходилась на конец 80-х – начало 90-х годов. Печатал стихи в журналах "Новый мир", "Арион", "ШО" (Киев). Автор трех поэтических книг – "Всё равно" (2009), "Еще стихи" (2010), "Плохая физика" (2011). Координатор литературной премии имени Юрия Казакова за лучший рассказ года. Член жюри фантастической премии "Портал" (Киев) и некоторых других литературных премий. С 2002 года ведет семинар поэзии в Литературном институте.

Надежда Банчик

БАНЧИК, Надежда, Сан-Хосе. Поэт, переводчик, журналист. Родилась во Львове в 1959 г. Окончила Львовский полиграфический институт и аспирантуру Российского института книги в Москве. В США с 1996 г. Печатается в зарубежных изданиях.

Филипп Берман

БЕРМАН, Филипп, Филадельфия. Писатель, драматург. Родился в Москве в 1936 г. На Западе с 1981 г. Публикации в журналах: "Континент", "Побережье" "Человек и природа" и др. Участник нескольких антологий на русском и английском языках.

Иван Волосюк

Иван Иванович ВОЛОСЮК, Донецк. Поэт, филолог. Родился в 1983 году в Донецкой области. Окончил Донецкий национальный университет. Публикации в журналах «Побережье» (США), «EDITA», «Крещатик» (Германия), «День и ночь» «Зинзивер», «Дети Ра», «Новая юность», (Россия), в литературных изданиях и периодической печати Украины, Канады, Австралии, Беларуси, Молдовы. Автор сборников стихов «Капли дождя» (2002), «Вторая книга» (2007), «Продолженье земли» (2010), «Помнящие родство» (2011, в соавторстве), «Донецкие строфы» (2011). Член Межрегионального союза писателей Украины.

Джорджина Баркер

Джорджина БАРКЕР родилась и живет в Бристоле, Англии. В 2011 году с отличием окончила Оксфордский университет по специальности «русский и латинский языки». Изучает русскую литературу в магистратуре Бристольского университета. Недавно начала писать стихи на русском языке, который изучала в том числе в Воронеже. Стихи издавались в сборнике "Язык, коммуникация и социальная среда, вып. 8" (Воронеж, 2010).

Лариса Володимерова

ВОЛОДИМЕРОВА, Лариса, Амстердам. Поэт, прозаик, журналист, правозащитник. Родилась в Ленинграде в 1960 году. Филолог, окончила ЛГУ. В 1992 выехала на жительство в государство Израиль. Работала ректором Института литературы, журна-листики и драмы в Иерусалиме. Переехала в Голландию. Автор более десятка книг (стихи, поэмы, повести, романы, пьесы).

Татьяна АИСТ, Калифорния

2011-Аист, Татьяна. Елена Блаватская.

Елена БЛАВАТСКАЯ в переводе Татьяны АИСТ

Язык оригинала: английский

1831-1891

ЕЛЕНА БЛАВАТСКАЯ (англ: Helena Blavatsky), урожденная Ган (нем. von Hahn) – теософ, писательница и путешественница. Философ, оккултист и спиритуалист. Основные сочинения написала по-английски.

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА: Елена Петровна Блаватская – знаменитая создательница мировой теософской доктрины. Ее бабушка, происходившая из старинного аристократического рода Долгоруких (в замужестве – Фадеева), была одной из образованнейших и талантливейших женщин своего века. Она писала картины, владела пятью языками и даже сделала несколько существенных открытий в области геологии и исторической ботаники. Мать Елены Петровны получила известность как одна из первых защитниц женских прав в России. Подписываясь псевдонимом Зинаида Р-ва, она писала романы, обличающие нравы тогдашнего общества и рассказывающие о несчастной судьбе женщин. О ее творчестве высоко отзывался Виссарион Белинский, называя русской Жорж Санд. Незаурядной писательницей была и сестра Елены Петровны, Вера Желиховская, которая всячески способствовала распространению учения своей сестры в России и сделала первые переводы ее работ на русский язык. Блаватская получила в детстве хорошее домашнее образование. Она знала естественные науки и иностранные языки, пробовала сочинять в поэзии и прозе. Когда ей исполнилось 17 лет, она неожиданно вышла замуж за вице-губернатора Еревана, Никифора Васильевича Блаватского – человека, который был на 22 года ее старше. Подлинной причиной этого поступка было желание освободиться из-под контроля близких и получить большую свободу. Когда ей стало понятно, что замужество не помогло достичь желанной цели, она покинула Блаватского и навсегда уехала из России. Начались годы путешествий, она побывала в Греции, Египте, Индии, Непале, Тибете, Бирме, Персии и многих других странах. Блаватская изучала коптские гностические тексты на Кипре, практиковала методы духовного транса с индейскими шаманами в Канаде, записывала рецепты у ацтекских колдунов в Перу и проходила обучение культа Вуду в США. В 1873 г. она поселилась в Нью-Йорке, где в 1875 году основала первое в мире теософское общество. В 1877 году в Нью-Йорке вышла в свет первая книга Блаватской – "Изида без покрывала", принесшая ей всемирную известность. В 1884 году Елена Петровна переехала в Лондон, где вышли основные теософские труды – "Секретная доктрина" (1888), "Ключ к теософии" (1889) и "Голос безмолвия" (1889). Ее поэтические стансы из "Секретной доктрины" и "Голоса безмолвия" поражают как своей философской глубиной, так и высоким словесным мастерством. Хотя яркий свет необычной и во многом авантюрной личности Елены Петровны сохранился во многих городах света, где она побывала, с Филадельфией ее связывает особенно прекрасная и поэтическая легенда. Она поселилась в Филадельфии в 1874 году. В 1875 г. вышла здесь замуж за Михаила Бетанелли и жила в доме 3420 на Сенсом Стрит. Почти незамедлительно после брака оказалось, что у Елены Петровны заражение крови, и ей необходимо ампутировать левую ногу. Блаватская наотрез отказалась от операции и приготовилась умирать. Легенда гласит, что во время медитации к ней пришла белая собака с добрыми красивыми глазами, легла на ее почерневшую от воспаления ногу, и воспаление чудесным образом прошло. В этом доме открылось кафе, которое было названо "Белая собака", где и сегодня можно приобрести книги и портреты Елены Блаватской.

КОСМОГОНИЧЕСКИЕ СТАНСЫ ИЗ «КНИГИ ДЗИАНОВ»

* * *

И вот уже весь мир охвачен

Одним безудержным движеньем.

Быстрый ветер этого движенья

Растет, ветвится, плодоносит в темноте –

И тьма вдруг начинает излучать свеченье.

Из этого свечения исходит

Единственный и одинокий луч,

Который проникает

В глубины Матери-Воды

И зарождает в ее бессмертной девственной утробе

Зародыш смертной жизни на земле.

* * *

В начале были трое – Дитя, Мать и Отец,

Триада Неба, вольная в движеньи.

Над Духом, Тьмой и Светом, Треугольником Свободы,

Квадрат Земли возобладал, создавший

Пространство, Тело, Время и Причину.

Теперь Семь Светочей – Семь Разумов семь раз

Должны возжечься и погаснуть в мире,

Семь Миров

Должны родиться и погибнуть, прежде

Чем Тьма, и Свет, и Дух опять возникнут...

* * *

Светящееся Мировое Яйцо,

Дитя Бесконечного Мрака и Света,

Сгущаясь, росло в мировом океане.

Белоснежные сгустки сверкали алмазно:

Закабаленная жизнь,

Своей бесконечности не понимающая,

Не сирота, но и Мать и Отца своих не признающая,

Приобретала все новые очертанья:

Забыта Мать-Темнота,

Ночь и глубина ее вод подземных

Станут ужасом для новой жизни.

Свет-Отец потеряет яркость,

Ограничен квадратом Земли и плоти.

Дитя, которое сейчас растет,

Растет из Света и из Мрака, но не помнит

О Корне Жизни,

Из которого взошел.

* * *

Скажи мне, кто ты?

Разве ты имя, которое все произносят?

Разве ты только мать,

Сестра или жена,

Кого-нибудь, кто имеет свое имя?

Ведь в капле та же самая вода, что в океане.

Песчинка – тот же самый камень, что гора.

Так же и ты.

Ты – тот же свет бессмертных солнц и лун,

Который ты вселенной называешь.

* * *

Не понять, не вообразить, не ощутить

Мировую Ночь.

Степень и смысл ее Небытия не открыт

Ни теми, кто приходил до людей,

Ни людьми, ни теми, кто после придет.

Когда Тьмы еще даже не было, ибо

Свет был еще не создан чтобы

Тьму отделить от Света,

Когда не было ни Творца,

Ни того, чем Творцу творить,

Когда Небытие,

Казавшееся утром после ночи,

Еще не наступило,

Ночь Мировая уже была,

Которую

Нельзя ни понять, ни почувствовать, ни вспомнить.

* * *

То, что сегодня холод и снег,

Неподвижная смерть Антарктиды,

Цвело, сияло и благоухало

Садом доисторической Гиперборейской расы.

Не имеющие ни костей, ни нервов, ни кожи,

Как цветы, из Вселенной

Напрямую энергию пили.

Сгустки блаженства, воли и мысли

Порхали над миром,

И один день их жизни

Был длиннее вечности у людей...

Все быстрее Земля вращалась,

Плющились и росли фантомы,

Сверкающие сгустки света

Обрастали пылью и весом,

Пока первая нога не ступила

На жесткий камень раскаленной дороги,

Пока первая рука не прикрыла

Глаза от слишком яркого света.

* * *

Из двух непобедимых нитей, чьи цвета

Понять возможно сердцем, но не глазом

Прядется жизнь:

Из выдоха и вздоха,

Сгиба и выпрямленья,

Движения и остановки,

Спуска и подъема.

Не эти нити

Текут из тонких пальцев Ариадны, но

Сама она есть только пестрый шелк, спряденный

Из жизни и желания узнать

О вздохе вслед за выдохом последним.

* * *

Ум есть убийца жизни.

Только ученик

Убьет убийцу

* * *

Ты – то, что изменяет, изменяется и

Наблюдает измененья.

Ты – свет, источник света и предмет,

Который залит этим светом.

И свет есть звук,

И звук есть смысл,

Смысл есть покой,

Покой есть власть

Над переменой света в звук,

В смысл,

В покой,

Во власть

Над переменой

Перемены.

* * *

Тот понял все,

Кто ничего не понимал.

Кого учило

Слово Тишины,

И кто ответил

Мудростью без Смысла.

Перевела с английского Татьяна АИСТ

Татьяна АИСТ, Калифорния

2011-Аист, Татьяна

* * *

Когда мне страшно, я пою,

Как будто я в глухом лесу

Гуляю вечером одна

И только песнь моя слышна,

И громче тем и тем сильней,

Чем лес становится страшней!

* * *

Синева глубока во дворах,

Зреет листьев простой виноград,

Старым деревом пахнет кора,

Сам не помнит себя Петроград.

На высоком его берегу

Всходит лето зеленых дворов,

В них глубокую жизнь берегут,

Словно хлам, что лежит под водой.

Заплетается плющ тишины,

Мох вокруг световых колонн,

Легкой плесенью вымощенный

Небосводец под

Ряской крон.

* * *

В этом чудесно-темном,

Нежно-весеннем граде

Отчетливо вижу тебя.

Сплели с ветвленьем ограды

Чугунный узор тополя

И плод их союза раздался

По небу,

Как сетка кракле, *

Иначе бы как оказался

Сейчас ты на этом стекле?

-----------

* Кракле – вид фарфора.

* * *

О, глухое заросшее время!

Зелена трава мелкотемья,

Виноградом судьбы увитый,

Деревянный собор несобытий.

Как во сне, мы над крышами ходим

И мосты голубые наводим,

Руки в воду Москвы опускаем

И шевелим упавший камень.

* * *

Провижу тебя в каждом миге,

Предчувствую

В каждых словах,

Распахнутой наскоро книге,

Летящих навстречу глазах.

Молюсь, «Вседержитель, ты с нами!»

Рыдаю, смеюсь на бегу.

Сухая кора под руками,

Две тени в намокшем снегу.

* * *

Когда от стыка Невского с каналом,

Как Дант, ты обернешься вдаль,

Тогда возникнет в воздухе сквозная

Протока к небу, а канал,

На том конце – Собор Казанский,

На этом – мостик Итальянский

На миг собой отобразив, пустым впадет

В пустой залив.

* * *

Ведь это всё что от тебя осталось!

«Шлю белую сирень из Царского Села!..»

Ни фотографии, ни крестика, ни станса,

Зачем тогда роскошно так цвела

любовь? И встреча состоялась

зачем? Куда дорога шла?

Туда где пеной белой расплескалась

Сирень по водам

Царского Села.

* * *

Как в лесу темнеет в Петрограде,

Мы, оставив плащи и кашне,

Блуждаем по летней прохладе,

Спокойно, как люди во сне.

Словно косточки, в листьях – жилки,

На траве – теневой батут,

Тела легонькие развилки

К свету сами собой растут!

* * *

Марине Цветаевой

Когда придет моя Елабуга –

Допрос, арест в глухой ночи,

И синеватый ветер Ладоги

Запрет все вены, как ручьи,

Когда ничье живое слово

Не будет живо для меня,

Когда из дней, сочтенных снова,

Я не смогу прожить полдня,

Я припаду, как червь, как листья,

Лицом и телом к той земле,

Где мне дано было родиться,

Где спят давно все люди те,

Которые меня родили,

И я нажрусь кровавых листьев

Рябины той, с того куста

И буду детям вашим сниться,

Пророчествуя – «Русь жива!

Вся жизнь жива!»

* * *

Утки плывут под черные своды –

ближе всех мы к озеру стоим.

Нас почти не задевают ветром годы,

Только стелется тоненький дым

Над живою, над мертвой водою,

Безразличной ко дну, к небесам:

«Вы со мною смешаетесь скоро,

Но я скоро вас снова отдам!»

Ирина Акс

2011-Акс, Ирина

* * *

Кто беспечен, кто осторожен –

всем Фортуна цену завысит.

Верен выбор твой или ложен –

не влияет и не зависит...

Знай: замки не спасут от вора,

ключ – примета смешных традиций,

а дырявый ящик Пандоры

запирать – только зря трудиться.

* * *

Ну да, всё нормально, и возраст – не в счет,

я вроде пока не на том рубеже,

но все мои плюсы – со словом «еще»,

а все недостатки – со словом «уже».

Еще мне семь верст, как и прежде, не крюк,

и ночь мне покуда отраднее дня,

но выросли дети вчерашних подруг,

и все они батей зовут не меня...

Пока не успел растолстеть-облысеть,

покуда не выдуло дурь из башки,

но первых морщин понатянута сеть,

и я уже вряд ли рвану за флажки.

Увы, благородный налет серебра

облез, как с прабабкиных вилок «фраже»...

еще я почти что такой, как вчера,

но завтра, похоже, я буду «уже»...

ЭПИЛОГ

А однажды ранней весною Белый Лебедь вернулся туда,

где покосились курятники на берегу пруда

и пронзительно зеленели крапива и лебеда.

Его не сразу, но вспомнили на родном его птичьем дворе

и старый кот у забора, и старый пес в конуре.

Сестры-утки и братья-селезни отворачивались, ворча:

«Уродец-то наш отъелся на заморских харчах!»

Потом спросили: «Ну что, от тоски по дому зачах?

Ты там одичал изрядно и набрался дурных манер!

А мы тут неплохо устроены, каждый – на свой манер.

Вот мама-утка, к примеру, минувшей зимой была

главным украшением рождественского стола!»

Он взлетел.

Hемного помедлил, над отчим домом паря,

выдохнул полной грудью сладкий воздух родных широт

и успел напоследок услышать: «Смотрите-смотрите! Кря-кря!

Там, высоко в поднебесье –

это что еще

за урод?»

* * *

...а поди ты знай, как всё оно было,

кто чей ученик, кто чей сын...

Да, там были веревки – но не было мыла

и совсем не росло осин.

А кривая судьбы стремится в пределе –

к чему? Но речь не о том...

И что с нами было на самом деле –

тоже вряд ли спросят потом.

А КОРОЛЬ-ТО...

А что в Королевстве? На том же параде

король выступает всё в том же наряде.

Всё, в целом, обычно: ведь долгие годы

костюм короля не выходит из моды.

Успело привыкнуть уже населенье:

любуются в пятом, поди, поколенье

всё тем же костюмом на том же параде...

Сменился король – но менять не пора-де

наряд: в королевстве традиции крепки,

гордятся потомки, как некогда предки –

а впрочем, возможно, уже не гордятся,

но, как ни крути, в бунтари не годятся.

Соседи с советами лезут – а на-ко,

мол, выкуси! Все ж попривыкли, однако,

и всем надоела костюмная тема:

ну да, ну обычай, такая система...

Лишь умные мальчики, праздничным строем

идущие вместе в колонне по трое

скандируют хором, и слышится где-то:

«Король-то – одетый! Король-то – одетый!»

Лиана АЛАВЕРДОВА, Бруклин.

2011-Алавердова, Лиана

СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МОЕГО ДЯДИ СОЛОМОНА

«О Господи!.. и это пережить...

И сердце на клочки не разорвалось...»

Ф.Тютчев

Как рада, что тебя я повидала

по бытовому поводу, поскольку

нет времени на званые обеды –

и я зашла в июльскую жару.

Мы говорили о литературе,

и ты, поклонник золотого века,

сказал, что век серебряный не ценишь.

О дочери твоей зашла беседа,

о внуках... Я письмо переводила

с английского на русский, а часы

торжественно обозначали время

знакомым звоном. Слушать скрипача

меня ты звал остаться. «К сожаленью,

бежать мне надо». Не до Перельмана!

Как рада, что тебя я повидала

в последний раз...

В день траурный, в день разрушенья храма,

в треклятый день для каждого еврея,

царапающий сердце нам осколком

погромной ночи, кончиком пера

писавшего указ невероятный

кичливого испанца Фердинанда,

когда Ерушалаим был распахан

и Англию покинул иудей,

в тот день, когда положено поститься

и горевать, к воде не прикасаясь,

мой дядя-атеист пошел на берег.

Тогда-то Ангел Смерти рассердился.

Он глянул взором гибельным так близко

распахнутых невыносимых глаз,

что сердце страхом пониманья сжалось

и замерло...

28 июля 2004 г.

* * *

C. Д.

Смятенная душа, трагическая доля,

твои загадки больно и некому решать.

В саду, где птичий свист корит меня невольно,

я в думах о тебе опять, опять, опять...

Мы в бруклинском саду, как два листа, кружили.

Твой длинный монолог сводил меня с ума.

Дурманило и жгло июльское ярило,

но холодит ноябрь: идет-грядет зима.

Смятенная душа в ореховой скорлупке

дюймовочкой плывет. Далекий, странный путь!

А я на берегу с тобой прощаюсь, хрупкой.

Кольчуга правоты мне сдавливает грудь.

Белочка по листьям прошуршала.

В сердце царапается жалость.

То отдыхая, то наступая

Нечто во мне трудится, не уставая.

Иногда, как будто и не бывало –

вымерло, корова языком слизала.

Иногда же в виски стучится громко

голосом плачущего ребенка.

Это загадочное нечто,

которое, хочется верить, вечно…

растерялась ты растерялась

девочка моя какая жалость

тебе бы мир познавать порхая

а ты вот растерялась смешная такая

у тебя челка словно у пони

прохладны узкие твои ладони

волосы у тебя в мелких колечках

девочка моя мое сердечко

муж твой никак не постигнет нечуткий

что ты за птица но точно не утка

ни яиц ни пуха не поживиться

возможно колибри мелкая птица

ты не выносишь рутины и быта

и к большому счастью не знакома с артритом

без устали могла бы летать и кружиться

птица колибри мелкая птица

но тебя отгоняют зачем ты не знаешь

вот ты и растерялась смешная

не вписаны ни в какие реестры

грустная виолончель без оркестра

ни туда ни сюда с боку припеку

девочка моя как одиноко

5 октября 2006

* * *

О невыразимом и невыносимом

не пишут насильно.

И только когда – переполнено блюдце –

слова изольются,

тогда лишь за кисти берется художник,

презрев невозможность

творенье создать, адекватное чувствам.

Отсюда – искусство.

30-31 декабря 2005г.

* * *

Осенняя роза

дрожит на кусте.

Мерзнет, бедняжка...

* * *

Телефонная трубка лежит на боку,

как раненая в живот.

Холодными пальцами тронуло плечо

одиночество.

* * *

Шершавые руки,

дежурные фразы,

невзрачность знакомства.

А в сердце – ни стука,

и глухо – ни разу

не булькнет в колодце.

Как было предвидеть

в блаженном покое

в полуденной гамме,

что скоро начнется такое, такое,

короче – цунами.

Февраль 2006

* * *

С болью, с кровью отрываю

Дружб искусственных присоски:

От участья лицемеров

Избавляются непросто.

Любопытство принимала

За сочувствие к себе я.

Но теперь я цену знаю

Их словам: мели – Емеля.

И, слезами заполняя

Трещины в былых пристрастьях,

Дружб я новых опасаюсь,

Как возможного несчастья.

* * *

Илья-пророк, Илья-пророк,

а ну переступи порог,

в пасхальный день приди!

Поведай нам, Илья-пророк,

что ждет нас впереди.

Молчит тяжелое вино,

достоинство храня.

Относит ветер на Восток

Молитву для тебя...

2011-Дон Аминадо

Дон Аминадо

ОТ ПУБЛИКАТОРА: Аминад Петрович Шполянский, хорошо известный русской эмигрантской публике как Дон Аминадо, родился 25 апреля 1888 в Киеве, а закончил свои дни в Париже 14 ноября 1957 года.

Михаил Булгаков дал его имя одному из персонажей «Белой гвардии».

Не было популярнее поэта в русской эмиграции в 20-30-е годы. А почему? А потому что Дон Аминадо писал стихотворные фельетоны в парижской газете «Последние новости». Но мало того, он был бытописателем эмигрантской жизни. И делал это отлично. Не зря его стихи ценили коллеги по поэтическому цеху – Бунин, Цветаева, Гиппиус.

Это один из моих любимых поэтов, поэтому не удивляйтесь, что я привожу не одно, а пять его стихотворения. Мог бы и больше, но объем сборника не позволяет.

Он придумал и новый жанр литературы – афоризмы, написал целую книжку блестящих – не в укор нынешним авторам – афоризмов, поразительных сгустков мысли и духа. Вчитайтесь в его строки – здесь масса афористических строк! А стихи, разве не современны?

Настоящие поэты всегда – пророки. Господь диктует с небес, и рука поэта водит по бумаге, выбрасывая на нее то, что поэт, может быть, и не хотел сказать сегодня, а берег для будущих поколений своих читателей.

И проблема, которую поэт называет просто: «И некто, не родившийся, родится, серебряными шпорами звеня», не про сегодняшнюю разве Россию это?

Владимир БАТШЕВ, Германия

АMO — AMARE

Довольно описывать северный снег

И петь петербургскую вьюгу...

Пора возвратиться к источнику нег,

К навеки блаженному югу.

Там первая молодость буйно прошла,

Звеня, как цыганка запястьем.

И первые слезы любовь пролила

Над быстро изведанным счастьем.

Кипит, не смолкая, работа в порту.

Скрипят корабельные цепи.

Безумные ласточки, взяв высоту,

Летят в молдаванские степи.

Играет шарманка. Цыганка поет,

Очей расточая сиянье.

А город лиловый сиренью цветет,

Как в первые дни мирозданья.

Забыть ли весну голубую твою,

Бегущие к морю ступени,

И Дюка, который поставил скамью

Под куст этой самой сирени?..

Забыть ли счастливейших дней ореол,

Когда мы спрягали в угаре

Единственный в мире латинский глагол

– Amare, amare, amare?!

И боги нам сами сплетали венец,

И звезды светили нам ярко,

И пел о любви итальянский певец,

Которого звали Самарко.

...Приходит волна, и уходит волна.

А сердце все медленней бьется.

И чует, и знает, что эта весна

Уже никогда не вернется.

Что ветер, который пришел из пустынь,

Сердца приучая к смиренью,

Не только развеял сирень и латынь,

Но молодость вместе с сиренью.

* * *

Убого жили.

Сказать не смели.

Не тех любили,

Кого хотели.

Не те глаголы

Не так спрягали.

И сном тяжелым

Свой век проспали...

А мир был полон

Чудес-загадок!

Слезою солон,

Любовью сладок,

В словах и звуках

Высок и ясен,

И в самых муках

Своих прекрасен.

А мы за призрак

Хватались каждый,

Справляли тризны,

Томились жаждой.

Боялись прозы,

В стихах мечтали...

А сами – розы

Ногой топтали.

И вот расплата

За жизни наши... –

В огне заката,

Из смертной чаши,

В смятении, в розни,

С вином причастья,

Мы пьем свой поздний

Напиток счастья.

ЗАСТИГНУТОЕ НОЧЬЮ

Я поздно встал. И на дороге

Застигнут ночью Рима был.

Ф. Тютчев

Живем. Скрипим. И медленно седеем.

Плетемся переулками Passy

И скоро совершенно обалдеем

От способов спасения Руси.

Вокруг шумит Париж неугомонный,

Творящий, созидающий, живой.

И с башни, кружевной и вознесенной,

Следит за умирающей Москвой.

Он вспоминает молодость шальную,

Веселую работу гильотин

И жизнь свою, не эту, а иную,

Которую прославил Ламартин.

О, зрелость достигается веками!

История есть мельница богов.

Они неторопливыми руками

Берут из драгоценных закромов.

Покорствуя величественной воле,

Раскиданные зернышки Руси,

Мы очередь получим в перемоле,

Дотоле обретаяся в Passy.

И некто, не родившийся, родится.

Серебряными шпорами звеня,

Он сядет на коня — и насладится:

Покорностью народа и коня.

Проскачут адъютанты и курьеры.

И лихо заиграют трубачи.

Румяные такие кавалеры.

Веселые такие усачи.

Досадно будет сложенным в могиле,

Ах, скучно будет зернышкам Руси...

Зачем же мы на диспуты ходили

И чахли в переулочках Passy.

1917

Какой звезды сиял нам свет?

На утре дней, в истоках лет,

Больших дорог минуя стык,

Куда нас мчал лихой ямщик?..

Одним черед. Другим черед.

За взводом взвод. И – взвод, вперед!

Теплушек смрад. Махорки дым.

Черед одним. Черед другим.

Один курган. Другой курган.

А в мире ночь. Седой туман.

Протяжный вой. Курганов цепь.

Метель. Пурга. Татары. Степь.

БЕЗ ЗАГЛАВИЯ

Был ход вещей уже разгадан.

Народ молчал и предвкушал.

Великий вождь дышал на ладан,

Хотя и медленно дышал.

Но власть идей была упряма

И понимал уже народ,

Что ладан вместо фимиама

Есть несомненно шаг вперед.

Публикация Владимира БАТШЕВА

Виталий АМУРСКИЙ, Франция

2011-Амурский, Виталий

* * *

Предотъездная суета, с дорожной снедью лоток,

У вагона безликая проводница...

Отправляясь в прожитое, не забудь носовой платок, –

Говорил себе, – пригодится.

Мне хотелось его увидеть, да,

Чтобы память живой водой окропило,

Хотя знал – утекла та вода

И пути назад заросли крапивой.

Только душу крапива не жжет,

Остальное – к чертям собачьим!

У меня с моим прошлым не счеты, но счет

Был единственный, что давно оплачен.

Ни листу письма, ни блокноту – пером,

Только шепотом уходящим теням: не вините меня!

И покачивался за окном перрон,

Как пластинка виниловая...

* * *

Будто тайные помыслы,

Словарем не соря,

Строк чернильные полосы

Прочертила заря.

Веки малость припухшие

Сном под утро свело,

А октябрь, как при Пушкине,

До и после него.

БЛИКИ

Владимиру Сычeву

Дорога / жизнь. Изгибы и углы,

И угли глаз, мерцающих картинно,

Лишь тени, что под ними пролегли

Отметили бессрочность карантина –

Того, где пребывали мы с тобой

( Мысль эта – перед снимками – случайна ).

Пыль прошлых лет. А где ж теперь та боль,

Что обострялась лунными ночами?

Ответит кто? Но нужен ли ответ,

Когда давно остались за плечами

Та девушка с веслом и тот атлет,

Что нас в имперских здравницах встречали.

Минувшее, ты – сгусток странных чувств

Не знающего разуму предела:

Вот улица, где я куда-то мчусь,

А вот мечусь в жару, не чуя тела.

А вот какой-то загородный дом,

Где за окном поскрипывают ели,

И Пушкина брокгаузовский том

Раскрыт на встрече Моцарта с Сальери.

Дрожит души вольфрамовая нить,

Не ослепляя – только вполнакала,

И мальчик хочет вечность пригубить

Из ядом оскорбленного бокала.

Вещей и лиц расплывчатая смесь,

Условностей смещенные значенья,

Как тяжести, теряющие вес

С вопросом: нет, не – кто я? А – зачем я?

Зачем словарь мой прошлое прожгло

С ненужными уже давно вещами,

Охоту не любя, охотничьим рожком

Зачем я так охотно восхищаюсь?

Зачем я появился где-то там,

И тут за мной, подчас невыносимы,

Бредут вдали, как тени, по пятам

Отечества озябшие осины?

* * *

С теннисных кортов сухие удары мячей

И шпалеры цветов Люксембургского парка

И как в детстве

Нездешнем

В чернилах счастливые пальцы

А значит – не умерли

Боги

ВТОРОЕ ДЫХАНИЕ

С дождем и снегом у порога,

Ноябрь плетется тенью нищей,

А ты дыхания второго

В себе, как птица пищу, ищешь.

Оно тебе необходимо,

Как ночью женские ладони,

Когда такая холодина

За окнами и даже в доме.

Но ни дыханья, ни ладоней –

Мир чужд, как лермонтовский Терек,

Где не помочь тому, кто тонет,

И круг спасательный утерян.

* * *

Лёше Даену, на прощание

Ветрового стекла Фудзиямы

Все улитки дождинок

Вверх ползущие тихо

Сегодня

Твои

22 ноября 2010

ГАММЫ ПРИ МИНУСЕ ПО ЦЕЛЬСИЮ

Еще одна зима и дров горящих треск,

И мы себе вопросы задаем:

Что снега твоего мне тусклый блеск?

Что в имени... нет, – в инее тебе моем?

Немой зимой

Мой

Иней

Иной.

ЗИМНИЕ ГЛАГОЛЫ

Снежит, морозит, холодит...

Люблю вас, зимние глаголы!

Пускай при вас деревья голы,

Мне вами память молодит.

НЕДЕЛИМОЕ

Два фрагмента из поэмы-коллажа

Кронштадтская плясовая

Яблочко на льду кронштадском,

Эх!

Ты куда, товарищ в штатском,

Нынче смена вех!

По-балтийски, по-матросски,

Не вводи, товарищ Троцкий,

Душу в грех!

И тебе ли флотской честью

Нас пенять,

Царской пробы Тухачевский,

Твою мать!

Морячка бушлата лацкан

От беды не сбережет,

Пулей-дурою обласкан

Рухнет он на бережок.

Кто там левый или правый –

Тот замерз, и тот продрог.

Над Кронштадтом звезды – раны,

Звезды – яблоки, браток!

1939-й

«Дни Турбиных» и новый «Маскарад»...

Поют о счастье города и села,

Но снег уже набросил маскхалат

На финский лес, на море и озера.

Умов стабильность и стабильность цен

Кремлевский горец цепким взглядом сверит.

С Булгаковым – вопрос, но на прицел

Взят Мейерхольд и... Маннергейма берег.

Скользнет над картой польскою рукав,

Короче станет август на неделю,

И по-привычке выйдет черт, лукав,

Как дым из трубки цифрой тридцать девять.

Надежда Банчик

2011-Банчик, Надежда

СТАТУС БЕЖЕНЦА

Статус беженца – вечный.

Возраст – тысячи лет.

Путь сквозь мир бесконечный.

Нам – нигде места нет.

Перелетные птицы,

Всё глядим с высоты

На чужие границы,

На чужие мосты,

А под нами – планета

Разноцветным ковром...

Пятна красные – где-то

То ль война, то ль погром,

То ль чужая победа,

То ль чужая беда...

Нас попутные ветры

Унесут от суда,

Что на Землю взирать-то –

В небе наше гнездо!

...Выстрел грянул внезапно.

Снизу, из-за кустов.

1987

ЧЕЧЕНЦАМ

БЕЖЕНКЕ

Не побеждена в бою неравном,

Только дом разбит, и жертв не счесть...

Лишена судьбы, свободы, правды,

права на достоинство и честь.

Муж и дети – где-то в черных ямах,

Ты – в засохших комьях грязной лжи,

Всё бредешь, поглубже гордость спрятав,

из последних сил спасая жизнь.

Но везде твои старанья лишни,

Прокаженная! Последний стон

Твой услышит разве что Всевышний,

Только не поможет даже он...

О сестра-чеченка, дай мне руку!

Я надену желтую звезду,

сквозь твою безвыходную муку

Я с тобою вместе побреду!

Мы присядем на пустом вокзале.

Ночью, когда всех укроет сном,

ты поведаешь мне о Джохаре,

О семье, о городе родном,

Превращенном в пепел и в преданья...

Но предательски придет рассвет,

Снова бесконечные скитанья,

Нам нигде с тобою места нет...

ТЕМ, КТО ЕЩЕ ВЫЖИВЕТ

Не соблазняйтесь обманчивой легкостью мщенья,

Даже когда вас ведут в беспросветную тьму!

Каждый ответит пред Богом в момент всепрощенья,

Каждый найдет оправданье греху своему.

Тяготы жизни затянут коростой вам раны,

Братские ямы и память асфальтом зальют,

Желтым пунктиром – и горе, и радость на равных –

Тысячи окон сигнал мирной жизни пошлют,

Утро займется, и солнце зальет новый город

Розовым светом мечты, неизбывной, как кровь...

Эй, под асфальтом! Кричите! Услышат вас горы

И разнесут по мирам безымянную боль...

2011-Банчик, Надежда

СИЛУЭТЫ, ОБРАМЛЕННЫЕ ОБЩЕЙ СУДЬБОЙ

Виталий Амурский. Тень маятника и другие тени: Свидетельства к истории русской жизни конца ХХ-начала ХХI века. – Санкт-Петербург: Издательство Ивана Лимбаха, 2011. – 616 с.

Сборник интервью, бесед, очерков Виталия Амурского, посвященных писателям позднесоветской и постсоветской России, – панорама литературных силуэтов. Виталий Амурский родился в Москве в 1944, печататься начал в 1960-е. Эмигрировав в 1973 во Францию, защитил диплом университета Сорбонны. Книга возникла, в значительной мере, как результат работы ее автора, жителя Парижа, в русской редакции Международного французского радио с 1984-го по 2010-й год, где он вeл еженедельную программу «Литературный перекресток», и в русской эмигрантской периодике. Из, казалось бы, случайной последовательности бесед и встреч (они проводились в моменты приезда русских писателей в Париж) сложилась целостная книга. Летопись? Коллективные размышления над российскими проблемами описываемого времени и вечными проблемами бытия человеческого? Галерея личностей? – Всё вместе.

Уже в самом оглавлении явлена панорама (вид сверху) галереи поэтов и писателей, составивших в совокупности культурное явление мирового уровня – русскую литературу второй половины ХХ века. Возвышаются вехи-имена: Иосиф Бродский, Андрей Битов, Евгений Рейн, Лев Лосев, Андрей Вознесенский, Юрий Рытхэу, Булат Окуджава, Людмила Улицкая, Михаил Веллер, Анатолий Приставкин, Фридрих Горенштейн, Владимир Максимов, Наталья Горбаневская... Вокруг вех – литературные критики, литературоведы, эссеисты: Шарль Добжинский, Виктор Лупан, Бенгт Янгфельдт, Жорж Нива, Манук Жажоян... Нет четких границ между «метрополией» и «эмиграцией», расплывчаты грани между национальным происхождением и культурным багажом, ибо всех объединяет отечество писателя – русский язык и судьба русской литературы, производная судьбы России как культурного и социального явления, не совпадающего с ее границами, не раз менявшимися в течение истории. Между именами-вехами сверху явственно видится Дорога – здесь она ведет от Вехи-камертона – Бродского («Тень маятника») – через разнообразие вех-личностей, вех-писательских явлений, стилей, мировоззрений («Каждый пишет, как он слышит») – вниз, в ад советско-российских страданий, чудовищных социально-культурных экспериментов («Оглядываясь на сфинкса» и «Чаша терпения») и – обратно вверх – обогащенным опытом писательского преодоления этих бед («Чаша терпения» – «Летучий профиль Пушкина»). Каждая беседа предваряется краткой характеристикой собеседника – не сухой справкой, а нарисованным несколькими главными «штрихами» портретом, представляющим читателю особенности характера и главные вехи жизненного пути писателя, с которым затем проходит беседа.

Иосиф Бродский обозначен камертоном литературного явления всей второй половины века. Вольно или невольно, с его творчеством сверялись и с его личностью соприкасались все крупные писатели. Его имя открывает скорбный маршрут, пройденный писательскими судьбами через российскую Голгофу. Весь первый раздел посвящен Бродскому, его личности, творчеству и культурному следу. Вместе с тем, в нем и через призму его судьбы завязываются основные узлы страданий, проблем, идей, стилей обозначенной эпохи. Заключение и преодоление положения жертвы – выход в целостный и безграничный мир (в физическом смысле – эмиграция на Запад; в философско-творческом – встреча советского опыта с мировым, в частности, западным) – трудное строительство культурных мостов для встречи российского с мировым... Всё это «завязано» в творчестве Бродского и показано Амурским через призму противоречивой личности великого поэта. На творческом уровне становится понятным, в частности, по жизненным меркам, неблагодарное отношение к людям, поддержавшим его на приснопамятном судилище и, по сути, подготовившим его мировую славу: «Я не жертва! Я в Питере жил точно так же, как в Нью-Йорке, я так же писал»,– приводит Амурский слова поэта, сказанные в беседе с литературным критиком Виктором Лупаном (с. 52). А слова Бродского в беседе с автором книги можно считать ключом к пониманию особенностей русского литературного процесса означенной эпохи, которую Бродский определяет как множественность образцов-идеалов человеческого бытия.

«В России произошла довольно фантастическая вещь в ХХ веке: русская литература дала народу... (многоточие в оригинале – Н.Б.) ну, примерно десять равновеликих фигур, выбрать из которых одну-единственную совершенно невозможно. То есть все эти десять, скажем – шесть, скажем – четыре – являются, на мой взгляд, метафорами индивидуального пути человечества в этом мире.

Что такое вообще поэт в жизни общества, где авторитет Церкви, государства, философии и т.д. чрезвычайно низок, если вообще существует? Если поэзия и не играет роль Церкви, то поэт – крупный поэт – как бы совмещает или замещает в обществе святого, в некотором роде. То есть он – некий духовно-культурный, какой угодно, даже, возможно, в социальном смысле – образец.

В России возникла ситуация, когда вам даны четыре, пять, шесть, десять возможных идиом существования. На этих высотах иерархии не существует» (с. 26). Спорно, правда, исключительно ли это русское явление; мне представляется, что ни в одной литературе, и прежде всего западной, нет «одной-единственной» фигуры и тем более «идиомы существования»; более того, само понятие плюралистического общества пришло в Россию с Запада в противовес обществу тоталитарному, в котором-то как раз и насаждалась одна единственно верная «идиома существования». Более того, Бродский не называет эти идиомы, оставляя читателю (точнее, слушателю радиобеседы с Амурским, датированной «октябрь 1988 – ноябрь 1989», т.е. время бурных горбачевских перемен) догадываться из подтекста, что речь идет о системе не только литературно-эстетических (беседа разворачивается вокруг поэта Серебряного века М. Кузмина и отношения Бродского к нему), но и, по-видимому, морально-этических ценностей, которая в российское общество внедрялась в значительной мере через литературу. Поэтому бесспорной представляется высказанная здесь мысль Бродского о том, что писатель в России до некоторой степени «замещает святого», т.е. литература задает моральные идеалы, и они естественным образом являются множественными – настолько, насколько уникальны личности писателей и неповторимо их творчество, – как ни старался тоталитаризм свести общественные идеалы к одной-единственной системе. И в этом смысле крупная советская литература пассивно противостояла тоталитаризму и воспитывала общество в ценностях, весьма близких к общечеловеческим.

Эти множественные идеалы или, по Бродскому, идиомы существования, развиты, хоть прямо не называются, в последующих главах книги-сборника. Противостояние тоталитарному подавлению личности – и самоценность свободы, в частности, литературной: представленные в книге писатели составляют многообразную галерею характеров, почерков, тематики и стилей (целый раздел озаглавлен окуджавским «Каждый пишет, как он слышит», но этим же афоризмом можно было бы озаглавить всю книгу)...

Чуткость к униженным и оскорбленным – в противовес шовинистической гордыне центральной власти – еще одна непреходящая для крупных русских писателей, вошедших в книгу, ценность. В этом плане интересны две беседы с Анатолием Приставкиным, автором повести о преступлении против чеченского народа во времена Сталина («Ночевала тучка золотая...») – о настоящем времени («Чеченская боль – боль русская», январь 1994, с. 297-310), размышления о противостоянии интеллигенции советскому антисемитизму – беседа с Владимиром. Уфляндом, который вспоминает вечер в ленинградском Доме литераторов, проходивший 30 января 1968 года: «выступали Иосиф Бродский, Яша Гордин, Валера Попов, Татьяна Галушко, Глеб Горбовский, Сергей Довлатов […] Всё это обернулось печально. Заместитель директора Дома литераторов получил наказание по партийной линии, был снят с работы. Всех, кто участвовал в вечере, обвинили в ‘сионистском шабаше’. Я понял – никаких шансов войти в контакт с официальной литературой у меня не может быть» (с. 78; беседа Уфлянда с Амурским происходила в июне 1989 года). Тема-идея ответственности писателя за межнациональные отношения – в беседе с Андреем Битовым о его романе «Ожидание обезьян»: «Я – герой – еду в компании биологов, которые занимаются обезьянами. Наш путь – к месту, где они живут на воле […] В нашей компании есть люди разных национальностей: армянин, грузин, абхазы, евреи. Какое-то время они заняты гостем, говорят про обезьян, но затем переходят на тему важных для себя дел. В конце времен застоя это могло показаться еще юмористическим – о национальных традициях, кто на кого повлиял, кто кого захватил, кто кого подавил. Так что в этой дискуссии мною была увидена модель, которая должна была заработать в будущем. Но когда она стала работать – это иное! Случились события в Армении, затем в Грузии. Оказалось,что сейчас целый ряд вещей так легко не проговоришь» (с. 125; беседа датируется апрелем 1989). Многонациональность русской литературы выражена и в подборе писателей: кроме уже ставших привычными крупнейших писателей, носящих еврейские имена (в том числе Бродский, хотя он принял католичество), – Геннадий Айги, Юрий Рытхэу, Генрих Сапгир, представляющие народы русского Севера; Наталия Горбаневская, внесшая в литературу «польскую кровь», и другие культуры.

Портреты в «галерее», особенно в первом разделе, расположены как бы по концентрическим кругам: Бродский, вокруг него – так называемый «питерский круг» (Евгений Рейн, Владимир Уфлянд, Андрей Битов), далее – «московский круг» (Андрей Вознесенский, Булат Окуджава, Генрих Сапгир и другие), плавно переходящий в круг, охватывающий российскую глубинку и Кавказ и открывающийся в бесконечный мир. Перекличкой метрополии и заграницы – беседы с французскими русскими и русскими французами, с другими заграничными гостями. Всё в совокупности и составляет многоголосие, многообразие в рамках одного языка – русского, не только лингвистически, но и культурно-мировоззренчески. Судьба России в ХХ веке (не только во второй половине, но в роковом столетии) – контрапункт, хотя на первом плане – трагедии именно второй половины века: гонения на диссидентов, психушки, брежневские лагеря, изгнанническая эмиграция... Но они пережиты и представлены через призму ГУЛАГа, Солженицына, российской Голгофы. И в чисто бытовом плане, и в бытийно-философском диссиденты второй половины века – родом из 1937-го.

Характерна в этом смысле беседа с дочерью Александра Галича, Аленой Архангельской:

«...настороженность [Галича к советскому режиму] росла по мере того, как он узнавал о трагических судьбах Мандельштама, Хармса, Цветаевой и других. Вместе с этим он, очевидно, накапливал и собственный опыт, ведущий к разрыву с системой лжи и насилия. Тут, несомненно, сыграл роль арест в 1937 году его двоюродного брата Виктора, который пропал затем более чем на двадцать лет. Боль за брата, за то, что творится в стране, была осознанной. Затем он еще лучше понял многое, когда познакомился с Варламом Шаламовым, Борисом Чичибабиным» (с. 354).

У писателей-эмигрантов российский трагический опыт нередко увиден извне российских границ. Это, по мнению многих писателей, – обогащает российский опыт западным. Вот, к примеру, беседа с Игорем Шестковым, русским писателем, живущим в Берлине: «О России трудно писать, находясь в ее внутренностях – там дуют ветры смерти. Там – гулаги, голодоморы, тройки, севера, доносчики, хулиганы... А теперь еще и бандиты, разборки, откаты... Там – портреты на улицах. Там – лишь бы не задохнуться в имперской вони [...] Русский писатель, живущий в России, – это или мученик, или "зоологический патриот". Или деревенский пьяница. Русский писатель за границей может спокойно думать и вспоминать. Ему не обязательно примыкать к стае, ластиться к властителям или становиться изгоем. Он сам по себе. У него есть возможность привнести в свой образный строй западную ясность и зрелость, обрести стереоскопическое зрение» (с. 506).

Завершается всё «путешествие» Виталия Амурского возвращением к вечному камертону русской литературы – «летучему профилю Пушкина», как озаглавлен последний раздел книги. Отголоски Пушкина, его наследие в русской поэзии и взгляд на Пушкина из Парижа как бы подводят итог русской литературы двух ушедших столетий и проводят прямую линию от Пушкина – к Бродскому, Солженицыну и другим современникам. Эта линия воплощена в беседе с известным литературоведом Ефимом Эткиндом. «В его биографии были и война, и преподавательская работа, и диссидентство, заключавшееся в моральной поддержке Иосифа Бродского, Александра Солженицына, в выступлениях с осуждением преследований инакомыслия советскими властями. Как следствие – исключение из Союза писателей, лишение научных званий, вынужденная эмиграция на Запад» (с.567). Беседа посвящена Пушкину и французской культуре. Эта же тема продолжается в беседе с Дмитрием Сеземаном и далее – с Андре Марковичем, переводчиками Пушкина на французский.

В этом разделе подводятся к логическому окончанию основные сюжетные линии, завязанные в первых разделах: судьба русской литературы и ее выход в мир – в данном случае, на примере Франции. Перевод в литературном и культурном смыслах, восприятие Пушкина французской культурой – и нить от Пушкина к русской литературе ХХ века – подводят итог той самой дороге, через ГУЛАГ к Небесам, к познанию высших, непреходящих ценностей бытия.

Эту мысль, высказанную Сеземаном, можно считать ключом (или, по меньшей мере, одним из главных ключей – помним про множественность образцов!) ко всей русской литературе, в ее наивысших проявлениях: «Не сразу, а со временем, когда мы Пушкина начинаем знать не только по хрестоматиям, начинаем понимать, что мир, его окружающий, с комплексом отношений, чувств, – был для него сырьем для выражения чего-то высшего, внесения гармонии в хаос, как говорил Александр Блок» (с.577).

Закончился мандельштамовский «век-волкодав», ознаменовавшийся невиданным в истории провальным экспериментом – попыткой построить коммунистическое общество путем неимоверных масштабов насилия над сотнями миллионов душ и судеб. Россия, с ее высочайшими взлетами в литературе и культуре, играла главную роль... Но эти же взлеты творческих умов помогли российскому народу вырваться из тоталитаризма. К сожалению, то, что пришло на смену, тоже чревато новым дантовским кругом ада. Более того, пока не видно на российском горизонте имен, которые можно было бы поставить вровень с вершинами прошлого столетия. Но вся история русской литературы дает надежду на писательский гений нового поколения.

Надежда БАНЧИК, Сан-Хосе

Джорджина Баркер

2011-Баркер, Джорджина

СОН. А.А.А.

Она подняла на меня глаза.

Не толстой, усталой, настрадавшейся

старухой, – почему она мне снилась

такой, а не в том, более знакомом

виде, по-королевски гордой красавицей, –

я не знаю, может быть, такой она

была ближе к моим временам,

более ведаемой – отпали

тяжелые годы, с первого ее

изменчиво темно-морскоглазого

взгляда из-под тяжелых век, навстречу

моему пугливому, нерешительному

зелено-сероглазому взгляду.

В стихах

я слышала ее беззвучные слова,

за бесконечное мгновение, пока

глаза к глазам, сердце к сердцу,

мы были прикованы друг к другу:

"Вы выдумали меня. Такой на свете

уже нет, быть не могло, не было."

Я чуть кивнула, не увидев

с ее стороны ожидаемого

пренебрежения к себе, и потом, для меня

одной, – чуть видное шевеление губ

выразилось на лице, смягчая

его прямые, суровые черты –

острые скулы, незавитую челку,

как зубчатая стена, поперек лба,

зоркий, всеведающий орлиный взор,

гордо протыкающий меня насквозь,

горбатый, столько повидавший, орлиный нос,

согнувшийся, чтобы не сломаться,

поклонившийся, чтобы не покориться,

под тяжестью, произволом быта.

Тогда я поняла, что я к ней пришла

как домой.

Ее улыбка раскрепостила мой голос,

светлый шар открылся, обнимал нас с ней:

я осмелела; бесстишные дни закончились,

с этого момента появились мысли и слова.

"Позвольте мне, хоть мимолетно, быть

Вашей тенью, отблеском, сестрой в зеркале,

и, пожалуйста, будьте Вы частью меня,

моим эхом, голосом моей сороки,

блестящим ворованным сокровищем,

музой моих стихов".

Не отводя до боли взыскательный взгляд,

сказала она: "Вам выбирать свой путь.

На нем Вы вольны; не мне Вас учить".

Но всё-таки она! – Она со мной,

и творчество возможно, хотя только

во сне.

Моя ночная встреча, – в сиянии сна,

у сновидного поэта

вспыхивала в глазах идея –

должна кем-то, кем-нибудь быть воспета.

"А это Вы можете описать?"

Я трепетала. "Попытаюсь".

Она твердила. "Можете".

Я творила. "Могу".

Выбранный, прямой путь увел ее вдаль,

неведомо куда,

от сна во мне остались

образ,

слова,

голос.

Она.

Анна.

A.A.A., чьи стихи были вторыми

(после пушкинских), которые я читала по-русски,

спасибо Вам!

Владимир БАТШЕВ, Франкфурт-на-Майне

2011-Батшев

Владимир Батшев

ПАМЯТЬ

Поэма

И девочка в платьице синем

прижмется к плечу моему.

А.Галич

За эту вот площадь жилую…

Н.Асеев

Куда понесла меня память,

над ней мы с тобой не вольны –

...ты вспомни – на женщине платье

под цвет незнакомой волны.

Нет-нет, она будет в костюме!

Но цвет – непонятный волной…

А тряпки, белье и кастрюли

останутся в жизни иной –

от жизни иной – только запах,

которым век прошлый пропах –

в нем тюрьмы, надежды, этапы

и вроде не жизнь, а роман.

И снова отчаяньем осень,

и снова усталость от дел…

И внучка нечаянно спросит:

– За что же боролись вы, дед?

За что? Растеряюсь, как школьник,

который ответа не знал.

За женский шальной треугольник –

знакомый всем таинства знак?

За эту вот площадь жилую?

За свой заграничный уют?

За то, что на свете живу я?

За то, что вчера не убьют?

Ах, память, ты мне не советуй,

я знаю всё сам на корню…

– За то, чтоб любить безответно!

И не отвечать никому

на глупые ваши вопросы:

зачем прожита твоя жизнь –

затем – что по сердцу– колеса,

затем – что под ребра – ножи,

затем – что мне нервы задели,

и как издевался Зоил,

затем, что мы гнить не хотели

колодою, брошенной в ил!

Мы были веселые люди –

смелей и наивней других.

Никто не подал нам на блюде

ни славы, ни денег, ни книг.

И я не ломился в ворота,

где, словно баран в воротах,

стоял Растиньяк криворожский

и сладко на нас клеветал.

Он через границы ломился,

рядился в костюм простоты…

Клеймо не смывалось – лимитчик! –

кричали трава и кусты.

Кому-то – баллада.

Баланда –

в бараке дороже вдвойне.

Пускай заберет свои лавры,

останутся тернии мне.

Да что там какой-то лимитчик!

Пускай в Коктебеле своем

напыщенно-патриотично

играет в Волошина он.

Таких километры на полках –

читай-не читай, не зови…

Не он – так соседская сволочь

оскалится к нашей любви…

Но крыш черепицы косые

в окне мне еще не видны…

…там женщина будет в костюме

под цвет незнакомой волны…

Ты вспомнишь любимое тело…

Тогда, наплевав на закон,

мы жили с тобой, как хотели,

за рамкой советских оков!

Пустая густая усталость,

глаза бирюзою полны…

Как рыба, забьется русалка,

в одежде заморской волны.

Реальность мечте не поможет,

и скрип разломает кровать.

С русалки ты будешь, как кожу,

костюм бирюзовый срывать!

Затылок вдруг небо сырое

надавит сквозь серую муть.

Почувствовать вдруг сиротою

так страшно – когда одному.

Там Парка прядет свою пряжу,

и тянутся нитью года…

Там женщина сразу не ляжет,

но ляжет с тобой – навсегда.

И ты от нее оторваться

не сможешь, не хочешь – зачем?

А клясть свое будешь коварство

и клясться: зачем ты зачах?

И жизнь оборвется застольем,

и точку поставит кастет,

и женщина глухо застонет,

роняя слезу на костюм.

А этот где, солнечный парень,

мальчишка, летящий во сне?

Его равнодушно ошпарит

соседка в немытом окне –

Амур упадет, станет биться,

не хватит ему детских сил

в руках краснолицых милиций,

в кругах местечковых громил.

А бывший парторг напоследок

(чтоб даже не пикнул Амур)

и лук поломает, и стрелы,

и крылья отрежет ему,

и нож оботрет без опаски.

Ты кожей узнаешь ответ…

Погаснет в глазах у Пегаса

свет искры и таинства свет.

И я не заплачу – завою

на воду – и страх наведу

над майновской стылой водою

у франкфуртских баб на виду.

………………………………….

Всё это оставишь в романе,

как мелочь, что с пола поднял,

как грохот не спавших трамваев,

как травмы прожитого дня.

Вдруг буквы в глазах разбежались,

что это – опять атропин?

Где слов и мочи недержанье –

разрыв незнакомой тропы.

Не мне, так другому (кому-то),

но челюсть сведет мирабель.

Капут тебе, славный компьютер –

в тебя забежал муравей!

На части тебя разрывает,

как воду весенний карбид,

в названиях звонких развалин,

в обетах нездешних обид.

И женщина бросит вибратор:

все тело желаньем полно –

арбитром Арбата – Висбаден

аукнется рейнской волной.

………………………………….

И день с наслажденьем ударит

в макушку лучами – поймешь,

что кажется – будто задаром,

но даром бывает лишь ложь

В глазах, ослепляюще пятна

запрыгают, словно удар.

Но это не пятна – а память

болезненно рвется сюда.

А в ноздри ударит весенним –

(забытая резвость ветвей!)

черемухой или сиренью,

и юностью резкой твоей.

Филипп Берман

2011-Берман, Филипп

РЫЖИЕ СКРИПКИ

Асе

Были руки без звука

И глаза из разлуки

И дрожащие плечи

Как дрожащие свечи

И темнели пролеты

Белых лестниц разлеты

И глазные овалы

Луговые провалы

Только рыжие скрипки

О весне всем кричали

И зеленое солнце

Тихо в небе качалось

И у нас под ногами

Как по серому скальпу

Зеленела травинка

Над умершим асфальтом

Зеленела рождалась

у нагретого камня

И неслышно стонала

И неслышно дрожала

От весны и от скрипок

И от желтых разлетов

От весеннего крика

От глазных поворотов

А потом стало тихо

Только губы обмялись

И зеленое солнце

Тихо в небе качалось

И травинка под нами

Шевелила губами

И неслышно стонала

И неслышно дрожала

От весны и от скрипок

И от желтых разлетов

От весеннего крика

От глазных поворотов

Только рыжие скрипки

О весне всем кричали

И зеленое солнце

Тихо в небе стояло

* * *

Асе

Мне кажется, что я бегу по молодому лесу

Лес это ты

И я живу в лесу

Я прибежал к березе к молодой березе

Ты помнишь ведь была береза

И выпитый овальный туесок березового сока

И был зеленый луг и новая береза из леса

И влажная земля под тяжестью листа

Без веса

И я бегу легко, я чист перед тобой, по лесу

Оставим прошлое при входе в новый лес

И вынесем хлысты подрезанных стволов

Чтобы зажил надрез

И снова, уж в который раз,

Мне кажется, что я бегу по молодому лесу

Лес это ты и я живу в тебе

Среди ветвей

И неба и земли

Тебя встречаю исчезая,

Как плоть земли и вес листа

Мы замечаем и не знаем

* * *

Игорю Михалевичу-Каплану

Гитарный звук,

Разорвана струна.

Разбилась ртуть.

Нет, не струна,

Свербящая тоска,

России путь.

Нет, не тоска,

А в срубе вековом

Он брагу пьет.

Нет, не мужик,

Упавшая сосна,

Ветвями льнет.

Нет, не сосна,

Электроснег

Глаза нам жжет.

Нет, то не снег,

А вихря стон

В степях идет.

Нет, то не стон,

А Русь, а Русь,

Мессию ждет.

* * *

А по утру

Когда придет ответ

Я встану рано

Помолиться Бoгу

Возьму немного хлеба на дорогу

И вдаль уйду

Встречать Его рассвет.

Дмитрий Бобышев

2011-Бобышев, Дмитрий

ДВА БЕЛЫХ ПИОНА

Два белых пиона

в стеклянном стакане

цветут исступленно,

и капля по стенке стекает…

Что это – посланье

двусложного нежного слова,

что горькими дышит маслами, –

в сейчас из былого?

Посланье прохлады, покоя –

без слов, но такое, такое,

чтоб душу –

вот так же, наружу,

в сии лепестки и сияния сада,

навстречу цветенью,

за миг до распада,

к вот-вот и гниенью…

Ну, чтобы помедлить мгновенью,

и облака свежие ломти

дарить, и не помнить,

другим, и, исчерпав,

их полнить.

Как обморок в полдень.

май 2006 г., Шампейн, Иллинойс

ЛЕДИ БОИНГ

Высоко пепелится

белeсый по синему след.

Летит неотмирная птица:

то ли есть она, то ль ее нет.

Вот и след разметало

по периметру бледных небес, –

сплав пластмасс и металла,

дух из бездн?

Не скажи, миллиардная штука, –

мы летали не раз.

Неужели ты кукла, ты шутка,

неужели не гулко и жутко

сердце бухало в нас?

Залетая

за оранжево-жаркий рубеж,

золотым залитая,

желто-рыжей ты делалась, беж.

В мега-игрища мозг вовлекая,

гуляла в моей голове.

И, лелея твое великанье,

как любил его я, Гулливер!

И откуда выпрастывал силы?

А землились мы с ней

мимо белых и синих,

чуть не черных огней.

Мимо темно-хвостатых

оперений наш плыл фюзеляж,

оставляя гигантку в остаток:

– Слазь, летатель, – земля ж!

Разорвала разлукою тело

на четыре огня

и в ядре громовом улетела

от меня.

январь 2004 г., Шампейн, Иллинойс

ТЕНЬ КИХОТА

Величие – вот мера великанов:

не сердце, не звезда, не куб.

Величье – главное лекало,

чтоб человеков вовлекало

кроить их одномерный культ.

Всем прочим – каракурт.

Высокопарны великаньи башни,

грозятся грохнуть с вышины;

замашки чародеев рукопашны,

им, даже дань отдавши,

все должны.

А кто не должен – те смешны.

Вот тоже, на седьмом десятке рыцарь

и жалок, и смешон:

не шлем блестит, а тазик, чтобы бриться.

Смеетесь, что не брит при этом он,

а ваше не в пуху ли рыльце?

Но истинно он рукоположён!

Так потряси ж копьем, иль пикой бранной,

старик, дурная голова,

пришпорь одра, прими ушибы, раны,

и крахом докажи, что великаны –

лишь мельничные жернова,

жующие слова, слова, слова.

18 июня 2005г., СПб, 2-ая линия ВО

СВЕТЛА...

Узлистое семя тирана,

... кремлевский воробушек, дочь,

спросонок босота Светлана

порхнула из форточки прочь.

И – в мир, и – в миры, в измеренья,

в иное и новое, вон!

Туда – за моря, в замиранья

себя, за собою вдогон.

Но там, на Луне, в деревенской

комфортно–стеклянной глуши

в подушку уж не дореветься

до ближней стоверстой души...

О нём голодается остро,

друзей не хватает до слез.

А эти глядят, как на монстра

опасного, но не всерьез.

Ах, как бы они лебезили,

когда бы им бешеный кнут,

чтоб знали! И – выблеск бессилья:

был папа оправданно крут.

Секомые знают и помнят,

мимически полно молчат...

Назад – в это логово комнат

до жарких и душных волчат

своих, чтоб вихры теребить им

(дадут ли, седые, теперь?).

В кремлевскую матерь-обитель

взахлоп для воробушка дверь.

Для рыси орлецкой, для тигра

ужель не найдется угла?

Пока свой конец не настигла

царевна в опале, светла..

2 февр. 1983 Милуоки, Висконсин

Андрей Василевский

2011-Василевский, Андрей

Артхауc

спешит берлинская девчонка

по освещенному перрону

внутри по длинному вагону

идет немецкая турчанка

одночастевка эка малость

араб идет из ресторана

я эту фильму городскую

смотрю с московского дивана

лети лети вдоль Eisenbahn’a

Аллаха милость и немилость

2050 год

египтянин поклоняется

правильным богам

мы были немцы

хорваты белорусы

стали египтяне

нас было мало

(почти все погибли

при порт-саиде)

нас будет много

вторая волна

сметет единобожников

в долине нила

Гор Баст Анубис

заговорят со всеми

как сейчас

говорят с нами

* * *

тратата тратата

вышла кошка за кота

смотрит смотрит из окошка

там высокая трава

кошка кошка

ты вдова

рот его забит землей

прошлогоднею травой

кот котович

иван петрович

не возвращается домой

2008

* * *

очевидного нынче мало

раньше больше бывало

а теперь и очами видное

недостаточно очевидное

а заочное

вроде как подзамочное

или для групп друзей

вы не можете видеть эту запись

а эту

эту пожалуйста

Жить долго. 1974

андрей вознесенский

привозит в ЦКБ

томик мандельштама

<с предисловием дымшица>

борис леонидович

говорит спасибо

откладывает в стопочку

понимает почти всё

Отрывок

трудно привыкнуть

что Овидия

не отправляли в ссылку

а если и отправляли

то рядом

не в Киммерию

тут я мог бы поставить ссылку

но не поставлю

ищите мои дорогие

<…>

труднее привыкнуть

что нечем

и незачем

свой огород городить

потому что с каждого места

приходится уходить

ближе и ближе

леса горят

завтра завтра

не сегодня

кажется так говорят

* * *

не в дальнем далеке

со страшною клюкою

она нас ждет с тобою

мы с ней рука в руке

как мой сурок со мною

зачем зачем

торопимся сестрица

затем затем

что надо торопиться

как вешняя вода

как жизнь как ледоход

туда туда

где нас никто не ждет

1982/2011

Ася ВЕКСЛЕР, Израиль

2011-Векслер, Ася

ВООБРАЖАЕМЫЕ ПЕРЕВОДЫ

* * *

Нет ни того, кто меня ревновал,

ни другого, к кому ревновал он.

Много чего улеглось –

далеко не вчера это было.

Но долговечней, чем сильный загар,

обогретость любовью:

вроде бы осень, а волосы с блеском,

в глазах ожиданье и кожа упруга.

Пусть зеркала, сговорившись,

талдычат свое, на ночь глядя.

* * *

Ни золотой каемочки на блюдце,

ни феи, ни сокровищ из ларца.

Но сызмальства готовность улыбнуться

не оставляет черт ее лица.

На всё про всё – улыбчивость в беседе,

хоть ясно ей – улыбки не в чести.

Ах, неспроста предпочитают леди

достоинство и сдержанность блюсти.

Сочтут за слабость – станешь уязвима;

за поиск благ – и вовсе не дыши.

А правда в том, что жизнь неисправима,

а теплота – от полноты души.

Улыбчивость дается от природы,

и тут уж ни при чем судьба и годы.

МЕЖДУСТИШИЕ

Не пишется? Ну что ж, и без тебя

изведены, как всем известно, горы

бумаги, перьев, шариковых ручек

и тьма внутрикомпьютерных страниц.

А много ль добавляется к тому,

что примиряет душу с этим миром

и заодно тебя с самим собой?

Вот весь остаток жизненной долины.

Куда, к чему теперь-то торопиться,

драть горло, в хвост и в гриву гнать коня?

Оставь неприрученность озаренью,

сквозному гулу, лепету созвучий

и безупречно паузу держи.

КРУГОВОРОТ ЖЕЛАНИЙ

Быть почти что имяреком,

сдержанной натурой.

Стать публичным человеком,

знаковой фигурой.

К сильным мира прикоснуться.

Вспомнить о начале.

И калачиком свернуться,

чтоб не замечали.

МОРСКИЕ ВОРОТА

Б. Иоселеву

Возможность погостить на океане, –

что можно было знать о ней заране,

какой-такой располагать приметой,

тем боле там, в той жизни, а не в этой,

когда ничто, казалось, не сулило

особых странствий, – разве что светила

свежо мерцали над водой канала, –

та в сторону залива отбывала.

О, дальнозоркость! Глянув, обнаружу

себя, идущей стопами наружу,

лицо чуть вверх, прямая тень за спину.

Какой мне смысл сходить за балерину?

Ах, если есть конкретные вопросы,

то я ступаю улицею Росси;

а если интересны вам детали,

там настоящих балерин видали.

Я сызмальства под музыку любую

танцую; а когда и не танцую,

хоть для красотки, хоть для оборванца

могу из мглы извлечь рисунок танца.

И стать бы мне танцоркой несусветной,

но опоздала с выучкой балетной, –

недетский крах, что, безусловно, грустно,

зато есть выход: смежные искусства.

То плавное, то резкое движенье.

Менялась жизнь – и местонахожденье.

И выдался блаженный промежуток:

в соседстве с океаном трое суток

я просыпалась в комнате зеркальной, –

недоставало только пачки бальной

и башмачков атласных на пуантах,

и ранних лет в надеждах и талантах.

ИСХОДЯ ИЗ МЕЛОЧЕЙ

З. Палвановой

Тьма забот у знаков препинанья.

Противопоказан им покой.

Без контроля или понуканья

тихие умельцы под рукой.

Здрасьте вам, команда занятая!

Двоеточье; точка с запятой;

точка плюс тире и запятая,

машущие рожице кривой;

половинки-парочки – две скобки,

две кавычки, – тишь да благодать

(те и эти, в общем-то, не робки

и умеют речь обособлять);

далее, лобастый знак вопроса

и другой, что рвется восклицать, –

кто еще сумел бы безголосо

порознь и дуэтом выступать.

Наконец, ваш выход, многоточье!

Пауза. И нам – кому куда:

в междуречье, или в междустрочье, –

есть, о чем подумать, господа.

Я сторонник знаков-заморочек

и препон, без коих пропадешь:

ведь без их старинных проволочек

строфы превращаются в бубнеж.

Уделю им сколько-то вниманья,

потесню причины унывать –

безответным знакам препинанья

тоже надо жить и выживать.

Лина Вербицкая, США

2011-Вербицкая

* * *

Ах, черешня-вишенка,

Сакура японская!

Белоцветье пышное,

Весны вашингтонские!

Снежные вершины ли,

Иль фата парящая?..

Стаи лебединые

Мига преходящего...

Пена ль Ниагарская

Над озерным берегом,

Что в сияньи царственном,

Что от кисти Рериха!

Ты ль не исцеление

Ото всяких болестей!..

О застынь, мгновение,

Жарко сердце молится...

МОСТ ВЕРРАЗАНО

То ль Шестой симфонии звуки,

То ль шекспировская строка…

Вознеслось величие духа

На Гудзоновых берегах.

То ль мелодией, то ль сонетом,

То ль вангоговой кистью взмыл

Этот гимн Новому свету,

Этот взмах соколиных крыл...

Чудо-арфа, к чьим струнам ветры

Прикасаются вечной рукой,

Ты хлеб-соль для тех, кто ответа

Ждет на этой тверди чужой?

Гордый символ земли далекой,

Ты врата в таинственный храм?

Здесь ли, у твоего ль порога,

Обрету заветный Сезам?

О, как вспыхнул ты мне навстречу…

И поверилось средь огней, –

Может, вправду еще не вечер? –

Может, множество светлых дней?..

ВИНОГРАДНАЯ ЛОЗА

Из-за серых далей солнца полоса,

Тихою печалью светится лоза…

Гроздь не клонит стебель,

Дремлет желтый лист…

Все заботы в небыль с летом унеслись…

Отпоила соком

Розовую гроздь,

Ту, что в путь далекий

Провожать пришлось.

Провожать за сотни

Незнакомых верст,

Где не быть и горсти

Теплых южных рос.

Сиротой под ветром

Клонится лоза –

Не найти ответа

В шепоте листа…

Светит ли там где-то,

В том дому чужом,

Уголок приветный

Веточке ее?..

Забродить ли светлой

Молодым вином,

Полевым букетом,

Званым в каждый дом,

Сокровенным словом,

Ласкою в глазах?

И с молитвой-зовом

Вдаль глядит лоза …

Мария ВОЙТИКОВА, Назарет

2011-Войтикова, Мария

              *   *   *
Этот город стал моим –
Божьей милостью.
Нелегко свыкалось с ним,
С зимней сыростью,
С нудным шелестом дождей,
В ночь укутанных,
С невозможностью гостей,
Шумных, кухонных.
В этом городе, кляня
Все пророчества,
Я прошла от А до Я
Одиночество.
Город видел, город знал
Сердцем каменным,
Как слонялась допоздна
Неприкаянно.
Он чуть свет меня будил
Птичьим пением,
По ступеням возводил
Вверх, к терпению.
Он меня облюбовал
Так непрошенно.
Он меня не ревновал
Даже к прошлому.
Не метался, не менял,
Не увиливал.
Постоянство сохранял
В строгих линиях.
Он любил, не помня зла,
Без раскаянья.
Я такой любви ждала –
Твердокаменной.
Не безумной, не мирской,
Не отеческой.
Я устала от такой –
Человеческой.
Город в душу не влезал,
Знал, что выжжена.
Никому не рассказал,
Как я выжила.

*   *   *
Лето дряхлеет, становится старым.
Дворник усердно метет тротуары.
Ветер-пастух собирает в отары
Листья свои между делом.
Дышится как-то совсем облегченно,
Мыслится как-то совсем отвлеченно,
Пишется проще по белому чeрным,
Даже по белому белым.

Улица мокнет с людьми и котами.
Дождик сегодня, сказали, местами.
Люди спешат под большими зонтами
Или без зонтиков вовсе.
Капли ползут по нарядным витринам.
Хочется молча сидеть у камина.
Только хватило бы серотонина,
Чтоб долюбить эту осень.

            *   *   *
Все тот же круг. И душ родство.
С годами жить ничуть не легче.
Но время лечит, точно лечит,
Хотя не ясно, от чего.

Любовь все так же высока,
И мне опять не дотянуться,
И дважды в реку не вернуться,
И утекла моя река.

Зато остались берега.
Им было некуда деваться...
Должно же что-то оставаться,
О чем нам память дорога!

Ромашки, клевер, васильки...
И их никто, никто не скосит,
И у меня никто не спросит,
Зачем мне берег без реки.

Александр ВОЛОВИК

(1931, Нижний Новгород - 2003 Иерусалим)

Поэт, прозаик, переводчик. Переводил с немецкого, английского,иврита и др. языков. Издал: четыре сборника на русском, один на иврите, «100 стихотворений в переводе с иврита», 1991, «Райский сад» 1993.

2011-Воловик, Александр. Хана Сенеш.

Хана СЕНЕШ

в переводе Александра ВОЛОВИКА

Язык оригинала: иврит

* * *

Да славится спичка –

Сгорела, но пламя зажгла

Да славится пламя –

Чья пламенность в сердце вошла.

Да славится сердце,

Сумевшее пламя сберечь,

Да славится спичка,

Сгоревшая, чтобы разжечь!

Лариса Володимерова

2011-Володимерова, Лариса

* * *

воланы скрюченной реки

от раскулаченной державы

дрожали: снегу вопреки,

сюда, на запад, набежали,

как слезы первые любви,

так слезы поздние разлуки –

зови по имени, лови,

река сама дается в руки.

* * *

шаровая судьба – зигзаг

неудачи, возьму за так.

и желтую наледь собачью –

впридачу,

и покурить натощак,

и белого солнца пар

заиндевелый, скрип

наста, и из-под нар

сорванный крик охрип.

полозья врачуют снег,

смеху-то доупаду!

разведи меня с родиной, – с ней

на том свете встречаться надо.

* * *

в «матросской тишине»

живут мои друзья,

не знают обо мне –

им видеться нельзя

ни с солнцем, ни с луной,

ни с мамой, ни с женой, –

и дождик заводной

обходит стороной.

не задевает их

ни суд, ни перемат:

в кругу друзей моих

никто не виноват.

они в глаза глядят,

не дрогнув, десять лет –

не много. отсидят,

но злей не станут, нет!

и, бледность отряхнув,

шагнут они в проем,

чтоб задержаться тут,

где были мы вдвоем.

на воле столбовой

порукой круговой –

ни мертвый, ни живой,

не выйдешь по кривой.

сойдет зима на нет,

растает мерзлота –

то дым от сигарет

струится изо рта,

и позади тюрьма,

где б не сойти с ума,

где б не забыть о них –

оставшихся, двоих.

* * *

песок струится и щекочет,

шуршит и знать меня не хочет,

и только ночью, отсырев,

он прекращает бег и рев.

цветок, растоптанный пьянчужкой

в любовном танце перекрестном –

как пеной вынесшую кружку,

разглядывать неинтересно.

прибоем выброшенный остов –

пичужку, чушку, кочерыжку,

моих смятений бедный остров

и девочку вдали, вприпрыжку.

* * *

саше

за два года армейских

впервые

я тебя вижу

сквозь морозный рисунок

стеклá

ветрового:

вот ты снова облизываешь искусанные свои вишни,

но всё беззвучно, как в кино у немого.

вот ты в москву, москву, опережая сестер запоздалых:

никого не осталось, не озирайся, все вышли

на своей остановке, еще в твоем детстве, где вишни

я для тебя на соседской даче срывала.

но я прильну к метели, состав разгоняя

вместе с полночью и разлукой – она уже бесконечна, –

зато наша неявка вечна, когда ни дня я

не была без тебя, мой ребенок, последний встречный.

* * *

да и нет никаких языков, кроме птичьего –

я точу его клювом, долблю, раскавычивая.

* * *

встретиться в середине,

на пересеченье дня

в той точке расцвета,

где меня уже нету

в помине,

где нет меня.

– где ты?!

* * *

догоняй меня, алмаз,

льющийся из теплых глаз!

где ты спрятал землянику

в этой хвое расписной?

не к земле же я приникну!

я привыкну под блесной.

потянусь через волну –

а вильнула в камыши,

не оставь меня одну.

затаился. не дыши.

опиши мою вину,

заточив карандаши.

* * *

дай бог тебя встречать лицом к лицу,

успев и подготовившись к концу,

открыв глаза и голос заглушая,

щебечущий, что я уже большая, –

душа, я не заметила твоих

следов песчаных, слизанных волной,

когда вошла ты гулко в этот стих

и поменялась обликом со мной.

* * *

во мне застыли реки и поля,

под снегом разоренная земля,

а в жар бросало – перед остываньем.

не сбив дыханья, не напишешь птиц,

слетающих с простуженных страниц;

не задержав руки, не бросишь камень

из-под ресниц, стекающих весной,

где с битой скачет девочка за мной,

по клеткам меловым, и босоножку

рисует ангел мой, облокотясь

на облако изменчивое, – грязь

он кисточкой снимает понемножку.

* * *

стесняться птицы обнаженной...

не обнажась, но нежась; в жены

себя не проча никому –

пророча музыку ручную,

мурлыча песенку мучную,

речную вязкую му-му.

всё против шерсти и рябины –

рябило небо там, на родине,

где я себя саму забыла,

пока звала и хороводила, –

но откликалось отражение –

без выражения, с акцентом.

сплошь, как таблица умножения,

зазубрено – в крови пинцетом.

* * *

если можно стихом управлять,

то – пространством и временем.

твоим замершим именем,

вмерзшим по рукоять

в ять

и значки полевые

ромашек: они – пулевые, –

их вместе с зимою объять.

* * *

я лежала бы в хевроне золотом,

я б над мертвым морем серебрилась

всей душой, плескалась в облаках

у тебя в раскинутых руках.

я бы в глину красную цветы

распускала, чтоб склонялся ты

у моей решетки дождевой

с талой, невской, призрачной водой.

Иван Волосюк

2011-Волосюк, Иван

                  *   *   *
Уходили головы их в плечи,
Догорал закат, сгущалась мгла,
Со времен последней нашей встречи
Жизнь прошла – пустыней пролегла.

У колодца – белый снег горою,
А в колодце – черная вода,
Уколоться острою иглою
И не просыпаться никогда.

За весной всегда приходит лето,
Жизнь пройдет, как с белых яблонь цвет,
Съесть бы только яблочко с секретом
И не просыпаться триста лет.

В этой жизни больше нет порядка,
И не ново в мире умирать,
Научите, как сгореть с остатком.
Без остатка не хочу сгорать.

                *   *   *
Мы – поколенье, связанное крепко,
Одною цепью, кабелем одним,
И торрентов вытягиваем репку
Из серых, оцифрованных глубин.

Взрослеем рано, умираем рано,
Живем не так и молимся не так.
Прости меня и сохрани от спама,
Убереги от хакерских атак!

         СВЯТОГОРЬЕ

Места знакомые. Намолен
Здесь каждый камень, воздух свят.
Покинув гнезда колоколен,
К нам звуки птицами летят.

Но я не птица, поднимаясь
над Лаврой, не увижу я,
Как все огни свечей, сливаясь,
Становятся столбом огня.


       *   *   *
– Независимость, – сказали вы, –
Проживем без москалей.
Широка страна – разваливай,
Да растаскивай скорей.
Полстраны окатоличено,
Ополячено. Объято
Безразличием, безличием,
Равнодушием проклятым.

             *   *   *
И тебя поймали, бедная
Птица-пленница и страж,
Посадили в клетку медную,
Как графиню в экипаж.

Небо лунным светом залито,
Птица-пленница, лети!
Сколько чудных песен зá лето
Ты не спела взаперти..

          ДВИЖЕНИЕ
(Подражание Заболоцкому)

Эту быль пишу я взрослым...
Через рощу, напрямик,
На лошадке низкорослой
Ехал с кузницы мужик.
Через бор он ехал сонный,
Мимо дремлющих равнин
И, в движенье вовлеченный,
Стал пространства властелин.
Стал природы повелитель,
Дух учености стяжал,
И чреде чужих открытий
Путь скорейший указал.
Тем, кто бьются над загадкой
Бытия, не зная книг,
Нужно ездить на лошадке
Через рощу напрямик.

                   * *   *
Билось сердце, как часы с кукушкой,
В ночь гудки роняли поезда,
Расстоянье выстрела из пушки
Нам казалось маленьким тогда.
Билось сердце в жертвенном ударе,
Ты меня тоской не удивишь,
Говорить с Москвою о пожаре –
Только сердце зря разбередишь.

           *   *   *
Переменчива погода,
Глушь да грязь,
Осень входит в храм природы,
Не крестясь.

Предстоящий путь опасен,
Час пробил...
Неужели шум прекрасен
Птичьих крыл?

        *   *   *

       Прощай, немытая Россия...
                  М.Ю. Лермонтов

Ни Праги нынешней,
ни Праги миновавшей
Нет в памяти моей, по крови я не чех,
Но прав был человек,
однажды мне сказавший,
Что молится за всех.

Мне незачем писать для всех,
       кто на земле той,
Не побоявшись жить, боится умереть?
Ты думаешь, что стих –
       разменная монета,
Кочующая медь?

Ты думаешь, без нас Россия будет та же,
И сохранят ее от всякого врага?
Но на руках моих спасительная сажа
Родного очага.

             *   *   *

         Игорю Михалевичу-Каплану

Побережье – тире, львовский дождь – это точка, теперь я
Телеграфному стилю тебя научу без труда,
Ты встречаешь Айрин, открывая все окна и двери,
Так встречают гостей, так любимых встречали всегда.

Океан отнимает последнее, берег, как нищий,
Небоскребы – пучки вертикальных тире – посмотри:
Эти звезды, как точки, как взгляд затаившийся, хищный,
Как стеклянная колба с живою лучиной внутри!

                                                                      9 cентября 2011

Марина ГАРБЕР, Люксембург

Марина Гарбер

Поэт, эссеист,переводчик, редактор, педагог, критик. Родилась в 1968 г. в Киеве. На Западе с 1990 г. Печатается в зарубежных литературных изданиях. Автор книг стихотворений: «Дом дождя», 1996; «Город» – совместно с Г. Лайтом, 1997; «Час одиночества», 2000; «Между тобой и морем», 2008. Зам гл. редактора журнала «Побережье». Автор многих литературных антологий.

Марина ГЕНЧИКМАХЕР, Лос-Анджелес

Поэт. Родилась в Киеве в 1962 году. Окончила Киевский политехнический институт. С 1992 года живёт в США.
Публиковалась в периодических изданиях, альманахах и сборниках России, Украины, США: «Вестник», «Панорама», «Контакт», «Новое Русское Слово», «Радуга», «География слова», «Зеркало», «Побережье», «Под одним небом». Победитель и лауреат ряда литературных конкурсов.

Виктор ГОЛКОВ, Тель-Авив

Виктор Голков

Поэт, писатель, литературный критик. Родился в Кишинёве в 1954 году. В эмиграции с 1992 года. Печатался в журналах "22", "Алеф", "Кодры", "Крещатик", "Интерпоэзия" и др.; альманахах "Евреи и Россия в современной поэзии","Всемирный день поэзии". Автор шести сборников стихов и повести-сказки в соавторстве с О. Минкиным.

Николай ГОЛЬ, Санкт-Петербург

Поэт, переводчик, драматург, детский писатель. Родился в 1952 году в Ленинграде. Окончил Ленинградский Институт культуры. Автор множества книг для детей, переводов стихов и прозы (от Эдгара По до Филипа Рота). Лауреат премии журнала «Нева» (2003 г.). Член Союза Санкт-Петербургских писателей, член Союза театральных деятелей.

Елена ГУТМАН, Киев

Елена Гутман

Поэт, бард, дизайнер. Родилась в 1963 г. в Киеве. Член СП. Стихи и песни начала писать в КСП "Костёр", руководителем которого был Леонид Духовный. Автор трёх сборников стихов: «Мой Бог, спасибо за стихи», 1997; «P.S.», 2002; «Маятник», 2008; Публикации в «Альманахе Поэзии» (США), в украинской и зарубежной периодике. Лауреат музыкальной премии им. С. Гулака-Артемовского.

Евгения ДИМЕР, Вест Орандж, шт. Нью-Джерси

Евгения Димер

Поэт, прозаик, эссеист. Родилась в 1925 г. в Киеве. На Западе с 40-х гг. Сб. стихов «Дальние пристани», 1967; «С девятого вала», 1977; «Молчаливая любовь» ( стихи и рассказы), 1979; «Оглядываясь назад» (мемуары, рассказы), 1987; «Две судьбы», 1993; «Под Знаком Козерога», 1998; «Здесь даже камни говорят», 2001; «Времена меняются» (рассказы), 2007.

Фрэдди ЗОРИН, г. Ашдод, Израиль

Поэт и радиожурналист, редактор и ведущий популярных программ сети Израильского радивещания на русском языке. Родился в 1949 г. в Баку. В Израиле с 1990 года. Автор пяти сборников стихов.

Павел Голушко

ГОЛУШКО, Павел, Стокгольм. Белорусский и шведский литератор. Родился в Минске в 1967 году. В Швеции с 2009 года. Автор книг поэзии и прозы: "Одиночество", 2008; "Когда я вернусь...", 2009; "Уходя за горизонт", 2009; "Шведский Дневник, или Записки путешествующего поэта", 2001; "Квартет", 2008 (соавтор). Член Союза писателей Швеции.

Иосиф Гольденберг

Иосиф ГОЛЬДЕНБЕРГ (Пущино, Московской обл.). Родился в 1927 году (с. Жванец, Украина). Поэт, филолог, преподаватель русского языка и литературы. Окончил филологический факультет Харьковского университета. Дружил с поэтом Борисом Чичибабиным. В 60-е годы жил и преподавал русский язык и литературу в Новосибирском Aкадемгородке, Московской области. В 1968 году, подписав письмо в защиту Гинзбурга и Галанскова, был изгнан с работы и лишен права преподавания. Позже переехал в г. Пущино. Стихи Иосифа Гольденберга печатались в российской периодике. Опубликованы сборники стихов: "Из Пущино с любовью", "Каштановые свечи", "На каждый день", "Предварительные итоги", "Счастье" и несколько других книг.

Александр Габриэль

ГАБРИЭЛЬ, Александр, Бостон. Поэт. Родился в Минске. В США с 1997 года. Автор двух вышедших в России книг (2006 и 2009 гг.) Публикации в журналах "День и ночь", "Дети Ра", "Нева" (Россия), "Крещатик" (Германия), "Новый Журнал", "Чайка", "Терра Нова" (США), "Новый Берег" (Дания) и др.

Евгений Ицкович

ИЦКОВИЧ, Евгений, Сан-Луис, Бразилия. Поэт, художник, религиозный философ. Родился в Москве. Директор Русского культурного центра. Автор книги стихов, статей и короткой прозы. Публикации в журнале "Новая Юность".

Елена Дроздова

Александр Габриэль

2011-Габриель, Александр

БЕЗ ВЕСТИ

За праздничным окном летит игривый бал,

в морозной полутьме – прозрачней звуки вальса...

Печальна доля тех, кто без вести пропал.

Еще печальней – тех, кто без вести остался.

Любой из них к судьбе безрадостной привык...

И, отнеся себя к несчастной низшей расе,

они и не живут, а пишут черновик,

пролог для жизни той, которая в запасе.

Незримый их девиз – не греться и не греть,

ни в чем не отличать заката от рассвета...

Потупясь. Вдоль стены. То впроголодь, то впредь –

поверив, что в конце зачтется им за это.

За ними без огня влачится бледный дым,

кроящий им судьбу по тусклому шаблону.

Прошу тебя, Господь, не дай мне стать таким.

Не влей меня, Господь, в их серую колонну.

Пусть мимо не пройдет веселый карнавал,

и фейерверком ввысь взлетают звуки вальса...

Горюю я о тех, кто без вести пропал,

но не хочу быть тем, кто без вести остался.

ЗОЛОТО

В шумном мире, дрязгами расколотом,

мы страдаем, любим, пьем вино...

Но молчанье остается золотом,

хоть в Начале было не оно.

Слово есть костер в процессе тления.

Спешка. Недодуманность. Недуг.

Странно лживы по определению

мысли, обратившиеся в звук.

Видим снег, и ад, и синь небесную,

ввысь взлетаем, падаем на дно...

Нет, не обратишь в труху словесную

то, что нам прочувствовать дано.

И пускай нам будет во спасение,

обретя уверенность и вес,

сдержанное непроизнесение

ничего не значащих словес.

ОПЫТ

Так как жизненный опыт всему голова,

и для душ он – подобие бронежилета,

чем ты старше – тем зримей выходят слова,

тем понятней и ближе источники света.

Так как жизненный опыт всему балансир

и всему измеритель послушный и чуткий,

ты легко обойдешь мышеловочный сыр,

даже если от голода сводит в желудке.

Только мысли, в мозгу непрерывно свербя,

рвут тебя на куски.

Мир твой темен и зыбок...

Будь он проклят, тот опыт, лишивший тебя

сладкой яростной боли от проб и ошибок.

Ты находишься там, где покой и успех,

научившись у опыта верам досужим

и уменью смиряться с отсутствием тех,

кто единственно нужен.

ССАДИНА

Ты с душою не находишь примиренья,

ты цепляешься за рваные края,

за попытки осознать себя и время

на расчерченном отрезке бытия.

Видишь солнце, но в упор не видишь света,

выворачиваешь суть наоборот

и накладываешь масло, словно вето,

на надежды зачерствевший бутерброд.

Не приученный ни к посоху, ни к кисти,

не привыкший ни к бореньям, ни к мольбе,

ты всё больше отдаляешься от истин,

изначально предназначенных тебе...

Лишь в отчаянном, болезненном ознобе,

к уговорам беззастенчиво глуха,

стоматитом воспаляется на нёбе

сардоническая ссадина стиха.

* * *

То дозируя на вдохе воздух клейкий,

то уверовав в магический кристалл,

ты высчитывал то годы, то копейки;

часто складывал, но чаще – вычитал.

Ты ни счастий не знавал, ни лихолетий,

ты страстями не уродовал чело

и всю жизнь ходил в спасательном жилете,

опасаясь, не случится ли чего.

Ты с надеждою не делал ставок очных,

лишь одну игру любил – наверняка,

наблюдал песчинок бег в часах песочных,

не решаясь строить замки из песка.

И не ведал ты, одолевая броды,

и сутулясь под потоками дождя,

что с небес всё видит Бог седобородый,

от бессилия руками разводя.

МИРАЖИ

Другие б, может быть, сказали: "Баста! Точка.

Пора покинуть царство сказок и былин".

А в нас стучит бессменной сотней молоточков

шальной надежды шебутной адреналин.

В закате осени мы видим свет весны, и

упрямо гоним мысли черные взашей.

Нет, мы не то чтоб оптимисты записные –

у нас лицензия на ловлю миражей.

В нас нет наивности, достойной Паганеля.

Бывает так, что все усилия – зазря,

а пресловутый мягкий свет в конце тоннеля –

порой лишь отсветы чьего-то фонаря.

О, как же просто и легко утратить веру

на этом жизненном безжизненном плато

и провалиться в вожделенную пещеру,

во власть неверья ни в кого и ни во что!

Но нас, ей-богу, не для этого рожали,

мы из бродяг не превратимся в сторожей...

Сезон охоты.

Нам пора за миражами.

На этом свете жизни нет без миражей.

ЗВУКИ

Он был старомоден. В чем-то, наверно, скучен.

В эмоциях скуп. Ни "оха" не знал, ни "аха";

но к звукам в душе хотел подобрать созвучья,

включая в такие дни Дебюсси и Баха,

и, словно по волшебству, разлетались тучи

свербящей тупой тоски, пустоты и страха.

От звуков ненужных морщился. Хлопать дверью,

кричать или бить посуду обучен не был,

зато наслаждался шорохом листьев в сквере

и там же кормил голодных пернатых хлебом.

Он в эти минуты жил. Не считал потери

и был как звенящий мост меж землей и небом.

Ночами сверчка он слушал, не зная скуки,

умел различать оттенки в пчелином гуде.

Он мог сочинить сонату – но в эти трюки

не верил совсем, не смея мечтать о чуде.

И только лишь слушал, слушал живые звуки

так жадно, как могут только слепые люди.

ЯНВАРСКИЙ СПЛИН

Простите, Эдисон (или Тесла) – я приглушаю электросвет.

Мое гнездовье – пустое кресло. По сути дела, меня здесь нет.

Деревьев мерзлых худые ребра черны под вечер, как гуталин.

Оскалясь, смотрит в глаза недобро трехглавый Цербер, январский сплин.

Из этой паузы сок не выжать. Не близок, Гамлет, мне твой вопрос.

А одиночество – способ выжить без лишней драмы и криков: "SOS!"

Чернила чая с заваркой "Lipton" – обман, как опий и мескалин...

А мысли коротки, как постскриптум; но с ними вместе не страшен сплин,

ведь он – всего лишь фигура речи, необходимый в пути пит-стоп:

проверить двигатель, тормоз, свечи и натяженье гитарных строп.

Кому-то снится веревка с мылом и крюк, приделанный к потолку;

а мне покуда еще по силам сказать Фортуне: "Мerci beaucoup!"

за то, что жизнь – как и прежде, чудо, хоть был галоп, а теперь – трусца;

за то, что взятая свыше ссуда почти оплачена до конца,

за то, что, грубо судьбу малюя – а в рисованье совсем не дюж –

совпал я с теми, кого люблю я. До нереального сходства душ.

Еще не время итогов веских, еще не близок последний вдох.

Танцуют тени на занавесках изящный танец иных эпох.

Да будут те, кто со мною – в связке. Да сгинет недругов злая рать.

Трехглавый Цербер, мой сплин январский,

лизнет мне руку и ляжет спать.

МОЛЧАНИЕ НЕБЕС

Люби, безумствуй, пей вино под дробный хохот кастаньет,

поскольку всё разрешено, на что пока запрета нет.

Возможен сон, возможен чат, надежд затейливый улов...

Лишь небеса опять молчат и не подсказывают слов.

Они с другими говорят, другим указывают путь,

и не тебе в калашный ряд. Иди-бреди куда-нибудь,

играя в прятки в темноте с девицей ветреной – судьбой,

как до тебя играли те, кого подвел программный сбой.

Не сотвори себе Памир. Не разрази тебя гроза.

Пускай с надеждой смотрят в мир твои закрытые глаза.

Пускай тебя не пустят в рай, в места слепящей белизны –

зато тебе достались Брайль, воображение и сны.

Ты лишь поверь, что саду – цвесть, и будь случившемуся рад.

На свете чувств, по слухам, шесть. Зачем тебе так много, брат?

Зачем же снова сгорблен ты? Зачем крадешься, аки тать?

Не так несчастливы кроты, как это принято считать.

Ведь я и сам, считай, такой, и сам нечетко вижу мир...

Пусть снизойдет на нас покой, волшебный баховский клавир,

и мы последний дантов круг пройдем вдвоем за пядью пядь.

Да, небеса молчат, но вдруг

они заговорят опять?!

ДВОЙНИКИ

Как хорошо, что ты вполне живой, что двигаешься за обозом следом. Ты как бульвар, присыпанный листвой. Ты как подарок, спрятанный под пледом. Ты в точке А. Всё там же точка Б. Мелькают дни при свете монитора. Кто виноват, что ты избрал себе замедленный режим самоповтора? Ты старше, старше, но всё так же сир и не привычен к драйву и форсажу. Макропулоса дивный эликсир не поступает, хоть убей, в продажу. Совсем неплохо, что не твой финал – быть радостно повешенным на рее. Да только самый серый кардинал тебя ни на оттенок не серее. Не с теми ты дружил, ласкал не ту, латал борта от перманентной течи... Но в каждом крике слышалось: "Ату!", и сразу шея втягивалась в плечи. Ты прошагал, наверно, пол-Земли, ты строился "свиньею" (в смысле, "клином"); но просто шел, куда тебя вели на поводке привычном и недлинном. Дни-близнецы, как четки, теребя, ты верен делу самоплагиата, и с преданностью смотрит на тебя твоя судьба. Ручная, как граната.

Но верить в то, что ты так страшно прост, никак нельзя. Ну разве только спьяну-с. Ты флюгер, переплавленный в форпост. Двудонный чемодан. Двуликий Янус. Вы разошлись, как в море острова, как с истиною ложь, как Сена с Марной. И твой повернут профиль номер два к другой Вселенной. Перпендикулярной.

А там ты – шаловливый шевалье, знакомый и с веселием, и с гневом. Тяжелые жемчужные колье ты возвращаешь праздным королевам. Штурмуешь то Монблан, то Эверест, склоняешь недоступных к поцелую и никогда не движешься в объезд, когда добраться можно напрямую. Ты Одиссей. Ты повсеместно зван. И плачет Пенелопа на Итаке, когда ты разрезаешь автобан на гоночном могучем "Кавасаки". Неповторим ты в выраженье чувств, наград и восхищения достоин: не только весельчак и златоуст, но и к тому ж неустрашимый воин. Твой теплый хрипловатый баритон не разольется в рефлексивном стоне... А снизу смотрит офисный планктон, завидуя при этом по-планктоньи. Не с ним ты от восьми и до шести, не с ним ты накатить готов по двести, ведь у тебя по-прежнему в чести дворянские понятия о чести. Сражаешься, смеешься на пиру, у дамы просишь искренне прощенья... И жизнь свою листаешь поутру... В который раз. Без тени отвращенья.

Живут в одном плену герой и лох, с одною кровью и с одною кожей. Гибрид из них двоих не так и плох, вот только, к сожаленью, невозможен. Им поздно драться за любую пядь с упрямством театрального паяца: один из них обязан побеждать, другой из них обязан покоряться. И вроде бы простой расклад таков, и вроде здесь не надобен оракул: у шевалье должно быть сто очков, зато у оппонента – кот наплакал. Да вот – увы... И всё наоборот. От логики остались только крохи...

И в битве двойников сильнее тот,

кто лучше соответствует эпохе.

Марина ГАРБЕР, Люксембург

Марина Гарбер

Марина ГАРБЕР, Люксембург

Марина Гарбер

2011-Гарбер, Марина

Марина Гарбер

ВРЕМЕНА ВСЕГДА ОДИНАКОВЫЕ

Ирина Чайковская. Какие нынче времена, Статьи, эссе, интервью. – Балтимор: Seagull
Press, 2008. – 190 с.

Ключ к книге
прозаика и эссеиста Ирины Чайковской таится в ее названии: «Какие нынче
времена». В нем слышится нечто от вопроса, вернее, от приглашения к размышлению
«на тему». А темы, к которым обращается автор, предстают отдельными и в то же
время скрепленными между собой осколками, составляющими яркую мозаику времени.
Точнее, времен, ведь множественное число, неслучайно употребленное в названии
книги, свидетельствует о неразрывной связи настоящего с прошлым и будущим
(словами автора, о «непрерывности и непреодоленности» времени в человеческом
сознании), а значит, и о неодносложности поставленной автором задачи, равно как
и попытки ее разрешения.

Книгу Чайковской составляют три раздела,
название каждого из которых, пожалуй, не требует дополнительных пояснений:
«Судьбы эмиграции», «Этот вечный "вечный вопрос"» и «О временах».
Иными словами, в композиции книги задействован не жанровый, а тематический
подход, поэтому два первых раздела вмещают в себя статьи и интервью, и только
значительную часть третьего составляют «литературные» интервью (с Н.
Коржавиным, Л. Лосевым, А. Арьевым, С.Рассадиным), – ведь кто лучше может
рассказать о временах, чем их яркие и талантливые представители?.. О каких
книгах пишет Чайковская, о чем говорят ее собеседники? Различные волны
эмиграции, религия и национальный вопрос, но, главное, литература, искусство и
культура, нередко поданные в социально-историческом контексте и неизменно –
сквозь призму субъективного восприятия – вот, что формирует тематический остов
этой книги.

О «живой и будоражащей» теме – эмиграции –
рассказывают на этих страницах поэтесса, эссеист и редактор Валентина Синкевич,
литератор и радиожурналист Людмила Оболенская-Флам. Примечательно, что двух
представительниц разных волн эмиграции, прошедших трудный, полный бед и лишений
путь, не просто утвердившихся и самореализовавшихся на новой почве, но и,
несмотря на невзгоды, сохранивших свои корни и обогативших русскую литературу и
культуру, волнует будущее России и русскоязычной эмиграции. «Русской эмиграции,
можно сказать, повезло: одна сменяет другую, образуя преемственность, без
которой не может продолжительно жить ни одна культура вне языковой среды»... И
как бы в подтверждение этих слов Синкевич, находим в книге Чайковской подробные
обзоры филадельфийского альманаха «Побережье», антологии «Бегство от пустоты»,
а также очерк «Три жизни Сергея Голлербаха» – своеобразный портрет художника,
написанный ярко и с теплотой. В раздел «Судьбы эмиграции» также вошла
развернутая рецензия на книгу «Судьбы поколения 20-30-х годов в эмиграции»,
составленную Л. Оболенской-Флам, о «жизни в изгнании» поколения, до сих пор
мало рассказавшего о себе, о тяжелой, зачастую трагической участи людей
волей-неволей оказавшихся вдали от родины, о «’хлебнувших лиха’ на
оккупированной территории, в немецком плену, в концлагерях и лагерях для
перемещенных лиц, – однако не сломленных, духовно просветленных, постигших в
своих скитаниях нечто такое, что впоследствии давало им силы для жизни». Нужно
сказать, что отклик Чайковской на эту ценную книгу не только подробен и щедр на
цитаты и факты, но и увлекателен, сильны
сменяющиеся в нем чувства – гнев, восхищение, сострадание...

«Хочу написать не о книге, а о пути актера
и человека...» – такими словами начинается статья Чайковской об
автобиографической прозе Михаила Козакова; но, пожалуй, эти слова, в разной
мере, применимы ко многим рецензиям и интервью Чайковской; нужно лишь заменить
слово «актер» на «поэт» или «критик», или «редактор», в зависимости от того,
кого на сей раз автор выбирает в «собеседники», о чьей книге пишет. Для
Чайковской творческая личность неотделима от своих творений, а судьба и творчество,
будучи тесно переплетены, взаимодополняют, а иногда и определяют друг друга;
как, например, в случае с Авраамом Шифриным, политическим борцом и сионистом,
автором книги «Четвертое измерение», в которой повествуется о кошмарах лагерей
послесталинской эпохи... Так называемому «еврейскому вопросу», который
Чайковская неслучайно называет «вечным», посвящен отдельный раздел ее книги;
особое внимание вызывает увлекательный отзыв на художественно-документальный
сборник «Вокруг евреев», составленный Марком Авербухом, по словам рецензента,
позволивший «взглянуть на пресловутый ‘еврейский вопрос’ с разных сторон и с
разных точек зрения», причем исключительно в отношении России двух прошлых
столетий.

Рецензии-статьи Чайковской можно назвать
«развернутыми», а иногда, пожалуй, и «прикладными», так как жанр рецензии в
традиционном смысле оказывается для нее слишком узок. Размышляя над книгой,
автор нередко выходит за рамки произведения, как бы сопоставляя прочитанное с
пережитым – на уровне поколения или даже собственной жизни; ее стилю присущи
насыщенные отступления, состоящие из субъективных, бесспорно искренних и
страстных, и потому «живых» и «человечных» суждений. Например, в текст рецензии
на «Книгу прощаний» Станислава Рассадина Чайковская помещает интерлюдию о
личном резонансе на события 91-го года, заставившие переосмыслить бывшие
взгляды и сделать смелый выбор в пользу эмиграции в Америку; а статью о книге
«Вокруг евреев», автор открывает воспоминаниями из своего детства... Таким
образом, рецензия Чайковской знакомит читателя не только с интересной книгой и
ее автором, но и с самим рецензентом, отчасти становясь своеобычным «портретом
в портрете» и раскрывая не только художественные пристрастия автора, но и ее
личное отношение к поднимаемым темам, описываемым событиям и личностям.

Отчасти «автопортретны» и интервью
Чайковской, в которых она проявляет качества, характеризующие хорошего
собеседника: умение слушать и реагировать. Помимо общей эрудиции, знания
предмета и так называемой профессиональной «подкованности», вопросы и
комментарии Чайковской свидетельствуют о высокой внутренней культуре
интервьюера. Безусловно, не будучи скованной обязательствами перед, к счастью,
несуществующим «заказчиком», автор свободен в выборе книг, тем и собеседников;
и, видимо, благодаря этой свободе выбора – что волнует, что ближе по духу – с
такой интенсивностью проявляются в книге Чайковской ее неподдельный интерес к
предмету разговора и живое человеческое участие. Отсюда – и динамичный,
своеобразный стиль Чайковской, отмеченный «человеческими словами и
интонациями».

Говоря об авторской «свободе выбора»,
следует также отметить, что личная расположенность – к темам или авторам – не
заслоняет чувства критического отношения к произведениям, о которых пишет
Чайковская, и в щедрую «бочку меда» она нередко добавляет «ложку дегтя», причем
не упуская из виду не только откровенные фактические оплошности, но и
стилистические промахи, грамматические ошибки, а порой и опечатки. Признаемся,
трудно найти издание, лишенное огрехов, есть они и в книге Чайковской. К ним
можно отнести утверждение об отсутствии сведений о Марии Гольдфельд, жене
Корнея Чуковского (см. статью В. Островского в «Записках по еврейской истории»)
или же интерпретацию строк стихотворения К. Сенеки, обращенных к женщине
(«...ты из меня, / как из глины, / сделала человека... / я – из твоего ребра /
и сердца...»), в которых Чайковской почему-то слышится предупреждение о
наступающем матриархате (на последнее хочется откликнуться словами А. Белого:
«Женщина творит мужчину не только актом физического рождения; женщина творит
мужчину и актом рождения в нем духовности»). Однако наиболее слабым звеном в
книге представляется заключительное эссе «О проторенных тропинках к
человеческому счастью», посвященное теме однополых союзов. И дело не в самой
категоричности, с которой автор пишет о «человеческом счастье» как о неком
универсальном рецепте, и даже не в позиции неофита в неодносложном и полемичном
вопросе о человеческой природе, а в несоответствии темы данного эссе, как тематике,
так и общему духу книги.

Чайковская умеет найти подход к своим
собеседникам, оттого беседы, изложенные на страницах ее книги, читаются на
одном дыхании, о чем бы ни шла речь. И чаще всего интервьюер подводит своего
собеседника вплотную к основному вопросу книги – о временах; и тогда перед
читателем возникает картина сегодняшнего дня (проистекающего из и
устремленного в), неизменно связанного с прошлым и будущим; не
черно-белое статичное изображение, как бывает при категоричности мнений, а
многослойное и нелинейное полотно, с долями пессимизма и одновременно веры в
добро. Хочется привести несколько высказываний из одноименного книге интервью
со Станиславом Рассадиным: «... Вот я хотел вспомнить замечательные слова
Зощенко: в хорошие времена люди хороши, в плохие плохи, в ужасные – ужасны. С
той оговоркой, что, если у нас, людей, нет возможности самим создавать хорошие
времена, всегда есть возможность плохие сделать еще ужасней...»; «...Сейчас
идет то, что я когда-то назвал словом раскультуривание. Культура – это память прежде
всего. Память людей, что они часть человечества, память о том, что было в
прошлом...»; «...Так вот об ‘оттепели’. Меня не тянет туда. Хотя, может, сейчас
даже хуже. Тогда было подобие времени, сейчас безвременье...». Это о временах,
о их взаимосвязи, о нас с вами... А вот – меткий и жесткий рассадинский прогноз
на будущее: «...К нашему времени, при всех его достоинствах, я отношусь плохо,
и боюсь, что оно превратится в ужасное. Симптомы совершенно очевидны...».
Ощущение надвигающейся катастрофы в силу потери духовных ценностей проступает и
в интервью с поэтом Наумом Коржавиным; отталкивающей и «античеловечной» видится
современная Москва поэту Льву Лосеву... С этими мнениями можно соглашаться и не
соглашаться, но утверждение, высказанное почти каждым собеседником Чайковской,
о личной ответственности человека за то время, в котором он живет, бесспорно.
Не забудем также, что черта между временами зыбка и условна, именно поэтому,
как отмечает Чайковская, человеком мыслящим и чутким «история, чужие эпохи
часто проживаются как свои».

Какие нынче времена?.. Вспоминаются слова
одной из «отрицательных» героинь фильма «Москва слезам не верит»: «Времена
всегда одинаковые!». Есть в этой гневной реплике толика правды. Но пусть каждый
читатель попытается сам ответить на поставленный в заглавии вопрос, ведь, не
забудем, что перед нами – книга-приглашение к спору и размышлениям, ведущим не
обязательно к истине и согласию, но к их поиску – непременно.

Марина ГАРБЕР, Люксембург

2011-Гарбер, Марина

О РАЗНОВИДНОСТЯХ ПОЦЕЛУЕВ

Н. Резник

Над кроваткой моего малыша –

«Поцелуй» Климта: не по себе от блеска.

Качаю сына, почти не дыша,

И думаю: неподходящий сюжет для детской.

Не потому, что – любовь взрослых,

А потому, что – анти-любовь, рабство:

Он – глыбой, безлицый, черноволосый,

Она – наследство, имущество, одним словом, богатство,

До того безупречна, нарядна, декоративна,

Хоть в музей ее и на открытки к свадьбе,

Обнимая, царапает ему шею и ей противно,

Только и думает: не поцеловать бы.

А щиколотки в золотых, многолистных ветках,

И глаза закрыты, мол, насмотрелась вволю...

Качаю и думаю, не влюбляйся, детка,

А влюбишься, отпускай на волю.

Франческа да Римини (Роден в Эрмитаже):

Губы целуют не плоть, а воздух, и нет касанья,

Не поцелуй, а намек на него, не чувство даже,

А просто предчувствие – смерти, ее желанье...

Или «Поцелуй» Хайеза в ломбардийском музее,

Там, где Ромео целует Джульетта, –

Все полагают, взаимный: все ротозеи,

Помню, слушали гида, да и сама я читала где-то.

Но нет! Она целует его – она вся в нем!

Лицо почти скрыто, вполоборота,

А он... Он тоже охвачен огнем

Страсти – только иного рода:

Часть его тела уже уходит – она готова

Исчезнуть (ибо телу не до витийства),

Строить, жить, целоваться снова,

К распрям, миру, братоубийству...

Еще помню свой поцелуй – первый,

От «чужого» голова кружилась, как от затяжки,

Попадавший то в подбородок, то в щеку, нервный –

Бог поцелуев поставил бы мне тройку с натяжкой.

Потом долго училась целовать и видеть,

Когда исчезаю от них или когда от меня исчезают,

Никуда, впрочем, не уходя, и чтоб не обидеть,

Смотрела в себя, напевая Коэна: «Дорогая, все знают,

Что ты мне верна, плюс-минус одну-две ночи...»

Встречая-прощаясь, лоб-губы-руку родную

Целовала – любимых (здесь не будет: «и прочих»;

Вот – теперь сына, качая, целую)...

А когда поцеловала его отца, семь жизней спустя, –

Тоже с веронской страстью – закрыла глаза, почуяв,

Что будет дом и будет сопеть дитя,

Не подозревая о разновидностях поцелуев.

(НЕ)ДЕТСКИЙ ТРИПТИХ

У меня есть дочь – умна, добра и послушна,

Не умеет давать сдачи, даже когда это нужно,

Может лишь плакать, очень тихо или очень громко,

Теребя рукав или от юбки тесемку.

Я ее не жалею.

Я вообще этого не умею.

Другое дело, пожалеть чужого,

Замерзшую птицу, или, скажем, дворнягу, –

Чужому отдашь малость, и ему покажется много,

А родному – жалость, как в жару и жажду – пустую флягу.

Я ее не учу давать сдачи, не учу мириться,

Не говорю банальностей, вроде «с ближним нужно делиться».

Пусть она в свои пять набивает синяки и шишки.

Будет крепче? Вряд ли... Я ей читаю книжки:

Про хорошего мальчика, про плохого...

Ей почему-то нравятся только плохие.

Ей, наверно, их жаль, и это – осколок родного,

Битое зеркало... А стихи ей

Не читаю – зачем торопить душу

Туда, где еще одиноче, чем ветру в стужу?..

Мой сын годовалый пытается встать и пойти –

От этой тахты до вон той неподвижной коробки,

Но он, торопясь, спотыкается на полпути

И падает на пол – глазастый, веселый, неловкий.

Пока он идет, я пророчу ему Ватерлоо –

Такие победы, что пятятся наполеоны.

Я верю в него, и молюсь, чтоб ему повезло,

И вижу: трубач на коне, золотые погоны...

Но что его ждет? Сколько раз с вороного коня

Он ниц упадет, чтобы встать или чтобы почить

На чьей-то войне, далеко-далеко от меня?

Схватить его за руку и никуда не пустить?

Вкус крови? Победы ли – тоже с кровинкою – смак?

Когда, спотыкаясь о погремушку свою,

Он падает, падает – быстро и медленно так,

А я, закрывая глаза, не ловлю, не ловлю...

Дочь отпущу любить.

Сына отпущу воевать.

Я не знаю, кого винить,

Я, наверно, плохая мать.

Я не учу их доверию,

Боясь звука собственной фальши.

Детство – это преддверие:

Отворишь, и не знаешь, что дальше.

Я не учу их свободе – тоже

Часто тождественной одиночеству.

Вот они и льнут ко мне второй кожей,

Вьют из меня то, что им хочется.

Говорят, что мать – поводырь в пути,

Говорят, детей нужно учить спиной.

А я не учу, так как не знаю, куда идти,

То есть учу одному: не стоит идти за мной.

ИЗ ЖИЗНИ РЫБ

Я был в гостях...

Г. Стариковский

Я тоже была в гостях, но о литературе,

Культуре и прочем высоком не говорили,

Говорили о частном: доме, торшере, стуле,

О глобальном, то есть о том, «что творится в мире»,

Говорили о кухне, о вечной плохой погоде,

О том, как хорошо в эту пору на Ланзароте,

И когда все плавно перешли к разговору о моде,

Я заявила, что Маяковский жив, или нечто подобное в этом роде.

Все закивали с таким здоровым энтузиазмом,

Что всё вокруг стало прозрачно и невесомо,

Кивали и думали: «Так ведь недалеко до маразма,

Сидя с детишками, не выходя из дома».

Я тоже кивала, мысленно соглашаясь,

Да и Маяковский – желтой вороной в своей несуразной кофте.

Недосып, конечно, однообразие и усталость,

Не помогает даже черный, как Йемен, кофе.

Но в какой-то момент я совершенно оглохла,

Словно открыли кран и нас затопило по крышу,

Кругом все окают, будто в горле всё пересохло,

Вижу «оки», но ничего не слышу.

И я поняла, эти люди – рыбы,

Вода колышется наподобье студня,

Я кричу им сквозь толщу: «А вы могли бы?»

Но они – всё хвостатей, чешуйчатей, жаброгрудней.

Однажды В.Г. сказал, что мир наш сущный –

Это аквариум на коленях ребенка в трамвае.

Почти что так: смотрит на нас Вездесущий,

Прильнув к стеклу, не улыбаясь и не моргая.

Ребенок в трамвае радуется приобретенью,

Он покажет рыбок безобидной домашней кошке,

А Вездесущий – как поэт со стихотвореньем:

Не разберешь, где взаправду, где понарошку.

И еще подумалось, что удобно слыть сумасшедшей,

Как Генри IV у любимого мной Пиранделло.

«Поздравляю вас не с наступающим, а с прошедшим!»

Мне до грядущего нет никакого дела.

Не потому, что мир наш – на четырех китах –

Ограничен стеклянными стенами, бренен,

А потому, что свет, собственно, ищут впотьмах,

И за стеклом – океан, беспощаден и откровенен.

И доедая сыпучий кусок бисквита,

Совсем опьянев, будто не воды нахлебавшись,

Прошептала: «Вездесущий, теперь мы квиты»

И, уходя, разбила стекло, не попрощавшись.

РИФМА

К. Бахмутской

Всё на свете зарифмовано со всем на свете.

Эти рифмы связывают мир, сбивают его, как гвозди,

загнанные по шляпки, чтобы он не рассыпался.

М. Шишкин, «Письмовник»

В городе – предпраздничная суматоха,

Новогодний базарчик пестрит шарфами, платками,

Прилавки завалены – без просвета, без вдоха,

Сплошные выдохи – колечками, облаками...

Глюнвайн, марципан, каштаны, немного экзотики:

Палех, щелкунчики и матрешки.

Кафе раскрывают свои неуместные зонтики,

Мальчуган дышит в стекло, зажав булку в белой ладошке.

За стеклом – мясо виденных по дороге в город телят,

Пока я ехала, с них уже сняли шкуры, нарезали, подсушили.

Я покупаю их к празднику, они не противятся, не мычат,

Но хорошо помнят, кем еще утром были.

Если подолгу смотреться в зеркало, можно увидеть чужого,

(В отрочестве, когда играть – скучно, а взрослеть – долго),

Но этот «чужой» знает о тебе столько плохого,

Что начинаешь ерзать на стуле, как на иголках.

На центральной улице – мой хороший знакомый,

С которым часто сидя в кафе, никогда не обмолвилась словом,

Обычно он тихий, почти невидимый, невесомый,

Бубнит и бубнит, подметая пол некогда черным подолом.

В голубом шарфе, и шея, должно быть, голубовата,

Но у него нет дочери, как у Толстого, чтоб расчесать ему бороду,

Вот она и свалялась, сбилась в клоки, как серая вата.

Правду говорят: заводи детей смолоду...

Сегодня он буйный: кричит на манекен в витрине, –

Оборачиваются с улыбкой, отворачиваются с чувством вины.

Ему нравится эта женщина – хоть в пластмассе и гриме,

И кричит он незлобно, за неимением настоящей жены.

Женщина-манекен надменна, невозмутима,

Ее не волнует ни он, ни гламурная улица,

Куда бы она ни смотрела – одинаково мимо.

И я, проходя, замечаю, как точно они рифмуются.

Я вижу рифму к собственной маме, глядя на свое отражение:

Стареющая и грустная, вместо выраженья – усталость.

Рифма – противовес: мама говорила мягко, без раздражения...

Такой она и ушла. А я вот – осталась.

Осталась и пытаюсь вспомнить – всё тщетно –

Какую маску носила тогда? Кем была когда-то?

Может, этим бездомным-безвесым-бездетным?

Но память молчит, как в кошелке моей телята.

И, вправду, рифмуется, косвенно или прямо:

Ребенок /теленок, мужчина /женщина, больной /здравый,

Как ни затыкай уши, отчетливо: я /мама,

И одиночка тоже ведь – чей-то сын и, видимо, добрый малый.

Он тоже – отражение города, этот полоумный бродяга,

Пусть себе машет руками, вышагивает, на здоровье...

А по праздникам – жизнь легко возгораема, как бумага,

И сама я – избитая рифма, вроде любви и крови.

Марина ГЕНЧИКМАХЕР, Лос-Анджелес

2011-Генчикмахер, Марина

ЭТА НЕЖНОСТЬ, КОТОРОЙ ЖИВУ

Стихи, посвященные Итаночке

* * *

Она рисует солнце на краешке листа:

Глаза – как у японца, лучи – как борода.

А ниже – две японки (как солнышко – точь в точь)

Идут на ножках тонких – конечно, – мать и дочь!

Они мне очень нравятся: прелестная семья!

Ведь старшая красавица-японка – это я!

А следом с мордой плоской (откуда Бог принес?)

Идет-бредеет японский (глаза – как щелки!) пес.

Японок явно радует и этот пес ничей,

И небо бородатое от солнечных лучей.

Такого не припомню я из моего окна.

Как хороша Япония – волшебная страна!

Пожалуйста, не пой мне, что век недолог наш!

Поймал мою Японию дочуркин карандаш!

Я не бывала в Токио – ужасно далеко!

Но счастье в жанре хокку вам опишу легко:

Вся жизнь ясна до донышка, и смысл ее простой:

В японском этом солнышке с лучистой бородой.

* * *

Плесни мне, Пиросмани, на разлив

Той непосредственности, о которой позже

Серьезный критик скажет: «арт-наив»;

Моя дочурка: «Я сумею тоже!»

Она сумеет тоже? Ну и пусть!

Уроки мамы не проходят всуе!

Я ярко-желтым солнце нарисую

И ярко-синим фоном задохнусь…

* * *

Мне не быть респектабельной дамой,

Чтобы туфли из замши

И костюм из Парижа....

Лишь вчера я девчонкой бежала по жухлой траве,

И по-прежнему, кажется, там же,

Тот же ветер в моей голове,

Лишь слегка набрала килограммы,

Но дочурка, мой чертик бесcтыжий,

Швыряет мне мяч,

И нелепая мама несется за мячиком вскачь,

А восторг так и брызжет!

Какая смешная игра!

А ведь скоро пора...

И меня по ночам обдает неожиданным жаром,

И немеет рука....

Но пока

Я несусь в облака невесомым доверчивым шаром,

Лишь порой опускаюсь с небес в непонятную грусть.

Дочка верит, что добрая мама бессмертна...

И пусть!

Ведь сама я не верю, что старость таится за дверью,

А над болью смеюсь.

И молюсь

Не о плоти своей,

О беспомощном маленьком тельце!

Ну и девочка: шустрая, юркая, как саламандра!

Как же счастливы мы, что в веках заблудилась Кассандра

С беспокойной толпой из троянцев, а может, ахейцев.

Лишь в ночной тишине предрекает тревожное сердце

Близость скорой зимы.

Но от глаз наших скрыты финальные зимние кадры.

И поэтому счастливы мы...

Как же, Господи, счастливы мы!

Как нам верится в завтра!

* * *

Ей наука земная не впрок:

От нектара любви тяжелея,

Мельтешит наша легкая фея,

Как колибри, с цветка на цветок.

Теплым ветром ее занесло

В мир мерцающих радугой пятен,

Где с добром конкурирует зло,

Но для феи их смысл непонятен.

На такую и гневаться грех:

Может – ангел, а может – звереныш.

Так бубенчик: нечаянно тронешь,

А в ответ или плач, или смех.

Или взмах мотыльковых ресниц

Непокорно-бесшумных, как вызов.

Вся душа-то ее из капризов

Да из трелей неведомых птиц.

И она вслед за ними поет,

То проказит, то смотрит с любовью...

Что ж ты, мамка, нахмурила брови,

Разворчавшись на чадо свое?

Это счастье, а счастье, как дым.

Лето сменит ноябрь, но покуда

Называй ее чудом своим

И блаженствуй причастностью к чуду!

* * *

Щебетала, щебетала, утомилась,

Уронила свои туфельки «на вырост»,

Все заботы по-младенчески стрекозьи

Отложила, не задумавшись, на после

И уснула, не добравшись до кровати,

В белом, праздничном как у принцессы, платье.

Стало тихо, стало грустно отчего-то…

Что ж ты, мамка, засиделась без работы?

Мой, мети – ведь от тебя пока зависит

Как чисты ее рентованные выси,

Сколь комфортны ее первые полеты,

И наполнены ли крохотные соты.

По конфоркам расставляй кипеть кастрюли,

Да потише, их Высочество уснули…

* * *

"Убери ночную рубашку!

Уходи от меня с пижамой!"

Я гляжу на ее мордашку,

Притворяясь суровой мамой.

Как же можно костюм Диснея

Променять на мешок из байки,

Отправляясь в страну, где феи

Над цветами, как рыбьи стайки?

Но, наверно, и там не гладко:

Бродят страхи, вскипают драмы,

Раз под полночь ее кроватка

Опустеет под возглас: «Мама!».

Ткнется в бок... Ты ее укроешь

Под крылом-рукавом ночнушки,

И хранишь от ночных чудовищ,

Как цыплят бережет несушка.

До утра не уснешь, – и ладно!

До чудес ли в краю далеком,

Если фея в шелках нарядных

Мирно спит у меня пoд боком?

* * *

Мне ее подарили. Во сне ль, наяву

Я лишь этой капризной пичугой живу,

Не гадая о власти и силе

Тех, что радость мою подарили,

Эту нежность, которой живу!

Невесомы по-птичьи ее позвонки,

Серебристы напевы, движенья легки,

А в гнезде ее – вечное лето:

Переливы лазурного света

И прозрачные тени легки.

Но в моих бестолковых, дрожащих руках

Вечно рвется лазурь, а узор впопыхах

Золотые ломает иголки,

И стежки, будто всхлипы, недолги,

И неровны, как жизнь впопыхах.

А она все щебечет, подобно чижу,

Я молиться боюсь, я почти не дышу,

Ибо каждое слово некстати

На пороге живой благодати –

Я отныне лишь счастьем дышу.

Остается собой заслонить сквозняки

И окно, за которым не видно ни зги.

Не узнала бы чуткая птаха

То, что свет ее соткан из страха,

А в окошко не видно ни зги...

2011-Генчикмахер, Марина

МЫ И НАШИ АНГЕЛЫ

Дети – нежные ангелы с радостными глазами... Они звучат бодро и рождены для счастья. Мы – их хранители, хоть мы далеко не ангелы. Мы принимаем их теплыми, доверчивыми, с мокрыми слабыми крылышками за плечами и старательно обучаем, как не летать. «Мамочка, давай, я буду принцесса, а ты – король!» – «Нет, мое солнышко! Маме некогда. Сперва мама будет кухаркой, а потом

уборщицей. А то папа придет с работы и будет ругать маму, что нечего есть и не убрано. А ты, даст Бог, станешь врачом или

юристом...».

В воздух медленно взлетает легкое перышко несбывшейся детской надежды. «Мамочка, пусть мишка будет красным, а елка сиреневой!» – «Детка, елка должна быть зеленой, что скажет воспитательница? Крась аккуратно, нельзя залезать за линии. Какая мама-мишка?! Это – домашнее задание, маму-мишку нарисуй на отдельном листочке!».

Второе невесомое перышко планирует рядом с первым. – «Мамочка, пойдем в Диснейлэнд?» – «Нет, доченька, Диснейлэнд дорог, мы пойдем в парк по соседству: покатаемся с горки». В воздухе плавно кружатся забавные белые перышки; ребенок растет. – «Мамочка, не иди на работу! Я не хочу в садик! Я хочу с тобой!» Девочка рыдает, потом смиряется и, как солдатик, идет в детский сад. Безукоризненно раскрашенный коричневый мишка одиноко скучает у не менее

безукоризненной зеленой елочки...

Маленький гадкий утенок (Ах! Какая смешная, прелестная кроха!) постепенно превращается в прекрасную синюю птицу счастья бывших советских домохозяек: ощипанную, нелетающую, упакованную в стандартный блестящий целлофан, – в самый раз для котла, где закаляется сталь, бурлят гениальные педагогические идеи и закипают социальные эксперименты.

Жизнь между тем идет своим чередом: бензин дорожает; бизнес выходит из бизнеса; папа теряет работу; элитный дорогой детсад

сменяет плохая государственная школа.

В воздухе, как при погроме, носятся выдранные с корнем белые перья. Это – страшно, а может, красиво: зависит от точки

зрения. Немного похоже на кружащийся тополиный пух. Тополя нынче тоже отправляют детишек в люди...

Дочка прочно становится на ноги, приобретает профессию и прекрасный английский акцент, который режет ухо при разговорах по телефону: «Нет, мама, можно, мы, пожалуйста, не пойдем в парк в субботу! Моя малышка имеет классы по программированию, а потом у нас «свиминг в пул!» – «Нет, мама, какой консерт вечером! У нас проджект для чилдрен-гарден!» – «Нет, мама, какое играться! Мы готовимся к тесту для прескул! Компитишн, могут не принять...».

И это не так уж плохо – соседка, к примеру, всю жизнь растила оклад, вместо ребенка, да сдуру завела на старости собственный

бизнес. А теперь живет рядом, в доме для стариков и заводит нудные беседы, о том, куда вкладывать деньги. То ли дело иметь внучку – маленького нежного ангела с сияющими, радостными глазами...

СКАЗКА ОБ УПАВШЕЙ ЗВЕЗДЕ И СВЕТЛЯЧКЕ*

Вы слыхали? Случилась беда!

На полянку у сломанной елки

Прямо с неба упала звезда

И разбилась на сотню осколков!

Видно, этой глупышке звезде

Не сиделось спокойно на месте:

Как птенец, расшалилась в гнезде –

Вот и вывалилась из созвездья!

– А теперь угасает звезда,

От нее ни свеченья, ни проку... –

Эту новость на длинных хвостах

Pазнесли балаболки-сороки.

– Вот несчастье! С такой высоты!

И разбилась, как плод-скороспелка!

Очень жаль, что не будет звезды! –

Языками зацокали белки.

– Ей, бедняжке, уже не взлететь!

Как ей больно, должно быть, и плохо! –

Заревел огорченный медведь,

Заворочавшись в темной берлоге.

Заскулила печально лиса,

Всхлипнул ежик, одетый в иголки,

Дружно морды задрав в небеса,

Воем горе оплакали волки.

Все жалеют звезду горячо:

Кто рыдает, кто стонет, кто плачет...

Лишь какой-то невзрачный жучок

Подошел к незадаче иначе:

И собрав соплеменников рать

(Их немало, поверьте на слово!),

Попросил все осколки собрать

И скрепить их смолою еловой.

Починили букашки звезду,

А по лесу пошли пересуды:

Мол, пылает она за версту,

Как заморско-небесное чудо.

Но жучок никакой не герой.

Звезды клеить – нехитрое дело...

Вот вернул бы красавицу в строй!

И... Представьте... Звезда полетела!

Возвратилась в созвездье свое,

Залучилась во тьме, заискрилась,

Словно всё, что случилось – вранье

И, наверное, просто приснилось...

Не приснилось! Героя везде

Вы найдете по яркой примете:

Прикоснувшись к упавшей звезде, –

Он теперь будто искорка света!

СКАЗКА ОБ УТРАЧЕННОЙ МАГИИ

Не знаю где, не знаю как,

Наверно, в башне белой,

Но жил да был волшебник, маг,

Веселый и умелый.

Он много приносил добра

Своими чудесами;

Его любила детвора, –

За что? – поймете сами.

Он не умел ответить «нет»:

Раз надо, – значит надо!

Он наколдует вам конфет

И горы шоколада!

Ведро песка теперь халва,

А из травы – котлета...

А что приятней волшебства

Подобного к обеду?

Наш маг прогонит стадо туч

На чей-то день рожденья,

А если кто-то невезуч, –

Добавит в жизнь везенья.

Но за горой, в чужой стране,

Увы, не до, не после,

Волшебник жил, который НЕ

Любил детей и взрослых.

Не только летом волшебства,

Зимой жалел он снега...

И тут пришла к нему молва

Про доброго коллегу.

От гнева он лишился сна,

И почернел от злости...

И вот объявлена война:

Встречайте злого гостя!

С руки перчатку он прислал

Или с ноги – ботинок,

Но приглашенье не на бал,

На грозный поединок...

Когда идет на мага маг,

Война течет с размахом:

И гром, и молния, и мрак,

И все дрожат от страха...

Волшебник добрый победил,

И празднует победу.

Но весь запас волшебных сил

Растратил он на это...

И больше он не чародей,

И ничего не может –

Такой, как тысячи людей,

Как я, как тот прохожий...

И вот ушел наш добрый маг...

А что ему осталось?

И говорили все: «Чудак!

Исчез! Какая жалость!»

Прошла неделя, месяц, год,

О нем никто не слышал.

У всех полно своих забот...

Но кто там на афише?

Вокруг кого всё время смех

И детвора повсюду?

Кто рассмешить сумеет всех? –

А разве смех – не чудо?

И пусть на голове колпак,

И нос болгарским перцем,

Но каждый клоун – в чем-то маг

С веселым, добрым сердцем!

* Иллюстрации автора

Виктор ГОЛКОВ, Тель-Авив

Виктор Голков

2011-Голков, Виктор

* * *

Мы живем в муравьиной общине,

каждый каждому – брат или сын.

И царит в молчаливой гордыне

надо всеми закон-властелин.

Роем мы подземелья и ходы,

а над нами не светят огни,

и ужасное бремя свободы

безысходности нашей сродни.

Но люблю я ненужное дело,

что вершится столетья подряд,

и несу свое грешное тело,

а огни надо мной не горят.

* * *

Как будто заперты в чулан,

и матово белеют лица.

Мы – беженцы из разных стран,

нам не дано договориться.

Из пеплом затканных эпох

сошлись во имя и во слово.

Спеши, народ-чертополох,

взойти из мертвого былого.

Лишь боль поди утихомирь,

в душе растущую некстати,

как заключeнная в квадрате

нули глотающая ширь.

* * *

Палестинцы у костра

в клочьях сизого тумана.

Ни цыганского шатра,

ни залeтного цыгана,

ни молдавской толкотни

в Кишинeве возле рынка.

У костра стоят они –

на одном из них косынка.

Вот такой судьбы каприз,

так на свете происходит:

вместо клeна кипарис,

а вокруг убийца ходит.

Только пекло много лет

вместо льда, что въелся в глину,

только выветрился след

тех, кто звал нас в Палестину.

Словно в пошленьком кино –

бедняки и кровососы,

и в глазах моих темно

от арабского вопроса.

Исподволь на них взгляну:

вот комиссия, создатель!

Чувствуешь свою вину?

нет, не чувствую, приятель.

Знаю, я тебе не люб,

ненавистен до зарезу.

Но ведь я не душегуб

и в автобус твой не лезу.

* * *

За полночь проснешься ты

в темной комнате однажды,

но не утоляет жажды

жаркий воздух темноты.

Это старость все вокруг

выжгла напрочь огнеметом.

И в ответ на сердца стук

бормотать не стоит: кто там?

Словно было не с тобой,

всплеск любовного томленья

и, размеченный судьбой,

жесткий вывих поколенья.

А финал уже вблизи –

здесь, на расстоянье вздоха.

В дневнике твоем, эпоха,

черный росчерк жалюзи.

* * *

Хоть зарплата регулярно приходит в банк,

Не становится на душе легко.

Скоро мы услышим, как стреляет танк:

Это недалеко.

И лёжа в кровати, горячей как печь,

Взором хрипящий телевизор долбя,

Как свою принимаешь чужую речь,

Льющуюся в тебя.

* * *

Я слежу за стрелками будильника:

Бесконечна эта беготня.

Каждый час, как ненависть насильника,

Выжигает время из меня,

Что пускай и до изжоги скверное,

Но в конце захочешь удержать.

А оно едва ли безразмерное,

Оттого судьбы не избежать.

Оттого-то тяжелее дышится,

Даже если выйти ночью в сад.

И на пальме ветка не колышется

Как на липе сорок лет назад.

* * *

Тени сходятся косые

там, где черная кровать.

За окном кусты босые

перестали волхвовать.

Эта пальма, как сиротка,

на земле взошла святой,

и вливается мне в глотку

кипарисовый настой.

В форму новую отлился,

к древней истине прильни,

чтоб в песке зашевелился

прах таинственной родни.

Павел Голушко

2011-Голушко, Павел

                                *   *   *                                       А. Ч.
        Вот почему в конституции отсутствует слово "дождь".
        В ней вообще ни разу не говорится
        ни о барометре, ни о тех, кто, сгорбясь
        за полночь на табуретке, с клубком вигони,
        как обнаженный Алкивиад,
        коротают часы, листая страницы журнала мод
        в предбаннике Золотого Века.
                                                                                 И. Бродский
снова лист покрывается сеточкой корявых чeрточек,
не обращая внимания на ошибки и отсутствие запятых...

я опять не слишком любезен и всеяден абсолютно, хочется
на побережье, где песок обжигающе нежен...

мир самоотверженно оперирует историю, но это не мешает
потокам горных рек, они движутся, не претендуя на границы
и законы, радуя каждого, обращающего к ним свой взор...

окружающим безразлично всё то, чему они свидетели, и даже резкие
порывы ветра в лицо, где в затуманенных глазах пытаются
спрятаться остатки того, что называлось мечтой...

то же касается и жильцов-соседей, которые не способны
отличить паутину от узора слов, сотканного болью...
хорошо, что в окне есть еще горизонт, создающий новые
картины в течение суток...

и в памяти остались ночи, проведенные у костра в далекой
стране под названием Юность, давным давно, совсем другим
человеком, в котором больно узнавать себя...

...но ты веришь в меня и говоришь, что если бы я не писал,
я бы пел... наверное... ведь я потерял столько в этой жизни,
что скоро количество месяцев, проведенных в больничных
палатах, создаст планету, на которой будут расти капельницы,
как когда-то баобабы в бессмертном произведении...

когда я уйду, не пытайся узнать меня в толпе, просто живи —
просторы бескрайни, наслаждайся...

вернуться сможет лишь один, тот... помнишь... из Вифлеема,
но мне кажется, что мир, увидев его... растеряется... и повторит
свой грех... вот только кто будет в роли Пилата на этот раз...


   МОЙ УИТМЕН

            Время – ничто и пространство – ничто.
           Я с вами, люди будущих столетий.
          У. Уитмен
Уитмен шепчет мне по ночам на ухо истории,
                   не написанные им при жизни…
Восхищается полями асфоделей, говорит,
что там они напоминают незабудки.
Рассказывает, каких мальчиков он повстречал, закончив
свой земной путь, их души спят в кроватках, похожих
на колыбели младенцев.

Оказывается, там есть любовь, но запрещено произносить слова
«жизнь» и «смерть»…

Проснувшись, я смотрю в окно, и вместо волшебных снов
остаются только осколки прекрасных и недоступных витражей,
созданных Мастером.

А еще – едва заметные выбоины в душе.
Словно следы водой, они заполняются потом новыми
ощущениями, и благодаря этому рождаются новые стихи,
возвращая мне ощутимое веяние теплых ветров Рая.

          ЭМИГРАНТЫ
Влетая в страны,
вживаясь в дома,
вплетаясь в ритм жизни,
залечивая рваные раны эмиграции –
создаем сознательное равновесие,
испытав очередную встряску,
пострашнее землетрясения.
И это не попытка самовозвыситься –
это попытка взлететь,
не потеряв самообладания,
превознемогая боль в крыльях.
А если кому-то не хватит сил долететь,
пусть сядут отдохнуть на тающую льдину,
под мелодию дождя или ветра.
И поймут, что теперь будут
жить спокойно, смело выбрасывая
из карманов остатки ностальгии,
уже почти растраченные в полете.

Николай ГОЛЬ, Санкт-Петербург

2011-Голь, Николай

* * *

И было нечто – больше, чем печаль.

И было что-то – меньше, чем надежда.

И было время года – как-то между

весной и летом.

Времени и жаль.

Но как-то так случилось невзначай,

что межсезонье растеклось безбрежно,

хоть нет того,

что меньше, чем надежда,

нет ничего,

что больше, чем печаль.

* * *

Уже сегодня нас чуть меньше,

короче вектор, уже сектор,

уже сегодня нужен фельдшер,

а завтра – доктор и прозектор.

Тут не конец или начало,

а как бы жизнь на некой грани,

когда из мрака кинозала

себя мы видим на экране.

Но этот – тот, который в будке,

ошибся широкоформатно:

мы в кадре шли вперед как будто,

а пленка движется обратно,

и нас в движенье двуедином

в автоматической системе,

как кинопленку на бобину,

на смерь наматывает время.

* * *

Строки первую и последнюю

перечитывая, вижу,

что Париж – он стоит обедни,

да обедня не стоит Парижа.

Как охотник, идя по следу,

постигаю, что равномерны

путь от первой и до последней,

от последней строки до первой.

Ты, рыбешка, не бойся бредня,

наверху ведь еще подводней.

Ты была последней намедни –

станешь первой уже сегодня.

* * *

Зачем писать о прочих? О своих

успеть бы, да хватило бы отваги.

Ведь для того и куплен лист бумаги

и пишмашинка, и замазка "Штрих".

Не то чтоб слишком узок этот круг,

но в круге этом как-то тесновато.

Друзья мои – отличные ребята,

не исключая также и подруг.

Без них мне грустно. С ними веселей.

Но соловей

не оживает в горле.

Не помню царскосельских тополей,

и том Парни потрепанный уперли,

а кто – не знаю.

Кто-то из друзей.

Вчера я заболел. Мне мир постыл.

Кто это квохчет: кочет или кречет?

Иных уж нет, а тех ужо далечат,

как Пушкин из Саади говорил.

Склонились надо мною доктора.

Друзья при мне.

Окоченело тело.

А вот душа еще не отлетела…

Лети, душа!

Унылая пора…

* * *

Всё, да не всё нам память сохраняет.

Иные лета поглощает Лета.

…Мария Николавна выбегает

из двери будущего горсовета.

Ее не узнают. Она в вуали.

На перекрестке стала, отдыхая.

Ту улицу переименовали

впоследствии – и вновь она Морская.

Всё, отдышалась. Мостовой торцовой

невнятен голос – вздох из-под копыта…

Она уже на площади Дворцовой

(названье по сю пору не забыто).

Поцокала туфлею на паркете,

За окнами присвистнул санный полоз…

– Где государь?

– Изволят в кабинете…

И граф Орлов…

– Живой?! А мне был голос…

Ну, слава Богу! Стало быть, помстилось.

Выходит император. Он смущен.

– Мой друг, что с вами?

– Мне сегодня снилась

Седая крыса. Что за гадкий сон!

* * *

Во времени моем и нашем,

в которое, как в поле, вышел,

в котором в общем смысле –

пашем,

в котором в частном смысле –

пишем,

в котором нет причин для странствий,

в котором нет камней для башен,

во времени моем и нашем,

но в то же время и в пространстве,

да, да, во времени, но также

еще в пространстве, между прочим,

будь снисходительною так же

ко мне, как я к тебе и прочим.

* * *

Пора поговорить про нас,

про то, дружок, чего достигли,

про угли, что в горячем тигле

сгорая, создают алмаз, –

но, к сожаленью, не про нас.

Поговорим, дружок, про труд,

который пуст и нас не минет,

и про поленья, что, в камине

сгорая, создают уют…

Давно дровишек не несут.

Поговорим, дружок, про год,

богатый булкою и хлебом,

про жизнь: она, сближаясь с небом,

сгорая, создает почет…

Никто букетов не несет.

Поговорим, дружок, о том,

как ведьма пляшет над стаканом

и помелом своим поганым

нас выметает поделом…

Поговорим, дружок, потом.

2011-Голь, Николай

ТРИ ПУШКИНОВЕДЧЕСКИХ МИФА

АЛЕКСАНДР CЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН

портрет работы О. А. Кипренского

Пушкин сделался личностью сказочной, более того, мифической. Мифологизация началась давно, чуть ли не сразу вслед за гибелью. Тогда с удивительной романтической непосредственностью и легкостью свинец, вспоровший живот поэта, переместился мановением юного лермонтовского пера в грудь покойного. А в 1880 году, ко дню открытия памятника Пушкину в Москве, появился уже вполне осязаемый признак поистине всенародного признания: водка «Пушкинская». А в начале века прейскуранты магазинов предлагали уже такой товар: «Шапка "Пушкин" из кролика (от 10 руб.)». А Эдуард Багрицкий уже кому-то «мстил за Пушкина под Перекопом». И так далее. И вот журналист и фольклорист Е.А.Баранов, собиравший в середине двадцатых годов прошлого столетия городские легенды, записывает рассказ завсегдатая одного из столичных трактиров: «Пушкин в Москве жил и планы разные разводил: ведь это он застроил Москву, ведь это он завел порядок... А ежели бы не Пушкин, была бы не Москва, а черт знает что... Умнейший был господин. И книги тоже писал, всё описывал...». А к столетию со дня смерти поэта его казахский орденоносный коллега Джамбул Джамбаев пел, легко касаясь струн своей лиры, то есть, прошу прощения, домбры – в переводе, разумеется:

Трусливая свора придворных царя

Гнала тебя в горы, презреньем даря.

Не в битве великой и не от меча,

Погиб ты от грязной руки палача...

Последующие юбилеи сказочности только добавили. И, кажется, пришла пора попробовать разобраться в некоторых пушкиноведческих мифах.

СТОЛП

1836 год складывался для Александра Сергеевича не очень удачно. Долги, плохо расходящийся журнал, потеря читательского интереса, звучащие в критике мнения об исчезновении поэтического дара... Что на это ответишь? Пушкин ответил. 21 августа он перебелил «Памятник».

Это стихотворение, вольный пересказ оды Квинта Горация Флакка, знает каждый школьник. И знает, конечно, что, создав себе нерукотворный памятник, Пушкин вознесся главою выше Александрийского столпа – то есть, Александровской колонны, воздвигнутой на Дворцовой площади. Да так ли это в самом деле? И была ему охота возноситься своей непокорной и курчавой выше плешивой, обладатель которой – «властитель слабый и лукавый», гонитель поэта, замотавший его по ссылкам?!

Тому дивился еще Д.И.Писарев. Приведя в статье «Лирика Пушкина» строку о столпе, он снабдил ее недоуменной пометкой: «Только-то?» Но на это постарались не обращать внимания: хам – он и есть хам, хоть и демократ. Нечего насмехаться над святым.

Нет же, возразят некоторые школьники, не над Александром Романовым вознесся Александр Пушкин, он имел в виду не персонифицированного императора, а именно колонну – самую высокую на то время в мире, целых 47,5 метра. Но тогда – если речь идет об архитектурном сооружении – выходит, что он при жизни выше ангела божеского (а именно ангел венчает колонну) – вознесся? Такое христианину и вымолвить невозможно.

Нет же, отвечают уже не некоторые школьники, а одни лишь круглые отличники: нет, дело не только в высоте колонны; не будем забывать, что она посвящена русской воинской славе! Но тут получается, что поэт выше народной славы вознесся? Куда ни кинь, всюду клин, одно предположение сомнительнее другого.

Надо заметить, что в пушкинские времена никто Александровскую колонну Александрийским столпом не именовал. Сам автор «Памятника», естественно, тоже. Он, так высоко ставивший «точность выражения», не мог себе этого позволить. Он, раздраженно замечавший, что литераторы обязаны «иметь хоть малое понятие о свойствах русского языка», знал прекрасно: прилагательное от имени «Александр» – «Александровский». И, в соответствии с этим, писал: «Он <Аракчеев> («Александровский холоп», кстати говоря. – Н.Г.) умер не причастившись, потому что, по его мнению, должен был дожить до дня открытия Александровской колонны»; «При открытии Александровской колонны будет, говорят, 100 000 гвардии под ружьем»; «Я выехал из Петербурга за 5 дней до открытия Александровской колонны»...

Прилагательное «александрийский» тоже было, разумеется, отлично Пушкину знакомо: «Александрийские чертоги» покрыла сладостная тень»... Александрийские – потому что дело происходит в Александрии, той самой, где высился Александрийский маяк – сто двадцатиметровая трехэтажная башня (по-старославянски – «столп»; и столпники наши не на столбах сидели!), шестое чудо света. На это важно обратить внимание: в оде Горация памятник поэту оказывается выше пирамид, а почти каждый школьник скажет, что пирамиды – первое из семи чудес света.

Так что Пушкин, надо думать, в отличие от своих предшественников по переложению оды – Ломоносова («Превыше пирамид и крепче меди») и Державина («Металлов тверже он и выше пирамид») – древнеегипетские гробницы заменил на другое традиционное чудо света. Вот, собственно, и всё.

Большая часть приведенных резонов бытует в научной литературе давным-давно. Но до учебников и массового читателя они не доходят. Потому что приводятся в качестве предмета для безоглядного отрицания. Предположение, подобное высказанному выше, по мнению авторитетнейшего исследователя, «не только искусственно, но и совершенно излишне, если придерживаться общепринятого толкования, что Пушкин под «Александрийским столпом» имел в виду Александровскую колонну». Ну да, если придерживаться... Марксизм вечен, потому что он верен.

Впрочем, осознавая некоторую зыбкость такой аргументации, пушкинисты готовы иногда на определенные уступки: «Пушкин словно бы отводил читателя к памятникам Египта (Александрии), но, конечно, имел в виду не их, а Александровскую колонну»; «Александрийский» получало как бы двойную смысловую нагрузку и тем самым маскировало его истинные намерения»...

Да зачем же? Пушкин и куда более непроходимые слова «Памятника» – «в мой жестокий век восславил я свободу» – не маскировал; в этом не было насущной необходимости: он вовсе не предполагал опубликовывать это стихотворение. А вот Жуковский, публикуя подцензурно в 1841 году пушкинский текст, и «жестокий век» убрал, и «свободу», и Александрийский столп заодно заменил, перестраховавшись... на Наполеонов. Вот до какой степени пушкинский друг и учитель подозревал цензоров в узости взгляда и предвзятости! О потомках, хочется надеяться, он так плохо не думал.

ШКАФ

Конец 1836 и начало 37 года были для Александра Сергеевича нехороши. Анонимные дипломы кавалера ордена рогоносцев, приходившие по почте на его имя и – в двойных конвертах – распространявшиеся в обществе; демонстративное ухаживание Дантеса за Натальей Николаевной; дуэльный вызов поручику кавалергардского полка; сватовство последнего к Екатерине Николаевне Гончаровой; отказ от дуэли; свадьба свояченицы и злополучного поручика («шитье приданого приводит меня в бешенство»); продолжающиеся домогательства молодого Геккерена; новый вызов; дуэль; смертельное ранение...

Дальнейшее описано сотни раз; прощание с книгами – наверное, тысячу. Можно привести любую цитату – возьмем хоть эту, из книги А.Гессена «Жизнь поэта»: «На вопрос, кого из друзей ему хотелось бы видеть, Пушкин тихо промолвил, обернувшись к книгам своей библиотеки:

– Прощайте, друзья!»

Эпизод на этом завершается.

Это настолько хрестоматийно, что уже не вызывает ни малейшего удивления. А ведь, право, странно – почему поэт послал предсмертное прощай книгам, а не столпившимся за дверью взволнованным друзьям, которых любил и ценил, которым был верен, которые оставались верны ему? Он – ненавистник всякой позы, даже предсмертной! Свидетельствует П.А.Вяземский, присутствовавший когда-то при последних минутах дяди поэта: «В.Л.Пушкин, четверть часа до кончины, сказал мне задыхающимся и умирающим голосом: «Как скучен Катенин!» – «Уйдемте, – сказал мне тут Александр Пушкин, – дадимте дяде моему умереть с историческим словом...».

А тут, зная, что жить осталось недолго, сам произносит «историческое слово», фразу чуть ли не театральную, для друзей – поистине убийственную: вот кто мне настоящие друзья, не вы!

Между тем всё было не совсем так. Подлинную картину по горячим следам описал доктор В.Б. Шольц – именно он разговаривал с раненым.

«"Не желаете ли вы видеть кого-нибудь из близких приятелей?"

"Прощайте, друзья! " (сказал он, глядя на библиотеку). "Разве вы думаете, что я часа не проживу?"

"О, нет, не потому, но я полагал, что вам приятнее кого-нибудь из них видеть... Господин Плетнев здесь".

"Да, – но я бы желал Жуковского. – Дайте воды, меня тошнит"».

Измученный болью, порой теряющий сознание от невыносимых страданий, поэт глядел на библиотеку – но не к ней обращался. К друзьям. А потом, собравшись с силами, позвал одного из них. Пушкин, повторимся, не любил напыщенной позы.

ШАЛОПАЙ

«Я трогал пульс, – продолжает доктор Шольц, – нашел руку довольно холодною – пульс малый, скорый».

Дело шло к концу. Принесли по просьбе умирающего моченой морошки. Покормили с серебряной ложечки. Пушкин сказал жене (сообщает E.Ф.Вяземская): «Носи траур по мне в течение двух лет, потом выйди замуж, но только не за шалопая».

При чем тут какой-то шалопай – бездельник, бродяга, негодяй, как определяет слово близкий по времени словарь В.И.Даля? Зачем бы Наталии Николаевне, матери четырех детей, связывать жизнь с бездельником и бродягой?

А вот П.И.Бартенев сообщает нечто иное: «Она <Е.А.Долгорукова> слышала, как Пушкин уже перед самою кончиною говорил жене: «Носи по мне траур два или три года. Потом выходи замуж, но не за пустозвона».

Откуда такое разночтение? А дело в том, что и сказано, и услышано, и записано было по-французски. И в обоих случаях – одно и то же слово: «chenapan».

Что ж это за chenapan? Возьмем письмо Пушкина к барону Геккерену от 26 января с характеристикой Дантеса: «...он просто плут и подлец». В подлиннике – «lache» и «chenapan».

Возьмем автокопию той же корреспонденции: «...он просто подлец и негодяй». В подлиннике – «pleutre» и «chenapan». Такое уж это хитрое дело – перевод. (Кстати, Даль в своем словаре предположил, что русское «шалопай» восходит к французскому «chenapan» – что ошибочно, но весьма характерно.)

Страшно подумать, но речь, кажется, шла о Шалопае (Пустозвоне, Подлеце, Негодяе) с большой буквы. Персонифицированном Пустозвоне-Подлеце-Негодяе-Шалопае.

А основания-то, основания какие? Были ли у Пушкина основания сомневаться в верности жены? Вероятно, не было. Но он сомневался.

Незадолго до дуэли Пушкин говорил Е.М.Хитрово: «Мне не в чем еще (! – Н.Г.) ее упрекнуть, но я не могу перенести мысль, что, может быть, ее душа уже смущена».

И – куда определенней – в неотправленном ноябрьском письме к барону Геккерену: «Красивая внешность, несчастная страсть и двухлетнее постоянство всегда в конце концов производят некоторое впечатление на сердце молодой женщины».

Особенно если обладатель красивой внешности овеян в обществе славой «самого модного кавалергарда».

И еще однозначней звучит свидетельство П.А.Вяземского о том, что Пушкин говорил в конце 1836 года о себе «во всеуслышание: "Ты этого хотел, Жорж Данден! "».

Герой мольеровской комедии «Жорж Данден, или Одураченный муж» вовсе не оклеветан молвой – обманут собственной ветреной супругой. И видит «один исход – броситься в воду вниз головой».

Известно, как внимательно всегда, а в преддуэльный период, следил Пушкин за мнением общества – не только собственного круга – о себе. («Мое имя принадлежит стране, и я должен следить за его неприкосновенностью всюду, где оно известно».) Да и сама дуэль была во многом ответом общественному мнению.

А оно было и таким, как сообщает в одном из писем А.П.Дурново, урожденная княгиня Волконская: «Представьте себе, какую ужасную вещь сказала одна из барышень: "Какое несчастие, что Пушкин не был убит до женитьбы Дантеса, тогда m-me <Пушкина> могла бы выйти замуж за Дантеса!"».

Надо думать, что среди барышень эта тема обсуждалась и до гибели поэта. Интересно, что факт убийства на дуэли не представлялся серьезным препятствием для женитьбы. Подобные примеры были знакомы. Пушкину, специально интересовавшемуся историческими анекдотами – вне всяких сомнений.

В свое время (в 1807 году) командир 1-го Егерского полка Д.В.Арсеньев посватался к фрейлине Каролине-Марии фон Ренне. Предложение было принято. Брак считался делом решенным. Но тут фрейлине сделал предложение граф И.Е.Хрептович. Арсеньев получил неожиданный отказ. Дуэль.

Современник писал: «Хрептович убил на дуэли Арсеньева за невесту, которая первого предпочла второму. Арсеньев погребен с честью: в приказе сказано: убит на охоте; Хрептович прощен и женился на предмете драки».

Эта реальная история наделала много шуму; а вот сюжет литературный: «Он отравляет его... Его зовут Гонзаго. Сейчас вы увидите, как убийца снискивает любовь Гонзаговой жены».

Действительно, как говорил Пушкин, «волос становится дыбом от Гамлетовых шуток».

Но ведь и граф Хрептович, и король Клавдий, которого имел в виду принц датский, были по крайней мере холосты! А Дантес... Он ведь убил «после женитьбы». Но к его браку с Екатериной Николаевной – явному средству уклониться от первого дуэльного вызова – мало кто относился всерьёз. Сам Пушкин называл событие «женитьбой, которая совсем походила бы на веселый фарс». А уж способы расторгнуть немилый союз всегда найдутся, не говоря уже о долгом по тем временам, но вполне осуществимом разводе, – разве что молоденьким барышням были они неизвестны.

Например, был такой способ, Пушкиным и описанный: «Дед мой, Осип Абрамович... женился на другой жене, представя фальшивое свидетельство о смерти первой».

Широко обсуждался в обществе и случай, произошедший в 60-х годах ХVIII века: фрейлина графиня Е.К. Разумовская сбежала с графом П.Ф.Апраксиным и тайно обвенчалась с ним при живой его жене. Было высочайше приказано оную Разумовскую отыскать и поместить в Новодевичий монастырь. Что и было сделано. Через пару недель молодоженов простили, а в монахини под именем Августы отправили прежнюю жену. Такова цена монаршего пригляда за общественной нравственностью... А за пушкинскими обстоятельствами Николай Первый следил внимательно. И в Арсеньеве предыдущий царь, между прочим, принимал участие: «Государь император, отлично к нему расположенный как к человеку, вполне этого заслуживающему, благоволил дать ему денежные средства»; а потом – «убит на охоте»...

Здесь не место говорить о так называемом «царском следе». Но были, были причины (пусть субъективные) у замученного, издерганного, непонятого, уходящего из жизни поэта для тревоги и волнения. Тем более что от шалопая можно было ожидать чего угодно – совестью и честью он с легкостью пренебрегал.

Вероятно, Наталия Николаевна ни о чем подобном даже и не помышляла. После смерти Пушкина она прожила вдовой не два-три года, а целых семь, и новым мужем ее стал не chenapan, а генерал П.П. Ланской.

* * *

А Пушкин умер. Солнце нашей поэзии закатилось, как выразился В. Ф. Одоевский. А потом, через много лет, некий посетитель музея на Мойке 12 обратится к экскурсоводу: «Покажите нам, пожалуйста, диван, на котором закатилось солнце русской поэзии!».

Наше всё... Аполлон Григорьев, назвавший поэта так, уточнил свою мысль: «Пушкин – представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим». Всё, что ни на есть в Пушкине, – говорил критик, – наше. Теперь же эта формула чаще цитируется и понимается в обратном смысле: Пушкин – это всё, что у нас есть, эдакий совокупный национальный продукт. Со слова «наше» акцент переместился на «всё». Дескать, отними у нас Пушкина – что останется?.. А и впрямь – что?

Николай ГОЛЬ, Санкт-Петербург

Иосиф Гольденберг

2011-Гольденберг, Иосиф

У ВРЕМЕНИ СВОЯ ПЕЧАЛЬ

* * *

Ах, какие были годы

Ровно век тому назад:

Никому еще не продан

За долги вишневый сад.

Страх еще не сводит губы.

Все серебряные трубы

Скоро в слове зазвучат ...

Палачи и душегубы

В колыбелях тихо спят...

* * *

У времени своя печаль,

Свои надежды у пространства,

Но убегающая даль

Не обещает постоянства.

Не обещает утешенья,

Ни вычитанье, ни сложенье,

Ни умноженье скоростей.

Всё так же краток срок страстей,

Оплаченных самосожженьем.

* * *

Круг сужается, круг сужается:

По наделам друзья разъезжаются,

Почти некому письма писать,

За чертой все земные хлопоты,

Только ветра да листьев шепоты,

И до неба рукой подать...

* * *

Что нам делать в небесах,

Где так славно было прежде,

Если светлые надежды

Убивает темный страх?

Что нам делать у воды,

Если возмутивший воду

Ангел нам вернул свободу,

Но не спас нас от беды?

Что нам делать у могил,

Если правда - только в силе,

Если Бога мы забыли

Раньше, чем он нас забыл?!

* * *

Высоко в тишине ночной

Поет почти живая скрипка.

В наш век последний и шальной,

Когда грядущее так зыбко,

Спасется мир не красотой,

А милосерднoю улыбкой.

* * *

Узнать всю правду о себе,

И ничему не устыдиться?!

О если б заново родиться

И предъявить тогда судьбе

Тот перечень благодeяний,

Что растворен в твоей крови.

Чтоб уровень земной любви

Стал выше уровня страданий.

* * *

Все в одной плетемся связке,

То смеемся, то заплачем.

Чередуются, как в сказке,

Неудачи и удачи,

То с судьбою спорим снова,

И влюбляемся опасно.

Жизнь проходит бестолково,

Бестолково и прекрасно.

* * *

Встречая новую зарю,

Тепло и свет скрестили шпаги.

По лунному календарю

Живут поэты и бродяги.

Легко, раскованно живут,

Властей и женщин не клянут,

И рады так теплу и свету,

Как-будто милую планету

Вот-вот навеки отберут.

* * *

Просеивайте время, как песок,

Как камушки, перебирайте годы,

Достанет ли печали и свободы,

Чтоб жизнь переписать наискосок,

Чтоб обменять устойчивый уют,

Привычные слова и обороты,

Земные и неспешные заботы

На время откровений или смут?

* * *

Поздняя осень. Высокие ивы

Стоят сиротливо в наряде сквозном,

Почти что прозрачном, легки и красивы,

Как будто на грани меж явью и сном;

До первых морозов, до первых метелей,

Воздушно желтея близ сосен и елей.

* * *

Бескрылые мечты кто пустит на постой,

Кто станет умножать постылые заботы,

Кто станет раскрывать серебряные ноты,

Чтобы сыграть на дудочке простой?

У долгих лет дни быстры, но тихи

(Перекрестись и помолись от сглаза!)

Но знаем мы, что судьбы и стихи

Не любят громких слов и выше пересказа.

* * *

Сотри случайные черты

А.. Блок

Случайные черты сотру –

И высветится цель:

Один – я свечка на ветру,

Вдвоем – мы цитадель.

* * *

Но еще остается вопрос,

На который пока нет ответа:

Почему от твоих волос

На губах моих капельки света?..

* * *

Пусть звонит и звонит колокол:

Своих лет я еще не боюсь,

А с любовью твоей – и волоком

До вечности доберусь.

* * *

Помедли, помедли.

Душа никуда не спешит.

С трудом в одиночку

Она пробирается к свету,

По еле заметному, зыбкому,

Звездному следу,

Сквозь темное пламя

Желаний, безумств и обид.

* * *

Не отнимай у вечности огня,

Перечитай священные страницы -

И помни, помни: без любви – ни дня:

Как можно жить, дышать – и не влюбиться?!

* * *

Не постоим мы за ценой

За синий воздух даровой,

За белый Божий свет.

За стук веселых каблучков...

За смыслы тех немногих слов,

Которым сносу нет.

Нина Горланова

Нина Викторовна ГОРЛАНОВА, писатель, поэт, художник. Родилась в 1947 г. в Пермской области. Окончила Пермский университет. Автор тринадцати книг, последняя – вышла в 2010 г. в Париже, на французском и русском языках. В "Журнальном зале" – более ста публикаций. Была в финале премии "Русский Букер" в 1996 г. Член Союза российских писателей.

2011-Горланова, Нина

                            О письмах Юрия ИВАСКА Ирме КУДРОВОЙ


                                                        1907-1986
        ЮРИЙ ПАВЛОВИЧ ИВАСК, поэт, философ, литературный критик, историк литературы. Родился в Москве, умер в американском городе Амхерст, где долгие годы преподавал русскую литературу, был профессором Массачусетского университета.

     В "Звезде" №7 за 2011 год опубликованы Письма Ю.П. Иваска, П.П. Сувчинского и В.А. Трейл о Марине Цветаевой" (публикация Ирмы Кудровой).
     Меня просто поразили там письма Юрия Иваска – потрясающие мысли! – мудрые, да что говорить – гениальные… И я окончательно поняла, как мы много потеряли – с отъездом цвета нашего в эмиграцию…
    А какое отношение к слову! Находится самое точное, самое высокое! Вот Иваск решил не согласиться с одним абзацем в статье Кудровой: "Слово ‘наслаждение’ неприменимо к Ц(ветаевой). Лучше было бы сказать ‘упоение болью и радостью’... "     (каково?! – такие тонкости очень важны, мне кажется, именно, что Марине некогда было легкомысленно просто наслаждаться – слишком тяжелую судьбу ей дали...).
       Иваск формулирует, казалось бы, очень просто, но это великая простота, где на первом месте – истина. "Не так давно говорил с поэтом И(осифом) Б(родским)… Он талантлив, у него своя манера, но нет сильных страстей, нет настоящих желаний, и в этом он так отличается от Ц(ветаевой)… У Ц(ветаевой)… наитие в поэзии... А на Мандельштама не столько находило, сколько ему давалось: через него изливалась благодать. Он новый Давид, хотя уже".
    Я, двадцать пять лет читающая "Псалмы" Давида, не могла сама это сформулировать... А между тем у меня только томик Мандельштама всегда лежит слева от компьютера, я читаю его
к а ж д ы й день, это мои поэтические витамины.
   Есть и такие строки в письмах Иваска: "Что-то жуткое было в М.И., и от этой жути она сама страдала… У Али не было юности в Париже. Вся любовь была обращена к Муру… Надо помнить: все поэты, как говорится, трудные люди. И если бы у них не было так называемых недостатков, то они не были бы самими собою и не могли бы написать многие лучшие свои стихи".
    Это мне отдаленно напомнило известную мысль Ф.М.Достоевского, что для счастья человеку нужно столько же несчастья, сколько и счастья (без несчастья нельзя почувствовать –оценить счастье, без недостатков поэты не были бы сами собою…).
   Сколько мною передумано во время чтения этих нескольких коротких писем Иваска! Как поздно они пришли ко мне!
    Если бы в 18 лет, то есть в январе 1966 года, когда я увидела в магазине г. Красновишерска синий том Марины Цветаевой (из серии "Библиотека поэта"), мне удалось бы прочесть письма Иваска…
     Или в 1974 году, когда я выменяла с огромным трудом Мандельштама из этой же серии…
     Но о чем это я?! Тогда, в СССР, все были атеисты, и мысль про Давида не была бы мною даже понята…
     При всех потерях (родины, родных), которые выпали на долю эмигрантов, всё же одно приобретение у них было точно: можно было сохранять веру и любовь к истокам христианской культуры.

          Нина ГОРЛАНОВА, Пермь, 18 ноября 2011г.

Елена ГУТМАН, Киев

Елена Гутман

2011-Гутман, Елена

                *   *   *
Не знаю, что произошло,
И есть ли смысл в происходящем,
Но что-то главное ушло
В бесплодных спорах с настоящим.

Среди пустеющих аллей
Грустят скамейки в сонных скверах,
Теряет нить клубок страстей
И уменьшается в размерах.

И оглушает тишина,
Когда, проснувшись среди ночи,
Осознаешь: уже весна,
А дни становятся короче.

Но даже дни в который раз,
Идя со мной на откровенность,
Предупреждают – их запас
Утратил неприкосновенность.

Не знаю, как мне с этим жить,
Кричать до судорог, до дрожи,
Когда все то, что может быть,
Прошло и быть уже не может.

            *   *   *
Земля устала до предела,
Упрямо ночь сменяет день,
Но наслаждений жаждет тело
И не отбрасывает тень.

Покинув ад, не приняв рая,
Умножив знание свое,
Мы любим то, что мы теряем,
В конце концов теряя всё.

По воле чьей-то глупой шутки
Нам время жадно дышит вслед,
На этом странном промежутке
И жизни нет, и смерти нет.

                  *   *   *
Каждый звук натянут нервом.
В голове – сплошной погром.
Мы сегодня – в круге первом
Или даже во втором.

Друг для друга яму роет,
С мыслью, «быть или не быть».
«Буря мглою небо кроет» –
Значит, больше нечем крыть.

Бесконечное движенье,
Бесполезные труды.
Мы попали в окруженье
Окружающей среды

В месте, Богом позабытом,
Где у каждого своя
Жизнь, заполненная бытом,
Бытом, вместо бытия.

                                *   *   *
Давай закроем дверь, оставим ночь снаружи,
Где сумрак в нашу жизнь проник едва-едва,
Где в сонной тишине устало мерзнут лужи,
Где осень вместо слов, а вместо чувств – слова.

Мы будем слушать хрип заезженных пластинок,
Ни музыки, ни слов не смея изменить.
Жизнь состоит из двух неравных половинок,
Какую-то из них осталось нам прожить.

Пусть Вечность подождет и сеткой паутины
На несколько минут застынет у крыльца.
Мы с нею заодно, мы с временем едины,
Вращается мотив, и ночи нет конца.

Евгения ДИМЕР, Вест Орандж, шт. Нью-Джерси

Евгения Димер

2011-Димер

Из цикла стихотворений о Мексике

САН-МИГУЕЛ ДЕ АЛЬЕНДЕ

Плато меж гор расправило свободно плечи;

Там древний город, полный солнца и тепла.

В нем храмы гордо подняли кресты, как свечи;

Вещают время каждый час колокола.

В тенистом сквере скромно нежится прохлада,

И на скамейках не найти свободных мест.

Щекочет ноздри запах “такос”, “энчиладас”;

Ласкает слух “мариачи” сыгранный оркестр.

На улице ведут осла с косматой гривой,

За ним повозка громыхает по камням…

Но есть закон: водители машин учтиво

Путь уступать должны, как людям, так и псам.

Здесь генерал Альенде* добывал свободу

(А город не забыл его былых заслуг).

И день его рожденья – праздник для народа,

В котором не иссяк вольнолюбивый дух.

___________________________________________

* Генерал Игнасио де Альенде принял активное участие со священником Идальго в восстании за независимость Мексики (1810 – 1815гг.)

ТЕНОЧТИТЛАН-МЕХИКО

…и прозвучал голос бога, обращенный к племени

ацтеков: «Идите на юг и там, где вы увидите орла

на кактусе, терзающего змею, остановитесь и

выстройте город».

(Из предания)

Там, где терзал змею на кактусе орел,

Был город славным племенем основан.

По красоте и по богатству в Свете Новом

Он средь своих собратьев первенство обрел.

В нем совершать убийства разрешал закон:

Там в жертву богу приносили человека.

При Монтесуме, императоре ацтеков,

Он был испанцами жестоко покорен.

Кортес, как коршун, с грозным войском налетел

Он не щадил ни городов, ни деревушек

В неравной битве, где огонь гремящих пушек

Легко остановил полет индейских стрел.

…Но вскоре в побежденном городе опять

Жизнь забурлила, новые возникли храмы.

Теперь он пальму первенства упрямо

Пытается у Токио отнять.

В нем небоскребы и крупицы старины,

Богатство – бедность, возрожденье – тленность.

Он – самая большая драгоценность

Обильно серебром подкованной страны,

Родившейся в горнилах войн под лязг мечей.

В нем, мнится, слышится поныне отзвук битвы

И Габсбурга* последние молитвы,

И окрики его бездушных палачей.

Давно утихли страсти, мир в сердца проник.

Лишь в память бравого отца Идальго**

___________________________________________

*Эрцгерцог Максимилиан Габсбург – ставленник Наполеона III на мексиканский престол.

**Сельский священник, главный руководитель массового восстания за независимость Мексики (1810-1815годы).

Раз в год под колокола звон многострадально

Раздастся: ”Грито де долорес” – боли крик.

А вечером на улицах ласкают слух

Живые песни трубадуров “мариачи”?

И в струнах их, как будто упрекая, плачет

Униженного Монтесумы гордый дух.

Но город по ночам страшится темноты,

Прислушиваясь будто с удивленьем

К стремительному росту своему,

Грозящему ему

Утерей красоты

И полным истощеньем.

НАШ ГИД

О дальних праотцах своих индеец-гид

(Наверное, студент, красавец смуглолицый)

На “Зокало“ – на главной площади столицы –

Толпящимся туристам говорит:

“Когда-то здесь была цветущая страна.

Ее дотла конквистадоры разорили,

В католиков ацтеков силой превратили,

Испанские им дали имена.

Но их культуры уничтожить не смогли –

До наших дней остались пирамиды, храмы,

Где каждый камень был отесан их руками.

Былого не стереть с лица земли…

Когда прошли вражда и бедствий времена,

Для Мексики ацтеки стали доброй почвой,

На ней росла и крепла новая страна, –

Так строятся дома с основой прочной”.

Елена Дроздова

2011-Дроздова, Елена

УРБАНИСТИЧЕСКОЕ

Нью-Йорку

Спит пророк в изголовии мифа,

В основании млечного сна,

Словно начатый морем эпиграф,

Обрастали моллюсками рифы,

Расправляли хребет острова.

Оглашается даль серафимом

На восстанье от вещего сна,

Ангел трубы воздвигнул над миром,

Заводские высокие дымы

Написали таинственный знак.

А внизу, на полотнах забытых

Просыпались всю ночь поезда

Громыхали железными стыками,

Говорили бессмысленно рифмами,

На паденье от века великое

Возводился над рифом кристалл.

СТИХИ БРОДСКОМУ

Певец, изгнанник, житель зон,

Твой стих литой

Меня, счастливую меж жен,

Творит вдовой.

Не согласиться мне, поэт,

С тобой ни в чем,

Но без тебя сей белый свет

И пуст, и темн.

Твоя поэзия, как яд

В моем сознаньи,

Как доказательство небытия

Существованья,

Как утверждение, что Бог –

Безликий Хронос,

Что маятник его часов

Вращает глобус,

Что мертвое его "Тик-так" –

Суть бесконечность…

Я говорю тебе: – Не так!

Живая вечность!

Теченье времени, любое

Вообще движенье

Осознается лишь покоя

По отношенью.

Покой есть форма бытия,

И сердцевина,

Осуществленье жития,

Его причина,

И не имеет жала смерть!

Теперь ты знаешь?

Я спрашиваю! Ответь!

Не отвечаешь...

Июль 2000

* * *

Дождь прошел и проходил ветер,

Шустрый, как вор, пробовал, заперты ль двери,

Мне бы впустить, не боясь, ветер с порога,

Пусть бы вошел, я б на него бросила слово.

Вместо того притаилась, сижу тихо на стуле,

Он постоял-постоял и полетел с шумом,

Он полетел поискать дома другого,

Холодно мне, в горле першит слово.

Февраль 2002

Елена Елагина

Елена ЕЛАГИНА родилась в 1947 г., живет в Санкт-Петербурге. Поэт. Автор книг "Между Питером и Ленинградом" (1995), "Нарушение симметрии" (1999), "Гелиофобия" (2004), публикаций в журналах, среди которых "Звезда", "Нева", "Новый мир", а также критических статей и рецензий.

Навигация

Выпуск 12-13, 2022-2023

Выпуск 11-й, 2021

Выпуск 10-й

Выпуск 2017-го года

Выпуск 2016-го года

Специальный выпуск - к 90-летию Валентины Синкевич

Выпуск 2015-го года

Выпуск 2014-го года

Выпуск 2013-го года

Выпуск 2012-го года

Выпуск 2011-го года

Выпуск 2010-го года

Выпуск 2009-го года