Связь времён

2013-Димер, Евгения

ВОЗВРАШЕНИЕ

Мой город для меня, как для араба Мекка,

Хоть мы расстались, и с тех пор прошло полвека.

Теперь опять я наяву, не в сновиденьях.

Распутываю улиц сложные сплетенья,

Бульвары, площадь... Встрепенусь, когда стремглав

Вдруг детство выскочит ко мне из-за угла,

Зарницей к дому отчему мне путь осветит

И с ног почти собьет. Как ураганный ветер,

На миг дыхание и сердце остановит.

Что было и ушло – увижу снова:

Отца и мать, которых больше нет,

(Их в памяти храню я свято столько лет).

Там и подруги, и Трезор, мой пес веселый, –

Мы с ним всегда прощались возле школы...

К родному дому привела меня дорога,

Стучусь я робко у забытого порога.

Молчанье... шорох... чей-то силуэт в окне...

И вскоре дверь старуха открывает мне.

Кто я, откуда, что хочу – ей всё равно;

Она меня не знает: я ушла давно.

И нет здесь никого, с кем я была знакома.

Лишь яблоня, что я сажала возле дома

(Она сейчас от старости с убогой кроной),

Узнав, не отвернется, как от посторонней,

А прошумит листвой: “Не уходи! Постой!”

И веткою кивнет полусухой.

В АТЛАНТИК-СИТИ

Игорный дом в жестокой, яростной погоне

За бренным долларом, азартом накален.

Он, словно в лихорадке, бредит, стонет

Под рокот автоматов и монетный звон.

Крупье, как тамада, ведет умело, ловко

Картежный пир; и там у каждой из “зайчат” –

Девчонок с пышным хвостиком-пуховкой,

В руках поднос с вином. Что это?.. Рай иль ад?!

Но я уйду туда, где в уличных просветах

Бьет океан поклоны, ниц припав к земле,

Где на песке под вечер стынет лето

И теплится закат у чайки на крыле.

Там я упьюсь морскою свежестью, как хмелем,

Взяв в собеседники взошедшую луну,

И к небу, вышитому звездной канителью,

Завороженно руки протяну.

Пусть казино в азарте бредит, стонет

И вертятся, жужжа, рулетки во всю прыть.

Нет, не примкну я к яростной погоне

За мнимым счастьем. Я хочу в ладонях

Иное, подлинное счастье ощутить

ПАНИХИДА

Памяти И. Бродского

Нью-Йорк насильно держит мартовская стужа

Своей обветренной, холодною рукой.

А в людном храме панихиду чинно служат

На день сороковой, поют “За упокой…”

Тому, кто на чужое горе и утраты

Немедля откликался, словно камертон.

Он на родной Неве злодейски был распятым –

На дальних берегах Гудзона воскрешён.

Враги отнять язык пытались у поэта,

Но он не растерялся, робко не умолк.

Теперь отпет он будет нашей всей планетой.

Весь мир почтит его, отдав последний долг.

Глаза вдовы – два озера – полны слезами:

Осиротело обручальное кольцо.

Для дочери своей она была лишь мамой,

А нынче матерью должна быть и отцом.

Я память о поэте, взяв в свои объятья,

С любовью сохраню надолго… навсегда.

Горюющей вдове хочу сейчас сказать я:

Ее потеря – наша общая беда.

Сочувственные фразы ей летят навстречу,

Они сердечны, но назойливы порой.

А за окном свечою оплывает вечер,

Неся молитву вдаль: “За упокой…”

ДАЛЕКАЯ ОСЕНЬ

Памяти Х. Шафранова

И снова настойчиво осень

Чеканит из золота листья.

Калина в дары ей приносит

Свои раскаленные кисти.

Мне вспомнилась осень другая:

Война, уносившая жизни

Тех воинов, что умирая

Молились о благе отчизны

Там были простые солдаты

В разных чинах офицеры,

Которые родине свято

Служили и правдой и верой.

На фронт шли полки новобранцев,

Но многих ждала неудача –

Деревья покрылись багрянцем

Иль, может, их кровью горячей.

Грачи их и ветры отпели,

Засыпали золотом клены.

Как стражи почетные, ели

Стояли в мундирах зеленых.

Пусть даже исчезнут могилы:

Их время сотрет и стихия.

Герои! Мы вас не забыли

И вас не забудет Россия.

ДИМЕР, Евгения Александровна, Вест Орандж, шт. Нью-Джерси. Поэт, прозаик, эссеист. Родилась в 1925 г. в Киеве. На Западе с 40-х гг. Кн. стихов: «Дальние пристани», «С девятого вала», «Две судьбы», «Здесь даже камни говорят», «Молчаливая любовь» (стихи и рассказы), «Мое окно» и др. Представлена во многих литературных антологиях.

2013-Димер, Евгения

ВОЗВРАШЕНИЕ

Мой город для меня, как для араба Мекка,

Хоть мы расстались, и с тех пор прошло полвека.

Теперь опять я наяву, не в сновиденьях.

Распутываю улиц сложные сплетенья,

Бульвары, площадь... Встрепенусь, когда стремглав

Вдруг детство выскочит ко мне из-за угла,

Зарницей к дому отчему мне путь осветит

И с ног почти собьет. Как ураганный ветер,

На миг дыхание и сердце остановит.

Что было и ушло – увижу снова:

Отца и мать, которых больше нет,

(Их в памяти храню я свято столько лет).

Там и подруги, и Трезор, мой пес веселый, –

Мы с ним всегда прощались возле школы...

К родному дому привела меня дорога,

Стучусь я робко у забытого порога.

Молчанье... шорох... чей-то силуэт в окне...

И вскоре дверь старуха открывает мне.

Кто я, откуда, что хочу – ей всё равно;

Она меня не знает: я ушла давно.

И нет здесь никого, с кем я была знакома.

Лишь яблоня, что я сажала возле дома

(Она сейчас от старости с убогой кроной),

Узнав, не отвернется, как от посторонней,

А прошумит листвой: “Не уходи! Постой!”

И веткою кивнет полусухой.

В АТЛАНТИК-СИТИ

Игорный дом в жестокой, яростной погоне

За бренным долларом, азартом накален.

Он, словно в лихорадке, бредит, стонет

Под рокот автоматов и монетный звон.

Крупье, как тамада, ведет умело, ловко

Картежный пир; и там у каждой из “зайчат” –

Девчонок с пышным хвостиком-пуховкой,

В руках поднос с вином. Что это?.. Рай иль ад?!

Но я уйду туда, где в уличных просветах

Бьет океан поклоны, ниц припав к земле,

Где на песке под вечер стынет лето

И теплится закат у чайки на крыле.

Там я упьюсь морскою свежестью, как хмелем,

Взяв в собеседники взошедшую луну,

И к небу, вышитому звездной канителью,

Завороженно руки протяну.

Пусть казино в азарте бредит, стонет

И вертятся, жужжа, рулетки во всю прыть.

Нет, не примкну я к яростной погоне

За мнимым счастьем. Я хочу в ладонях

Иное, подлинное счастье ощутить

ПАНИХИДА

Памяти И. Бродского

Нью-Йорк насильно держит мартовская стужа

Своей обветренной, холодною рукой.

А в людном храме панихиду чинно служат

На день сороковой, поют “За упокой…”

Тому, кто на чужое горе и утраты

Немедля откликался, словно камертон.

Он на родной Неве злодейски был распятым –

На дальних берегах Гудзона воскрешён.

Враги отнять язык пытались у поэта,

Но он не растерялся, робко не умолк.

Теперь отпет он будет нашей всей планетой.

Весь мир почтит его, отдав последний долг.

Глаза вдовы – два озера – полны слезами:

Осиротело обручальное кольцо.

Для дочери своей она была лишь мамой,

А нынче матерью должна быть и отцом.

Я память о поэте, взяв в свои объятья,

С любовью сохраню надолго… навсегда.

Горюющей вдове хочу сейчас сказать я:

Ее потеря – наша общая беда.

Сочувственные фразы ей летят навстречу,

Они сердечны, но назойливы порой.

А за окном свечою оплывает вечер,

Неся молитву вдаль: “За упокой…”

ДАЛЕКАЯ ОСЕНЬ

Памяти Х. Шафранова

И снова настойчиво осень

Чеканит из золота листья.

Калина в дары ей приносит

Свои раскаленные кисти.

Мне вспомнилась осень другая:

Война, уносившая жизни

Тех воинов, что умирая

Молились о благе отчизны

Там были простые солдаты

В разных чинах офицеры,

Которые родине свято

Служили и правдой и верой.

На фронт шли полки новобранцев,

Но многих ждала неудача –

Деревья покрылись багрянцем

Иль, может, их кровью горячей.

Грачи их и ветры отпели,

Засыпали золотом клены.

Как стражи почетные, ели

Стояли в мундирах зеленых.

Пусть даже исчезнут могилы:

Их время сотрет и стихия.

Герои! Мы вас не забыли

И вас не забудет Россия.

2013-Димер, Евгения

ВОЗВРАШЕНИЕ

Мой город для меня, как для араба Мекка,

Хоть мы расстались, и с тех пор прошло полвека.

Теперь опять я наяву, не в сновиденьях.

Распутываю улиц сложные сплетенья,

Бульвары, площадь... Встрепенусь, когда стремглав

Вдруг детство выскочит ко мне из-за угла,

Зарницей к дому отчему мне путь осветит

И с ног почти собьет. Как ураганный ветер,

На миг дыхание и сердце остановит.

Что было и ушло – увижу снова:

Отца и мать, которых больше нет,

(Их в памяти храню я свято столько лет).

Там и подруги, и Трезор, мой пес веселый, –

Мы с ним всегда прощались возле школы...

К родному дому привела меня дорога,

Стучусь я робко у забытого порога.

Молчанье... шорох... чей-то силуэт в окне...

И вскоре дверь старуха открывает мне.

Кто я, откуда, что хочу – ей всё равно;

Она меня не знает: я ушла давно.

И нет здесь никого, с кем я была знакома.

Лишь яблоня, что я сажала возле дома

(Она сейчас от старости с убогой кроной),

Узнав, не отвернется, как от посторонней,

А прошумит листвой: “Не уходи! Постой!”

И веткою кивнет полусухой.

В АТЛАНТИК-СИТИ

Игорный дом в жестокой, яростной погоне

За бренным долларом, азартом накален.

Он, словно в лихорадке, бредит, стонет

Под рокот автоматов и монетный звон.

Крупье, как тамада, ведет умело, ловко

Картежный пир; и там у каждой из “зайчат” –

Девчонок с пышным хвостиком-пуховкой,

В руках поднос с вином. Что это?.. Рай иль ад?!

Но я уйду туда, где в уличных просветах

Бьет океан поклоны, ниц припав к земле,

Где на песке под вечер стынет лето

И теплится закат у чайки на крыле.

Там я упьюсь морскою свежестью, как хмелем,

Взяв в собеседники взошедшую луну,

И к небу, вышитому звездной канителью,

Завороженно руки протяну.

Пусть казино в азарте бредит, стонет

И вертятся, жужжа, рулетки во всю прыть.

Нет, не примкну я к яростной погоне

За мнимым счастьем. Я хочу в ладонях

Иное, подлинное счастье ощутить

ПАНИХИДА

Памяти И. Бродского

Нью-Йорк насильно держит мартовская стужа

Своей обветренной, холодною рукой.

А в людном храме панихиду чинно служат

На день сороковой, поют “За упокой…”

Тому, кто на чужое горе и утраты

Немедля откликался, словно камертон.

Он на родной Неве злодейски был распятым –

На дальних берегах Гудзона воскрешён.

Враги отнять язык пытались у поэта,

Но он не растерялся, робко не умолк.

Теперь отпет он будет нашей всей планетой.

Весь мир почтит его, отдав последний долг.

Глаза вдовы – два озера – полны слезами:

Осиротело обручальное кольцо.

Для дочери своей она была лишь мамой,

А нынче матерью должна быть и отцом.

Я память о поэте, взяв в свои объятья,

С любовью сохраню надолго… навсегда.

Горюющей вдове хочу сейчас сказать я:

Ее потеря – наша общая беда.

Сочувственные фразы ей летят навстречу,

Они сердечны, но назойливы порой.

А за окном свечою оплывает вечер,

Неся молитву вдаль: “За упокой…”

ДАЛЕКАЯ ОСЕНЬ

Памяти Х. Шафранова

И снова настойчиво осень

Чеканит из золота листья.

Калина в дары ей приносит

Свои раскаленные кисти.

Мне вспомнилась осень другая:

Война, уносившая жизни

Тех воинов, что умирая

Молились о благе отчизны

Там были простые солдаты

В разных чинах офицеры,

Которые родине свято

Служили и правдой и верой.

На фронт шли полки новобранцев,

Но многих ждала неудача –

Деревья покрылись багрянцем

Иль, может, их кровью горячей.

Грачи их и ветры отпели,

Засыпали золотом клены.

Как стражи почетные, ели

Стояли в мундирах зеленых.

Пусть даже исчезнут могилы:

Их время сотрет и стихия.

Герои! Мы вас не забыли

И вас не забудет Россия.

2014-Евгения ДИМЕР

В ДОЖДЬ – НА ВЕЧЕР ПОЭЗИИ

Соединен небрежными штрихами

Небесный свод с озябшею землей,

И дождь стучит по зонтику упрямо

Над головой

В чечетке удалой.

А рядом, воду с жадностью глотая,

Бормочет, задыхаясь, водосток,

Пузырится под ливнем мостовая.

Уже до нитки город весь промок,

Но у меня в груди, не угасая,

Искрится радости игривый огонек.

Дождю оставив улицы и площадь,

Вхожу, как в храм, я под Парнаса сень

И там в стихах найду почти на ощупь

Забытую березовую рощу

И отчий дом, и майскую сирень.

Хоть стрелка по часам строчит кругами,

Но людям невдомек – который час:

Сердца наполнены певучими словами;

Веселье и тоска – все чувства на показ…

Бывает, и не раз,

Платочек скомканный у влажных глаз.

В ПОЛЕ

Я видела, как в поле ястреб хищно

Набросился на жаворонка с высоты –

Умолкла песнь, и капля спелой вишней

Упала на полынные кусты.

Застыло всё. Дождем всплакнуло небо,

Смахнув украдкой слезы шалью голубой.

Но воздух вновь наполнил птичий щебет,

И ту же песнь запел певец другой.

И жизнь открыла новые страницы,

Опять заулыбалась миру с торжеством:

Порхали мотыльки, и медуница

Во ржи играла в прятки с васильком.

Пьянил настоянный на травах запах,

Зарница обожгла край облака вдали.

День безвозвратно улетал на запад,

Едва касаясь крыльями земли.

Дарило поле мне цикад концерты,

И под ноги стелило тканые ковры,

Шептало жарко: "Жизнь сильнее смерти…"

Я льнула к ней, объятия раскрыв.

НА СЧАСТЬЕ

Чтоб тайные мои стремленья

Не оказались лишь мечтой,

Я в Ватикане с вдохновеньем

Молилась перед Пиетой.

И, если вновь к Пречистой Деве

Захочется вернуться мне,

Оставлю я в фонтане Треви

На память несколько монет.

Моих желаний список длинен –

Летят они со всех сторон...

Найду Пергама я руины,

Где был пергамент применен.

И там на Дереве Желаний

(Оно от лент белым-бело),

Оставлю бант из белой ткани,

Чтоб мне всегда в любви везло.

А чтоб во всем была удача,

Поеду в Иерусалим

И там вложу я в Стену Плача

Записку с именем своим.

Еще мечта: страна родная.

На это есть прямой ответ:

Минуты лишней не теряя,

Я в Киев закажу билет.

ПОЧЕМУ НЕ ПО УМУ?

По одёжке встречают –

По уму провожают.

(Пословица)

Одёжный шкаф набит битком –

Костюмы всё да платья.

Они на вешалках бочком

Похожи на распятья.

Свидетели судьбы моей:

Я в них познала горе,

Любовь мне преданных людей,

Успех, разлуки горечь...

С младенчества до седины

(Гулять иль на работу)

Они всегда и всем нужны,

Как латы Дон Кихоту.

Давно невидимая связь

Возникла между нами.

За годы с ними я сжилась,

И стали мы друзьями.

Но я не знаю, почему

Людей не судят строже? –

Их часто чтут не по уму,

А только по одёже.

2015-Евгения ДИМЕР

К 90-летию со дня рождения

СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ

ДВЕ СУДЬБЫ

Бой протяжный кремлевских курантов

Из эфира явился, как дух,

Мне напомнив, что в двух вариантах

Предоставлена жизнь эмигрантам –

Две судьбы у меня на роду.

Эмигрантская – сложно напета,

Хоть какую ни тронешь струну;

А другая судьба, как комета,

В звездных путах замаявшись где-то,

Угасает в бессрочном плену.

В ней – мой путь, неисхоженный мною,

Запою в отчем доме не я,

Не смогу насладиться весною.

Где ты, парень (теперь с сединою),

Полюбить не успевший меня?..

Я виски погружаю в ладони,

Вижу: годы встают на дыбы

И несутся галопом, как кони…

Бьют куранты. И в их перезвоне

Две судьбы у меня, две судьбы.

РАДУГА

Казалось, по узкому трапу

На небо взбиралась мечта,

Чтоб в линзах разбрызганных капель

Всех красок рассеять цвета.

И радуга веер павлиний

Раскрыла в прозрачной дали

Над бархатным ложем долины,

Где в травах озера легли.

Там, словно в бокале граненом

Рассыпался солнечный блеск;

Природа, как маг, увлеченно

Вскрывает секреты чудес

И рвется грозы пробежавшей

Еще в облаках динамит,

А радуга, небо обнявши,

Алмазным браслетом горит.

ВАГОН НА СВАЛКЕ

Он ждет своей судьбы покорно

Вагон товарный, без колес…

И был со свастикою черной

Иль со звездой твой паровоз?..

Читаю путь твой, как по книге,

По книге с тысячей страниц:

Из Львова, Кракова и Риги

Евреев вез ты в Аушвиц…

Тащил снаряды из Берлина

На вросший в землю Сталинград;

Из Киева рабов, картины

И мебель доставлял назад.

И в дальний путь ты вез бесплатно –

В Сибирь, в Москву на эшафот:

Недаром старой крови пятна

Покрыл на досках креозот.

Ты говоришь нам, что напрасно

Прошел наш век, и кровь лилась,

Вагон товарный, грязно-красный,

Где не понять, где кровь, где – грязь.

1946

РАБАТ

Строители спешат, на части землю рвут;

Рабат увяз в бетоне и железе,

Он небоскребами, как щупальцами спрут,

Из леса пальм упорно в небо лезет.

Сверкают окна там, бросает вспышки медь,

И полыхают никелем машины;

А рядом выплыла старинная мечеть

Из-за потертой временем Медины*.

Плюет в детей верблюд, жарой неукротим,

Чарует флейтой кобр араб мохнатый,

И в море нищеты ковчегом золотым

Возвысились султанские палаты.

Над шумным городом несутся джеты ввысь,

Но часто аисты кружатся тоже;

Здесь тесно Запад и Восток переплелись,

Друг друга не сразив, не уничтожив.

И солнце на своем пути, войдя в зенит,

В мираж включит Рабата панораму,

Где под густой чадрой Корана жизнь кипит,

Не выпуская прошлого упрямо.

ГИБРАЛТАР

Хребтом костлявым врезалась скала

В лазурь небес над возмущенным морем;

Она в проливе царственно легла,

Как, страж надежный, со стихией споря.

Людских страстей тлетворное клеймо

Навек впилось там глубоко в природу;

Скала, покрывшись облачной чалмой,

Влечет к себе волшебно пароходы.

Над нею ночь-художница легко

Созвездий чертит чудные узоры,

А фонари рыбачьих челноков

Порхают светлячками в волнах моря.

На ней свобода, словно Прометей,

Была не раз безжалостно распята, –

В пылу сражений кровь лилась на ней

Под частые ружейные раскаты.

Там войн жестоких полыхал пожар,

И шествовали мавры величаво;

Что в горле кость – испанцам Гибралтар,

Где Нельсон пал, покрыв британцев славой.

Теперь колышут голубой озон

Лишь вздохи пароходов, вопли чаек:

Лазурь с небес плывет на горизонт,

Сверканье солнца на волнах встречая.

ВИНОГРАД

Наступает сентябрь чудотворный, –

Сад покрыт виноградным дождем.

Эти сладкие капли проворно

Мы, как пчелы нектар, соберем.

Пленено в них дыхание лета,

В них хранится таинственный клад

Из тепла, аромата и света,

Звездных ливней, журчанья цикад.

Мы положим в хрустальную вазу

Эти гроздья с их летним теплом, –

Золотистым сияньем топаза

Виноград засквозит над стеклом.

ЖИЗНЬ – ПЕСНЯ

Я только былинка в великой Вселенной,

В которой мне дан незначительный срок.

И я тороплюсь, познаю вожделенно

Весь мир – даже пчелку, и каждый цветок.

Вот солнце глядит сквозь вишневую ветку,

На ней ярко спелые вишни горят.

А там под кустом молодая наседка

У грядки гребется и кормит цыплят.

Нью-Йорк предо мной со взъерошенной гривой,

Опутанный накрест цепями машин,

Богатый и нищий, немой и крикливый –

Нью-Йорк многоликий на свете один.

Жизнь – чудо. Жизнь – свыше подарок бесценный

(Не верится мне, что придется уйти).

Я пью ее жадно и залпом, как пленный,

Нашедший к желанной свободе пути.

Жизнь – песня. Она то грустна, то беспечна,

Сюрпризы несет и пьянит, как вино.

Но песню одну можно петь бесконечно,

А жизнь только раз нам пропеть суждено.

CТРАНИЦЫ АЛЬБОМА

Посвящаю памяти моего мужа Мориса

Ты в мире загадочном, мне не знакомом;

Меж нами порвалась последняя нить.

А я всё листаю страницы альбома,

Желая прошедшее в нем воскресить.

Там радость смеется на каждой странице,

Надежды кипят и волнуются в нем.

Но краткое счастье! Оно лишь продлится,

Пока не закрою я старый альбом.

Вот в Риме мы в Треви бросаем монеты…

И рядом – в снежки мы играем в мороз…

А здесь маскарад: мы в костюмы одеты…

И вот – ты мне даришь букет алых роз…

Весной расцветут снова алые розы,

К ним пчёл золотистых слетятся рои.

Но их поливать будут горькие слезы,

Их щедро польют вдовьи слезы мои.

Ты в мире сейчас для меня не знакомом;

С тобой мы расстались, друг друга любя.

Оставил ты мне лишь страницы альбома,

И только на них я увижу тебя.

ДИМЕР, Евгения Александровна, Уэст-Оранж, шт. Нью-Джерси. Поэт, прозаик, эссеист. Родилась в 1925 г. в Киеве. На Западе с 40-х гг. С 1955 публиковалась в зарубежных периодических изданиях: “Новое русское слово”, “Современник” (Канада), “Новый журнал”, “Побережье”, “Русская жизнь”, “Встречи”, “Арзамас” и др. Кн. стихов: «Дальние пристани», «С девятого вала», «Две судьбы», «Здесь даже камни говорят», «Молчаливая любовь» (стихи и рассказы), «Мое окно» и др. Стихи опубликованы в антологиях “Вернуться в Россию стихами…”, 1995; “Мы жили тогда на планете другой”, 1997; “Восставшие из небытия”, 2014.

Анатолий ДОБРОВИЧ, Тель-Авив.

Родился в 1933 году в Одессе. Жил в Москве. В Израиле с 1988 года. Автор трёх сборников стихов: «Монолог» (Тель-Авив, 2000); «Линия прибоя» (Иерусалим, 2003); «Остров Явь» (Кдумим, 2005). Публикации в израильских и международных альманахах, в журналах, в сетевых изданиях.

Анатолий ДОБРОВИЧ, Тель-Авив.

***

Наташе

Над красными крышами вилл Ашкелона,
над жёлтою дюной в округлых кустах
фиалковым сгустком внизу небосклона
вздымается море на тихое «ах».

С белеющим судном (привет от морей)
рассеянный Крым наплывает, непрошен.
Вот этот оттенок нашёл бы Волошин,
затеяв с утра написать акварель.
И хватит о том, что тебя раздавило!
Глаза наводи, разжимаясь внутри,
на красные крыши, на белые виллы,
на дюны, а дальше-то: чёрт побери,
Там скалы и древний причал Аскалона,
и шлёпанье пены, и говор зыбей,
и в море вступая, ноги не разбей
о чёрный топляк византийской колонны,

И к мысли привыкни, что это не страх –
в какое-то утро уйти, прекратиться
над морем, над дюной в округлых кустах,
над этой бросающей в жар черепицей.

***

Наташе

***

Наташе

***

Наташе

***

Наташе

***

Наташе

МОЛЛЮСК

Затерянный средь миллиардов тварей,
по прихоти природы, я моллюск.
Размычка, смычка – весь инструментарий.
Двустворчат Бог, которому молюсь.

Мне ведомы и мука, и нирвана,
Я чувствую сквозь холод и тепло
состав молекулярный океана
в местах, куда по дну приволокло.
Но вот приходит миг бесповоротный:
закрался в келью твёрдую мою
постылый привкус – серный и азотный.
Нет, не снаружи. Это я гнию.

И ради перламутровой изнанки
какое-то чужое существо
возьмёт с песка – нет, не мои останки,
лишь створку от жилища моего.

МОЛЛЮСК

***

Я человек авианосца,
из орудийного расчёта.
Не в тягость риск и неудобства,
когда ясны задачи флота.
Повреждена стальная клетка.
Я сгинул в мире бестолковом.
Но жаль заправщицу и клерка,
и рыбака с его уловом.
2009

***

ИЗ ИТАЛЬЯНСКОГО БЛОКНОТА

Ещё колокола не зазвонили в Лукке.
Никто и никого не дёрнул за язык.
Строения глядят гравюрами из книг.
На одного меня накатывают звуки
рифмованных стихов. Спросонья не «секу»
старинный механизм оконного засова.
А всё плачу оброк родному языку.
Приманиваю слово.

Пойми же, говорю, придуман этот лад
в чужой тебе среде – дворяне, разночинцы.
Ты выбыл из Руси, пора и разлучиться.
Тем временем, рассвет, колокола звонят.
Латинское литьё, неторопливый бой.
На россыпи монет чеканят профиль Данте.
Мне внятен их язык, я радуюсь, но дайте
перевести на свой.
2009

ИЗ ИТАЛЬЯНСКОГО БЛОКНОТА

***

У дочери моей глаза чернее нот,
мой нос и мой овал под этими глазами.
Тепла её ладонь! В мою ладонь течёт
свирепый зной родства: блаженный, несказанный.

Окаменей, язык, признание прерви! –
Стань этот стих исповедальней,
мне крышка, я умру от страха и любви.
А ей нужней живой. Живой и дальний.

***

2015-Елена ДРОЗДОВА

* * *

Пора настала – лето знойное,

И ветер дует злой, но не

Приносит охлаждения,

Скорей озноба осложнение:

Я – в день базарный, воскресение,

Больших дорог пересечение,

Изъезженное донельзя,

Или початок, в поле сорванный,

Птенцами шумными расклёванный,

Рассыпанный под солнцем дня,

Или само то поле злачное,

Сноп за снопом серпами схваченное,

В обилье спелого жнивья,

Готовое под пашню поле, –

Так изнуряются любовью.

Придёт другое время года,

И переменится погода,

Жнецы с работою поспеют,

Уйдут, и поле опустеет.

Холодным ветром осень скажется,

Тяжёлым плугом пашня вспашется,

О том и думать мне не хочется,

Как изнурюсь от одиночества.

* * *

Л. Черкасскому

Город Нью-Йорк,

Вдоль-поперёк

Рёбра мостов,

Норы дорог.

Между двух рек,

Зубьями вверх

Рыбьим скелетом

Остров Манхэттен.

Улицы улей,

Суриком угол,

Лестницу углем:

Графика джунглей.

Разность – не грех:

В ущельях стен

Всяк человек,

Всяк джентльмен.

Нищ и бездомен,

Ан не бесправен:

Сам себе воин,

Сам себе барин.

Чья это прихоть

Сетчатым ситом

Улиц рассыпать

Столько языков?

Лиц миллионы,

Орды и сонмы,

Башнями домы

Нью-Вавилона.

У края вод

Скальный отвес:

Полный пород

Жизни разрез.

ГОВОР ПОЛА

...Или это слово

Языка чужого,

Языка немого,

Жадного, сухого?

…или это снова –

Угль из-за засова –

Раскалённый взгляд

Разливает яд?

Низменный, подземный,

Скрытый, неизменный

Ток ли это, зов

Потайных основ

Доли незавидной –

Поля половины?

Откровенье крови,

Вздувшей вены вроде

Русла в половодье?

Лавою, лавиной,

Горною долиной

Пола гон старинный,

Зрящему не видный

Под подолом длинным,

Донный, монотонный

Звон ли это гонга,

Звук ли это горна,

Стон ли это горла,

Всхлип ли это вслух

Воспалённых губ,

Иль колодца глубь?

Внутрь не заглянуть.

* * *

Здесь плоть соединяется с душой,

И наслаждение перерастает в радость,

Дыханье наполняется тобой,

И то, что между нами не сказалось

Перетекает в диалог другой.

В нём слух оглох, или ослепло зренье,

Или язык коснеет немотой,

Или твоё в меня проникновенье

Глаголется невнятной полнотой,

Мучительным почти соединеньем,

В котором образ твой и образ мой

Не обретают грани различенья.

РЕБЁНКУ

Что могу тебе дать, моё чадо и чудо,

Чем могу осчастливить, дитя?

Что обед у плиты, перезвон посуды?

Что заботы и злоба дня?

Все тревоги мои ничего не значат:

Жизнь твоя началась не мной.

Не могу одарить ни умом, ни удачей,

Только кровь и делю с тобой.

Только кровь и делю: огорчаться не стоит,

Ведь любовь – той же крови ток,

Чтоб не всё, что могла зачерпнуть в ладони,

Между пальцев ушло в песок.

* * *

Я – человек, сидящий в кубе дома,

Смотрю на мир в изображениях альбома,

В них слон уменьшен, увеличена блоха,

В них жизнь представлена в двухмерном измерении,

Но что до жизни – то, что сделано вчера,

Уже сейчас отчасти стёрто временем.

Никто не будет посвящён – одни свидетели.

Они простят или забудут. Я забуду.

Ошибки “завтра” канут в эту же посуду

С недоуменьем, покаянием, сомнением…

Зажми куб комнаты в пространстве и во времени,

Со мной внутри, под микроскоп для рассмотрения.

И что увидишь под стеклом? – Стихотворение.

* * *

Акации шершавою корою,

как кисточкой, не смоченной почти,

карябают, как кисточкой сухою

или, верней, как палкой. Погоди,

точней обрисовать словами:

Акации корявыми стволами,

ветвями, сучьями – попробуй различи…

Акации, как ручкой перьевою,

царапают фасадов кирпичи,

(а воздух пахнет близкою рекою)

и в кронах их малиновка кричит,

и дети игры на площадке водят,

и сизый голубь под ногами ходит,

и чайка, чайка по небу летит,

и ветер флаг на доме теребит,

и ветер сырость с берега доносит

реки, и запахи тумана

реки, текущей к океану.

Николай ДРОННИКОВ, Париж

Художник, скульптор, график, издатель. Родился в 1930 г. в Туле. Жил в Москве. На Западе с 1972 г. Работы – живопись и скульптура, графика – представлены в выставочных залах Западных стран и России. Автор альбомов живописи и графики, книг на искусствоведческую тему.

***

Наташе

Николай Дронников

На фото Николай Дронников у себя дома, в Иври-сюр-Сен.
Фото Эрика Амурского

Русский парижанин Николай Дронников

Николай Дронников ( род. в 1930 г. ) – коренной тульчанин, однако много лет жил в Москве, помнит её хорошо со времён военных, когда вместе со взрослыми рыл траншеи, испытывал голод... Первым учителем своим в искусстве считает брата, который из Художественного училища им. 1905-го года ушёл на фронт и не вернулся.

Сам Николай начинал как скульптор. В 1941 году, мальчиком, выставил работу «Весна» на общегородской выставке Дома пионеров столицы. Именно её считает он «началом всех своих начал». В 1947-м поступил в то же самое училище, где был брат...

Позднее учился в институте им. Сурикова, на Таганке, который закончил в 1963-м году.

Сильное влияние испытал при знакомстве с японской и китайской художественными системами, а также «сквозь призму» Бурлюка, Маяковского и, частично, Ремизова.

Во Францию эмигрировал в 1972 году, уничтожив перед этим значительную часть сделанных на родине работ. Живя в пригороде Парижа, Иври-сюр-Сен, создал за три с лишним десятилетия в своем доме подлинный музей русского искусства. Малыми тиражами, частично с оригинальными графическими работами, издал десятки сборников и альбомов, в которых запечатлены – причём, всегда только с натуры! – писатели-эмигранты и приезжавшие в Париж земляки. Часть работ Николая составляет серию «Серебряная гитара». Это: Галич, Высоцкий, Бродский, Айги и другие.

Одна из лучших его книг ( фрагментов воспоминаний и литературных набросков, чередующихся с рисунками ) – «Русский в Париже», изд. в 1980 году в Syntaxis.

Работы Николая Дронникова – живопись и скульптура, графика – нередко бывают в разных выставочных залах. В постсоветское время выставки его проходили и на родине.

Николай Дронников

На фото Николай Дронников у себя дома, в Иври-сюр-Сен.
Фото Эрика Амурского

Русский парижанин Николай Дронников

Позднее учился в институте им. Сурикова, на Таганке, который закончил в 1963-м году.

Николай Дронников

На фото Николай Дронников у себя дома, в Иври-сюр-Сен.
Фото Эрика Амурского

Русский парижанин Николай Дронников

Позднее учился в институте им. Сурикова, на Таганке, который закончил в 1963-м году.

Николай Дронников

На фото Николай Дронников у себя дома, в Иври-сюр-Сен.
Фото Эрика Амурского

Русский парижанин Николай Дронников

Позднее учился в институте им. Сурикова, на Таганке, который закончил в 1963-м году.

Николай Дронников

На фото Николай Дронников у себя дома, в Иври-сюр-Сен.
Фото Эрика Амурского

Русский парижанин Николай Дронников

Позднее учился в институте им. Сурикова, на Таганке, который закончил в 1963-м году.

Николай Дронников

На фото Николай Дронников у себя дома, в Иври-сюр-Сен.
Фото Эрика Амурского

Русский парижанин Николай Дронников

Позднее учился в институте им. Сурикова, на Таганке, который закончил в 1963-м году.

Николай Дронников

На фото Николай Дронников у себя дома, в Иври-сюр-Сен.
Фото Эрика Амурского

Русский парижанин Николай Дронников

Позднее учился в институте им. Сурикова, на Таганке, который закончил в 1963-м году.

Александр Галич