Нина Викторовна ГОРЛАНОВА, писатель, поэт, художник. Родилась в 1947 г. в Пермской области. Окончила Пермский университет. Автор тринадцати книг, последняя – вышла в 2010 г. в Париже, на французском и русском языках.  В "Журнальном зале" – более ста публикаций. Была в финале премии "Русский Букер" в 1996 г. Член Союза российских писателей. 

 Нина Викторовна ГОРЛАНОВА, писатель, поэт, художник. Родилась в 1947 г. в Пермской области. Окончила Пермский университет. Автор тринадцати книг, последняя – вышла в 2010 г. в Париже, на французском и русском языках.  В "Журнальном зале" – более ста публикаций. Была в финале премии "Русский Букер" в 1996 г. Член Союза российских писателей. 

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

Живописец, график, эссеист, педагог. Родился в 1923 г. в Детском Селе. На Западе с 1942 г.  Книги по искусству и эссе: "Заметки художника", 1983; "Жаркие тени города", 1990; "Мой дом", 1994; альбомы рисунков, акварелей и технике живописи. Работы в музеях США, Франции, Германии, России. Член Американской национальной академии художеств, Общества акварелистов.

 Нина Викторовна ГОРЛАНОВА, писатель, поэт, художник. Родилась в 1947 г. в Пермской области. Окончила Пермский университет. Автор тринадцати книг, последняя – вышла в 2010 г. в Париже, на французском и русском языках.  В "Журнальном зале" – более ста публикаций. Была в финале премии "Русский Букер" в 1996 г. Член Союза российских писателей. 

 Нина Викторовна ГОРЛАНОВА, писатель, поэт, художник. Родилась в 1947 г. в Пермской области. Окончила Пермский университет. Автор тринадцати книг, последняя – вышла в 2010 г. в Париже, на французском и русском языках.  В "Журнальном зале" – более ста публикаций. Была в финале премии "Русский Букер" в 1996 г. Член Союза российских писателей. 

ДУБНОВ, Евгений, Иерусалим и Лондон.  Поэт, прозаик. Родился в 1949 г в Таллине. Жил в Риге. На Западе с 1971 г. Окончил Московский, Бар-Иланский (Израиль) и Лондонский университеты. Преподавал в Израиле и Англии. Соавтор переводов русской поэзии на английский. Публикации в журналах: "Грани", "Континент", "Новый журнал" и др. Сб. стихов: "Рыжие монеты", 1978, "Небом и землею", 1984. 

ДУБНОВ, Евгений, Иерусалим и Лондон.  Поэт, прозаик. Родился в 1949 г в Таллине. Жил в Риге. На Западе с 1971 г. Окончил Московский, Бар-Иланский (Израиль) и Лондонский университеты. Преподавал в Израиле и Англии. Соавтор переводов русской поэзии на английский. Публикации в журналах: "Грани", "Континент", "Новый журнал" и др. Сб. стихов: "Рыжие монеты", 1978, "Небом и землею", 1984. 

Иосиф ГОЛЬДЕНБЕРГ  (Пущино, Московской обл.). Родился в 1927 году (с. Жванец, Украина). Поэт, филолог, преподаватель русского языка и литературы. Окончил  филологический факультет  Харьковского университета.  Дружил с поэтом Борисом Чичибабиным. В 60-е годы  жил и преподавал русский язык и литературу в Новосибирском Aкадемгородке, Московской области. В 1968 году, подписав письмо в защиту  Гинзбурга и Галанскова, был изгнан с работы и лишен права преподавания. Позже переехал в г. Пущино. Стихи Иосифа Гольденберга печатались в российской периодике. Опубликованы сборники стихов: "Из Пущино с любовью", "Каштановые свечи", "На каждый день", "Предварительные итоги", "Счастье" и несколько других книг.

Иосиф ГОЛЬДЕНБЕРГ  (Пущино, Московской обл.). Родился в 1927 году (с. Жванец, Украина). Поэт, филолог, преподаватель русского языка и литературы. Окончил  филологический факультет  Харьковского университета.  Дружил с поэтом Борисом Чичибабиным. В 60-е годы  жил и преподавал русский язык и литературу в Новосибирском Aкадемгородке, Московской области. В 1968 году, подписав письмо в защиту  Гинзбурга и Галанскова, был изгнан с работы и лишен права преподавания. Позже переехал в г. Пущино. Стихи Иосифа Гольденберга печатались в российской периодике. Опубликованы сборники стихов: "Из Пущино с любовью", "Каштановые свечи", "На каждый день", "Предварительные итоги", "Счастье" и несколько других книг.

ГАММЕР, Ефим, Иерусалим. Родился в 1945 году в Оренбурге. В Израиле с 1978 года. Окончил отделение журналистики ЛГУ им. П. Стучки в Риге. Работает на радио «Голос Израиля». Шеф-редактор и ведущий радиожурнала «Вечерний калейдоскоп». Член израильских и международных союзов писателей, журналистов художников. Публикации в  России, США, Израиля, Германии, Франции, Латвии, Финляндии, Украины и  других стран. Автор 15 книг, лауреат ряда международных премий  по литературе, журналистике и изобразительному искусству.

ГАММЕР, Ефим, Иерусалим. Родился в 1945 году в Оренбурге. В Израиле с 1978 года. Окончил отделение журналистики ЛГУ им. П. Стучки в Риге. Работает на радио «Голос Израиля». Шеф-редактор и ведущий радиожурнала «Вечерний калейдоскоп». Член израильских и международных союзов писателей, журналистов художников. Публикации в  России, США, Израиля, Германии, Франции, Латвии, Финляндии, Украины и  других стран. Автор 15 книг, лауреат ряда международных премий  по литературе, журналистике и изобразительному искусству.

ГАММЕР, Ефим, Иерусалим. Родился в 1945 году в Оренбурге. В Израиле с 1978 года. Окончил отделение журналистики ЛГУ им. П. Стучки в Риге. Работает на радио «Голос Израиля». Шеф-редактор и ведущий радиожурнала «Вечерний калейдоскоп». Член израильских и международных союзов писателей, журналистов художников. Публикации в  России, США, Израиля, Германии, Франции, Латвии, Финляндии, Украины и  других стран. Автор 15 книг, лауреат ряда международных премий  по литературе, журналистике и изобразительному искусству.

Ты встречай меня хлебом-солью
в самом красном своём наряде.
В. Месяц, «Песня»

Что стрела – затупилась дорога,
Как в былине: где найдёшь – потеряешь.
Что же ты стоишь у порога
И меня узнать-не узнаешь?

Видно, рок тебе – да по небу громом,
И стрела твоя дугу не допишет...
Привечаю тебя пустующим домом,
Под дождями прохудившейся крышей.

А в домах у нас всегда хлебосольно,
На дубовых столах – чудо-скатерть.
Если любят, то – жарко и больно,
И целуют – единожды – насмерть.

Только время теперь семимильно,
Видишь, вороны уже – по-над полем,
И зерно-то в колосьях бессильно
Перед клювом, величаемым горем.

А далече, у царь-океана,
В чужедальних краях горько плачут,
Что ушёл ты так скоро и рано
За жар-птицею своей – на удачу.

Ты вглядись в меня, свет мой, дослушай,
Алы ленты да с хромом сапожки...
По лесам снуют совы-кликуши,
На душе скребут чёрные кошки.

Я одна тебя успокою,
Все ночны тревоги разглажу,
Чтобы нашей – певучей – рекою
Расплескалась – гладководная – ваша.

Доля дольняя привыкла к разлукам,
Но в очах моих – страшней да вольготней!
Привечаю тебя лазоревым лугом
На окраине, у хаты Господней...

Ты встречай меня хлебом-солью
в самом красном своём наряде.
В. Месяц, «Песня»

Что стрела – затупилась дорога,
Как в былине: где найдёшь – потеряешь.
Что же ты стоишь у порога
И меня узнать-не узнаешь?

Видно, рок тебе – да по небу громом,
И стрела твоя дугу не допишет...
Привечаю тебя пустующим домом,
Под дождями прохудившейся крышей.

А в домах у нас всегда хлебосольно,
На дубовых столах – чудо-скатерть.
Если любят, то – жарко и больно,
И целуют – единожды – насмерть.

Только время теперь семимильно,
Видишь, вороны уже – по-над полем,
И зерно-то в колосьях бессильно
Перед клювом, величаемым горем.

А далече, у царь-океана,
В чужедальних краях горько плачут,
Что ушёл ты так скоро и рано
За жар-птицею своей – на удачу.

Ты вглядись в меня, свет мой, дослушай,
Алы ленты да с хромом сапожки...
По лесам снуют совы-кликуши,
На душе скребут чёрные кошки.

Я одна тебя успокою,
Все ночны тревоги разглажу,
Чтобы нашей – певучей – рекою
Расплескалась – гладководная – ваша.

Доля дольняя привыкла к разлукам,
Но в очах моих – страшней да вольготней!
Привечаю тебя лазоревым лугом
На окраине, у хаты Господней...

Ты встречай меня хлебом-солью
в самом красном своём наряде.
В. Месяц, «Песня»

Что стрела – затупилась дорога,
Как в былине: где найдёшь – потеряешь.
Что же ты стоишь у порога
И меня узнать-не узнаешь?

Видно, рок тебе – да по небу громом,
И стрела твоя дугу не допишет...
Привечаю тебя пустующим домом,
Под дождями прохудившейся крышей.

А в домах у нас всегда хлебосольно,
На дубовых столах – чудо-скатерть.
Если любят, то – жарко и больно,
И целуют – единожды – насмерть.

Только время теперь семимильно,
Видишь, вороны уже – по-над полем,
И зерно-то в колосьях бессильно
Перед клювом, величаемым горем.

А далече, у царь-океана,
В чужедальних краях горько плачут,
Что ушёл ты так скоро и рано
За жар-птицею своей – на удачу.

Ты вглядись в меня, свет мой, дослушай,
Алы ленты да с хромом сапожки...
По лесам снуют совы-кликуши,
На душе скребут чёрные кошки.

Я одна тебя успокою,
Все ночны тревоги разглажу,
Чтобы нашей – певучей – рекою
Расплескалась – гладководная – ваша.

Доля дольняя привыкла к разлукам,
Но в очах моих – страшней да вольготней!
Привечаю тебя лазоревым лугом
На окраине, у хаты Господней...

Ты встречай меня хлебом-солью
в самом красном своём наряде.
В. Месяц, «Песня»

Что стрела – затупилась дорога,
Как в былине: где найдёшь – потеряешь.
Что же ты стоишь у порога
И меня узнать-не узнаешь?

Видно, рок тебе – да по небу громом,
И стрела твоя дугу не допишет...
Привечаю тебя пустующим домом,
Под дождями прохудившейся крышей.

А в домах у нас всегда хлебосольно,
На дубовых столах – чудо-скатерть.
Если любят, то – жарко и больно,
И целуют – единожды – насмерть.

Только время теперь семимильно,
Видишь, вороны уже – по-над полем,
И зерно-то в колосьях бессильно
Перед клювом, величаемым горем.

А далече, у царь-океана,
В чужедальних краях горько плачут,
Что ушёл ты так скоро и рано
За жар-птицею своей – на удачу.

Ты вглядись в меня, свет мой, дослушай,
Алы ленты да с хромом сапожки...
По лесам снуют совы-кликуши,
На душе скребут чёрные кошки.

Я одна тебя успокою,
Все ночны тревоги разглажу,
Чтобы нашей – певучей – рекою
Расплескалась – гладководная – ваша.

Доля дольняя привыкла к разлукам,
Но в очах моих – страшней да вольготней!
Привечаю тебя лазоревым лугом
На окраине, у хаты Господней...

Ты встречай меня хлебом-солью
в самом красном своём наряде.
В. Месяц, «Песня»

Что стрела – затупилась дорога,
Как в былине: где найдёшь – потеряешь.
Что же ты стоишь у порога
И меня узнать-не узнаешь?

Видно, рок тебе – да по небу громом,
И стрела твоя дугу не допишет...
Привечаю тебя пустующим домом,
Под дождями прохудившейся крышей.

А в домах у нас всегда хлебосольно,
На дубовых столах – чудо-скатерть.
Если любят, то – жарко и больно,
И целуют – единожды – насмерть.

Только время теперь семимильно,
Видишь, вороны уже – по-над полем,
И зерно-то в колосьях бессильно
Перед клювом, величаемым горем.

А далече, у царь-океана,
В чужедальних краях горько плачут,
Что ушёл ты так скоро и рано
За жар-птицею своей – на удачу.

Ты вглядись в меня, свет мой, дослушай,
Алы ленты да с хромом сапожки...
По лесам снуют совы-кликуши,
На душе скребут чёрные кошки.

Я одна тебя успокою,
Все ночны тревоги разглажу,
Чтобы нашей – певучей – рекою
Расплескалась – гладководная – ваша.

Доля дольняя привыкла к разлукам,
Но в очах моих – страшней да вольготней!
Привечаю тебя лазоревым лугом
На окраине, у хаты Господней...

Ты встречай меня хлебом-солью
в самом красном своём наряде.
В. Месяц, «Песня»

Что стрела – затупилась дорога,
Как в былине: где найдёшь – потеряешь.
Что же ты стоишь у порога
И меня узнать-не узнаешь?

Видно, рок тебе – да по небу громом,
И стрела твоя дугу не допишет...
Привечаю тебя пустующим домом,
Под дождями прохудившейся крышей.

А в домах у нас всегда хлебосольно,
На дубовых столах – чудо-скатерть.
Если любят, то – жарко и больно,
И целуют – единожды – насмерть.

Только время теперь семимильно,
Видишь, вороны уже – по-над полем,
И зерно-то в колосьях бессильно
Перед клювом, величаемым горем.

А далече, у царь-океана,
В чужедальних краях горько плачут,
Что ушёл ты так скоро и рано
За жар-птицею своей – на удачу.

Ты вглядись в меня, свет мой, дослушай,
Алы ленты да с хромом сапожки...
По лесам снуют совы-кликуши,
На душе скребут чёрные кошки.

Я одна тебя успокою,
Все ночны тревоги разглажу,
Чтобы нашей – певучей – рекою
Расплескалась – гладководная – ваша.

Доля дольняя привыкла к разлукам,
Но в очах моих – страшней да вольготней!
Привечаю тебя лазоревым лугом
На окраине, у хаты Господней...

Ты встречай меня хлебом-солью
в самом красном своём наряде.
В. Месяц, «Песня»

Что стрела – затупилась дорога,
Как в былине: где найдёшь – потеряешь.
Что же ты стоишь у порога
И меня узнать-не узнаешь?

Видно, рок тебе – да по небу громом,
И стрела твоя дугу не допишет...
Привечаю тебя пустующим домом,
Под дождями прохудившейся крышей.

А в домах у нас всегда хлебосольно,
На дубовых столах – чудо-скатерть.
Если любят, то – жарко и больно,
И целуют – единожды – насмерть.

Только время теперь семимильно,
Видишь, вороны уже – по-над полем,
И зерно-то в колосьях бессильно
Перед клювом, величаемым горем.

А далече, у царь-океана,
В чужедальних краях горько плачут,
Что ушёл ты так скоро и рано
За жар-птицею своей – на удачу.

Ты вглядись в меня, свет мой, дослушай,
Алы ленты да с хромом сапожки...
По лесам снуют совы-кликуши,
На душе скребут чёрные кошки.

Я одна тебя успокою,
Все ночны тревоги разглажу,
Чтобы нашей – певучей – рекою
Расплескалась – гладководная – ваша.

Доля дольняя привыкла к разлукам,
Но в очах моих – страшней да вольготней!
Привечаю тебя лазоревым лугом
На окраине, у хаты Господней...

Ревную тебя к тысяче глаз,
И дело даже не в цифрах: каждый – тысячекратен,
И к морю, которое видит тебя анфас,
И к горе, которой твой профиль под-статен,
И к голому ветру – из-за его наготы:
По руке, по плечу... Он тебе – по плечу, высокий!
И к горизонту, который с тобой «на ты»:
Жаркоголосый, горячий, огненноокий.
Ревную тебя к чужой молодости, к самой красоте,
А не к тому, кто красив или молод.
Почти как Нарцисс – к отраженью в воде
Луны, которой, словно серпом, распорот
Водоём. Ревную тебя к любви,
Потому что ни к ней, ни к тебе не нахожу рифмы...
Блажь или вздор? Как хочешь, так и зови
Этот корабль, бездумно идущий на рифы.
Ревную тебя к самому тебе:
К боли, когда болит, к грусти, когда тебе грустно.
Так любят то, что сокрыто – вовне:
Усердно, поборнически, искусно.

Ревную тебя к тысяче глаз,
И дело даже не в цифрах: каждый – тысячекратен,
И к морю, которое видит тебя анфас,
И к горе, которой твой профиль под-статен,
И к голому ветру – из-за его наготы:
По руке, по плечу... Он тебе – по плечу, высокий!
И к горизонту, который с тобой «на ты»:
Жаркоголосый, горячий, огненноокий.
Ревную тебя к чужой молодости, к самой красоте,
А не к тому, кто красив или молод.
Почти как Нарцисс – к отраженью в воде
Луны, которой, словно серпом, распорот
Водоём. Ревную тебя к любви,
Потому что ни к ней, ни к тебе не нахожу рифмы...
Блажь или вздор? Как хочешь, так и зови
Этот корабль, бездумно идущий на рифы.
Ревную тебя к самому тебе:
К боли, когда болит, к грусти, когда тебе грустно.
Так любят то, что сокрыто – вовне:
Усердно, поборнически, искусно.

Ревную тебя к тысяче глаз,
И дело даже не в цифрах: каждый – тысячекратен,
И к морю, которое видит тебя анфас,
И к горе, которой твой профиль под-статен,
И к голому ветру – из-за его наготы:
По руке, по плечу... Он тебе – по плечу, высокий!
И к горизонту, который с тобой «на ты»:
Жаркоголосый, горячий, огненноокий.
Ревную тебя к чужой молодости, к самой красоте,
А не к тому, кто красив или молод.
Почти как Нарцисс – к отраженью в воде
Луны, которой, словно серпом, распорот
Водоём. Ревную тебя к любви,
Потому что ни к ней, ни к тебе не нахожу рифмы...
Блажь или вздор? Как хочешь, так и зови
Этот корабль, бездумно идущий на рифы.
Ревную тебя к самому тебе:
К боли, когда болит, к грусти, когда тебе грустно.
Так любят то, что сокрыто – вовне:
Усердно, поборнически, искусно.

Ревную тебя к тысяче глаз,
И дело даже не в цифрах: каждый – тысячекратен,
И к морю, которое видит тебя анфас,
И к горе, которой твой профиль под-статен,
И к голому ветру – из-за его наготы:
По руке, по плечу... Он тебе – по плечу, высокий!
И к горизонту, который с тобой «на ты»:
Жаркоголосый, горячий, огненноокий.
Ревную тебя к чужой молодости, к самой красоте,
А не к тому, кто красив или молод.
Почти как Нарцисс – к отраженью в воде
Луны, которой, словно серпом, распорот
Водоём. Ревную тебя к любви,
Потому что ни к ней, ни к тебе не нахожу рифмы...
Блажь или вздор? Как хочешь, так и зови
Этот корабль, бездумно идущий на рифы.
Ревную тебя к самому тебе:
К боли, когда болит, к грусти, когда тебе грустно.
Так любят то, что сокрыто – вовне:
Усердно, поборнически, искусно.

Ревную тебя к тысяче глаз,
И дело даже не в цифрах: каждый – тысячекратен,
И к морю, которое видит тебя анфас,
И к горе, которой твой профиль под-статен,
И к голому ветру – из-за его наготы:
По руке, по плечу... Он тебе – по плечу, высокий!
И к горизонту, который с тобой «на ты»:
Жаркоголосый, горячий, огненноокий.
Ревную тебя к чужой молодости, к самой красоте,
А не к тому, кто красив или молод.
Почти как Нарцисс – к отраженью в воде
Луны, которой, словно серпом, распорот
Водоём. Ревную тебя к любви,
Потому что ни к ней, ни к тебе не нахожу рифмы...
Блажь или вздор? Как хочешь, так и зови
Этот корабль, бездумно идущий на рифы.
Ревную тебя к самому тебе:
К боли, когда болит, к грусти, когда тебе грустно.
Так любят то, что сокрыто – вовне:
Усердно, поборнически, искусно.

Ревную тебя к тысяче глаз,
И дело даже не в цифрах: каждый – тысячекратен,
И к морю, которое видит тебя анфас,
И к горе, которой твой профиль под-статен,
И к голому ветру – из-за его наготы:
По руке, по плечу... Он тебе – по плечу, высокий!
И к горизонту, который с тобой «на ты»:
Жаркоголосый, горячий, огненноокий.
Ревную тебя к чужой молодости, к самой красоте,
А не к тому, кто красив или молод.
Почти как Нарцисс – к отраженью в воде
Луны, которой, словно серпом, распорот
Водоём. Ревную тебя к любви,
Потому что ни к ней, ни к тебе не нахожу рифмы...
Блажь или вздор? Как хочешь, так и зови
Этот корабль, бездумно идущий на рифы.
Ревную тебя к самому тебе:
К боли, когда болит, к грусти, когда тебе грустно.
Так любят то, что сокрыто – вовне:
Усердно, поборнически, искусно.

Ревную тебя к тысяче глаз,
И дело даже не в цифрах: каждый – тысячекратен,
И к морю, которое видит тебя анфас,
И к горе, которой твой профиль под-статен,
И к голому ветру – из-за его наготы:
По руке, по плечу... Он тебе – по плечу, высокий!
И к горизонту, который с тобой «на ты»:
Жаркоголосый, горячий, огненноокий.
Ревную тебя к чужой молодости, к самой красоте,
А не к тому, кто красив или молод.
Почти как Нарцисс – к отраженью в воде
Луны, которой, словно серпом, распорот
Водоём. Ревную тебя к любви,
Потому что ни к ней, ни к тебе не нахожу рифмы...
Блажь или вздор? Как хочешь, так и зови
Этот корабль, бездумно идущий на рифы.
Ревную тебя к самому тебе:
К боли, когда болит, к грусти, когда тебе грустно.
Так любят то, что сокрыто – вовне:
Усердно, поборнически, искусно.

                                                           В.Б.

Не пчела, а тружусь – учусь у своих полей,
Только жёлтого меду – и ложки не наскрести.
Не пчела, а крылья – далёких морей теплей,
Только что крыло – ни волну черпать, ни грести.

То ли ветер свищет, из труб выдувая медь,
Рассыпая лесное войско, метя, шумя,
То ли птица – с ветки, мол, некому больше петь,
Шелестящим крылом куда-то зовёт меня.

То ли праздник какой сегодня у тех холмов?
Вон как щедро и злато весь горизонт расшит!
Облака, как цепочка мудрых седых волхвов,
Закрывают звезду – ту, что ярче других горит.

То ли свет дрожит, то ли ты говоришь – о нас,
О пустых мелочах, о пчелином житье-бытье?
То ли слушаю, то ли жду: да настанет час – 
С губ слетят слова, что пыльца с цветка, о тепле.

Заблудиться в небе, покуда ещё светло,
Завернуться в осень, как в липкий, густой янтарь.
Всё, что было – сплыло, сгорело да отлегло,
Уж не мёд давно, а черна смола, киноварь...

Хочешь, стану просить за нас у чужих богов?
Здесь их – вон аж сколько, и каждый – не свят, так злат.
То ли кличет пастух за холмами своих коров,
То ли сердце вотще ищет пути назад.

О любви – тишина, будто нет её, светлой, нет.
Все слова – не о том – проплывают, цепляя вскользь.
Но не ветер из чащи, а звёздный колючий свет
Продевает меня, как пчелу на лету – насквозь.

                                                           В.Б.

Не пчела, а тружусь – учусь у своих полей,
Только жёлтого меду – и ложки не наскрести.
Не пчела, а крылья – далёких морей теплей,
Только что крыло – ни волну черпать, ни грести.

То ли ветер свищет, из труб выдувая медь,
Рассыпая лесное войско, метя, шумя,
То ли птица – с ветки, мол, некому больше петь,
Шелестящим крылом куда-то зовёт меня.

То ли праздник какой сегодня у тех холмов?
Вон как щедро и злато весь горизонт расшит!
Облака, как цепочка мудрых седых волхвов,
Закрывают звезду – ту, что ярче других горит.

То ли свет дрожит, то ли ты говоришь – о нас,
О пустых мелочах, о пчелином житье-бытье?
То ли слушаю, то ли жду: да настанет час – 
С губ слетят слова, что пыльца с цветка, о тепле.

Заблудиться в небе, покуда ещё светло,
Завернуться в осень, как в липкий, густой янтарь.
Всё, что было – сплыло, сгорело да отлегло,
Уж не мёд давно, а черна смола, киноварь...

Хочешь, стану просить за нас у чужих богов?
Здесь их – вон аж сколько, и каждый – не свят, так злат.
То ли кличет пастух за холмами своих коров,
То ли сердце вотще ищет пути назад.

О любви – тишина, будто нет её, светлой, нет.
Все слова – не о том – проплывают, цепляя вскользь.
Но не ветер из чащи, а звёздный колючий свет
Продевает меня, как пчелу на лету – насквозь.

                                                           В.Б.

Не пчела, а тружусь – учусь у своих полей,
Только жёлтого меду – и ложки не наскрести.
Не пчела, а крылья – далёких морей теплей,
Только что крыло – ни волну черпать, ни грести.

То ли ветер свищет, из труб выдувая медь,
Рассыпая лесное войско, метя, шумя,
То ли птица – с ветки, мол, некому больше петь,
Шелестящим крылом куда-то зовёт меня.

То ли праздник какой сегодня у тех холмов?
Вон как щедро и злато весь горизонт расшит!
Облака, как цепочка мудрых седых волхвов,
Закрывают звезду – ту, что ярче других горит.

То ли свет дрожит, то ли ты говоришь – о нас,
О пустых мелочах, о пчелином житье-бытье?
То ли слушаю, то ли жду: да настанет час – 
С губ слетят слова, что пыльца с цветка, о тепле.

Заблудиться в небе, покуда ещё светло,
Завернуться в осень, как в липкий, густой янтарь.
Всё, что было – сплыло, сгорело да отлегло,
Уж не мёд давно, а черна смола, киноварь...

Хочешь, стану просить за нас у чужих богов?
Здесь их – вон аж сколько, и каждый – не свят, так злат.
То ли кличет пастух за холмами своих коров,
То ли сердце вотще ищет пути назад.

О любви – тишина, будто нет её, светлой, нет.
Все слова – не о том – проплывают, цепляя вскользь.
Но не ветер из чащи, а звёздный колючий свет
Продевает меня, как пчелу на лету – насквозь.

                                                           В.Б.

Не пчела, а тружусь – учусь у своих полей,
Только жёлтого меду – и ложки не наскрести.
Не пчела, а крылья – далёких морей теплей,
Только что крыло – ни волну черпать, ни грести.

То ли ветер свищет, из труб выдувая медь,
Рассыпая лесное войско, метя, шумя,
То ли птица – с ветки, мол, некому больше петь,
Шелестящим крылом куда-то зовёт меня.

То ли праздник какой сегодня у тех холмов?
Вон как щедро и злато весь горизонт расшит!
Облака, как цепочка мудрых седых волхвов,
Закрывают звезду – ту, что ярче других горит.

То ли свет дрожит, то ли ты говоришь – о нас,
О пустых мелочах, о пчелином житье-бытье?
То ли слушаю, то ли жду: да настанет час – 
С губ слетят слова, что пыльца с цветка, о тепле.

Заблудиться в небе, покуда ещё светло,
Завернуться в осень, как в липкий, густой янтарь.
Всё, что было – сплыло, сгорело да отлегло,
Уж не мёд давно, а черна смола, киноварь...

Хочешь, стану просить за нас у чужих богов?
Здесь их – вон аж сколько, и каждый – не свят, так злат.
То ли кличет пастух за холмами своих коров,
То ли сердце вотще ищет пути назад.

О любви – тишина, будто нет её, светлой, нет.
Все слова – не о том – проплывают, цепляя вскользь.
Но не ветер из чащи, а звёздный колючий свет
Продевает меня, как пчелу на лету – насквозь.

                                                           В.Б.

Не пчела, а тружусь – учусь у своих полей,
Только жёлтого меду – и ложки не наскрести.
Не пчела, а крылья – далёких морей теплей,
Только что крыло – ни волну черпать, ни грести.

То ли ветер свищет, из труб выдувая медь,
Рассыпая лесное войско, метя, шумя,
То ли птица – с ветки, мол, некому больше петь,
Шелестящим крылом куда-то зовёт меня.

То ли праздник какой сегодня у тех холмов?
Вон как щедро и злато весь горизонт расшит!
Облака, как цепочка мудрых седых волхвов,
Закрывают звезду – ту, что ярче других горит.

То ли свет дрожит, то ли ты говоришь – о нас,
О пустых мелочах, о пчелином житье-бытье?
То ли слушаю, то ли жду: да настанет час – 
С губ слетят слова, что пыльца с цветка, о тепле.

Заблудиться в небе, покуда ещё светло,
Завернуться в осень, как в липкий, густой янтарь.
Всё, что было – сплыло, сгорело да отлегло,
Уж не мёд давно, а черна смола, киноварь...

Хочешь, стану просить за нас у чужих богов?
Здесь их – вон аж сколько, и каждый – не свят, так злат.
То ли кличет пастух за холмами своих коров,
То ли сердце вотще ищет пути назад.

О любви – тишина, будто нет её, светлой, нет.
Все слова – не о том – проплывают, цепляя вскользь.
Но не ветер из чащи, а звёздный колючий свет
Продевает меня, как пчелу на лету – насквозь.

                                                           В.Б.

Не пчела, а тружусь – учусь у своих полей,
Только жёлтого меду – и ложки не наскрести.
Не пчела, а крылья – далёких морей теплей,
Только что крыло – ни волну черпать, ни грести.

То ли ветер свищет, из труб выдувая медь,
Рассыпая лесное войско, метя, шумя,
То ли птица – с ветки, мол, некому больше петь,
Шелестящим крылом куда-то зовёт меня.

То ли праздник какой сегодня у тех холмов?
Вон как щедро и злато весь горизонт расшит!
Облака, как цепочка мудрых седых волхвов,
Закрывают звезду – ту, что ярче других горит.

То ли свет дрожит, то ли ты говоришь – о нас,
О пустых мелочах, о пчелином житье-бытье?
То ли слушаю, то ли жду: да настанет час – 
С губ слетят слова, что пыльца с цветка, о тепле.

Заблудиться в небе, покуда ещё светло,
Завернуться в осень, как в липкий, густой янтарь.
Всё, что было – сплыло, сгорело да отлегло,
Уж не мёд давно, а черна смола, киноварь...

Хочешь, стану просить за нас у чужих богов?
Здесь их – вон аж сколько, и каждый – не свят, так злат.
То ли кличет пастух за холмами своих коров,
То ли сердце вотще ищет пути назад.

О любви – тишина, будто нет её, светлой, нет.
Все слова – не о том – проплывают, цепляя вскользь.
Но не ветер из чащи, а звёздный колючий свет
Продевает меня, как пчелу на лету – насквозь.

                                                           В.Б.

Не пчела, а тружусь – учусь у своих полей,
Только жёлтого меду – и ложки не наскрести.
Не пчела, а крылья – далёких морей теплей,
Только что крыло – ни волну черпать, ни грести.

То ли ветер свищет, из труб выдувая медь,
Рассыпая лесное войско, метя, шумя,
То ли птица – с ветки, мол, некому больше петь,
Шелестящим крылом куда-то зовёт меня.

То ли праздник какой сегодня у тех холмов?
Вон как щедро и злато весь горизонт расшит!
Облака, как цепочка мудрых седых волхвов,
Закрывают звезду – ту, что ярче других горит.

То ли свет дрожит, то ли ты говоришь – о нас,
О пустых мелочах, о пчелином житье-бытье?
То ли слушаю, то ли жду: да настанет час – 
С губ слетят слова, что пыльца с цветка, о тепле.

Заблудиться в небе, покуда ещё светло,
Завернуться в осень, как в липкий, густой янтарь.
Всё, что было – сплыло, сгорело да отлегло,
Уж не мёд давно, а черна смола, киноварь...

Хочешь, стану просить за нас у чужих богов?
Здесь их – вон аж сколько, и каждый – не свят, так злат.
То ли кличет пастух за холмами своих коров,
То ли сердце вотще ищет пути назад.

О любви – тишина, будто нет её, светлой, нет.
Все слова – не о том – проплывают, цепляя вскользь.
Но не ветер из чащи, а звёздный колючий свет
Продевает меня, как пчелу на лету – насквозь.

Вот оно, долговязое (мост-рука
Пролегла от твоего заплечья к чужому),
Воздето к небу, словно рука-клюка
Безумного старца, шаркающего по дому.
То шелест, то шарканье стёртых до пят подошв,
В никуда устремлённое, просто живущее – звуком,
То скрежет – то кашель, то дождь – то немая дрожь,
Не кольца ствола, а страшные мысли – кругом.
Эти ветви – к небу, вверенные себе,
Как уставшей вязальщицей вдетые наспех спицы.
Эти руки – в воздух в ветренной ворожбе,
И не веет выпиской из ни одной больницы.
Вот – старое дерево. Вот, обомлев, старик
Приседает в тени его и бормочет себя – инертно,
О том, что он – как вяз в листве – многолик,
А всё, что в нём – высоко и, к счастью, смертно.

Вот оно, долговязое (мост-рука
Пролегла от твоего заплечья к чужому),
Воздето к небу, словно рука-клюка
Безумного старца, шаркающего по дому.
То шелест, то шарканье стёртых до пят подошв,
В никуда устремлённое, просто живущее – звуком,
То скрежет – то кашель, то дождь – то немая дрожь,
Не кольца ствола, а страшные мысли – кругом.
Эти ветви – к небу, вверенные себе,
Как уставшей вязальщицей вдетые наспех спицы.
Эти руки – в воздух в ветренной ворожбе,
И не веет выпиской из ни одной больницы.
Вот – старое дерево. Вот, обомлев, старик
Приседает в тени его и бормочет себя – инертно,
О том, что он – как вяз в листве – многолик,
А всё, что в нём – высоко и, к счастью, смертно.

Вот оно, долговязое (мост-рука
Пролегла от твоего заплечья к чужому),
Воздето к небу, словно рука-клюка
Безумного старца, шаркающего по дому.
То шелест, то шарканье стёртых до пят подошв,
В никуда устремлённое, просто живущее – звуком,
То скрежет – то кашель, то дождь – то немая дрожь,
Не кольца ствола, а страшные мысли – кругом.
Эти ветви – к небу, вверенные себе,
Как уставшей вязальщицей вдетые наспех спицы.
Эти руки – в воздух в ветренной ворожбе,
И не веет выпиской из ни одной больницы.
Вот – старое дерево. Вот, обомлев, старик
Приседает в тени его и бормочет себя – инертно,
О том, что он – как вяз в листве – многолик,
А всё, что в нём – высоко и, к счастью, смертно.

Вот оно, долговязое (мост-рука
Пролегла от твоего заплечья к чужому),
Воздето к небу, словно рука-клюка
Безумного старца, шаркающего по дому.
То шелест, то шарканье стёртых до пят подошв,
В никуда устремлённое, просто живущее – звуком,
То скрежет – то кашель, то дождь – то немая дрожь,
Не кольца ствола, а страшные мысли – кругом.
Эти ветви – к небу, вверенные себе,
Как уставшей вязальщицей вдетые наспех спицы.
Эти руки – в воздух в ветренной ворожбе,
И не веет выпиской из ни одной больницы.
Вот – старое дерево. Вот, обомлев, старик
Приседает в тени его и бормочет себя – инертно,
О том, что он – как вяз в листве – многолик,
А всё, что в нём – высоко и, к счастью, смертно.

Вот оно, долговязое (мост-рука
Пролегла от твоего заплечья к чужому),
Воздето к небу, словно рука-клюка
Безумного старца, шаркающего по дому.
То шелест, то шарканье стёртых до пят подошв,
В никуда устремлённое, просто живущее – звуком,
То скрежет – то кашель, то дождь – то немая дрожь,
Не кольца ствола, а страшные мысли – кругом.
Эти ветви – к небу, вверенные себе,
Как уставшей вязальщицей вдетые наспех спицы.
Эти руки – в воздух в ветренной ворожбе,
И не веет выпиской из ни одной больницы.
Вот – старое дерево. Вот, обомлев, старик
Приседает в тени его и бормочет себя – инертно,
О том, что он – как вяз в листве – многолик,
А всё, что в нём – высоко и, к счастью, смертно.

Вот оно, долговязое (мост-рука
Пролегла от твоего заплечья к чужому),
Воздето к небу, словно рука-клюка
Безумного старца, шаркающего по дому.
То шелест, то шарканье стёртых до пят подошв,
В никуда устремлённое, просто живущее – звуком,
То скрежет – то кашель, то дождь – то немая дрожь,
Не кольца ствола, а страшные мысли – кругом.
Эти ветви – к небу, вверенные себе,
Как уставшей вязальщицей вдетые наспех спицы.
Эти руки – в воздух в ветренной ворожбе,
И не веет выпиской из ни одной больницы.
Вот – старое дерево. Вот, обомлев, старик
Приседает в тени его и бормочет себя – инертно,
О том, что он – как вяз в листве – многолик,
А всё, что в нём – высоко и, к счастью, смертно.

Вот оно, долговязое (мост-рука
Пролегла от твоего заплечья к чужому),
Воздето к небу, словно рука-клюка
Безумного старца, шаркающего по дому.
То шелест, то шарканье стёртых до пят подошв,
В никуда устремлённое, просто живущее – звуком,
То скрежет – то кашель, то дождь – то немая дрожь,
Не кольца ствола, а страшные мысли – кругом.
Эти ветви – к небу, вверенные себе,
Как уставшей вязальщицей вдетые наспех спицы.
Эти руки – в воздух в ветренной ворожбе,
И не веет выпиской из ни одной больницы.
Вот – старое дерево. Вот, обомлев, старик
Приседает в тени его и бормочет себя – инертно,
О том, что он – как вяз в листве – многолик,
А всё, что в нём – высоко и, к счастью, смертно.

Не до песен нынче... Такая зима, что ком –
В горле, в сердце… На ветке, как на руке, 
Снегом, кружевом, тонко плетёным льдом
Оседает песня – инеем на платке.

Тишина вокруг, хоть иглой води по стеклу,
Добавляя чёрточки в сей ледяной узор.
Не до песен нынче... Что я теперь могу?
Только тополь – что воин в поле – несёт дозор.

Бессловесно утро, беззвучно, как старый хлев,
Обездушенный – обестушенный, гол и пуст.
Обезжизненно утро, хоть слушай, в сугроб присев,
Как молчит – что спит – неопалённый куст.


Не живём уже, просто меряем – вдаль – шаги,
Просто веткой – вдоль – понад-полем, в закрайний край,
И чем дальше – проще: как ноши теперь легки!
Обесценены, хоть по ветру – всё отдай.

Небо – в проруби, словно стекло во льду,
В небе – голуби: крылья плывут, сомлев.
Не до песен... Последнюю жгут звезду,
Тихо гаснущую, медленно – нараспев.

Не до песен нынче... Такая зима, что ком –
В горле, в сердце… На ветке, как на руке, 
Снегом, кружевом, тонко плетёным льдом
Оседает песня – инеем на платке.

Тишина вокруг, хоть иглой води по стеклу,
Добавляя чёрточки в сей ледяной узор.
Не до песен нынче... Что я теперь могу?
Только тополь – что воин в поле – несёт дозор.

Бессловесно утро, беззвучно, как старый хлев,
Обездушенный – обестушенный, гол и пуст.
Обезжизненно утро, хоть слушай, в сугроб присев,
Как молчит – что спит – неопалённый куст.


Не живём уже, просто меряем – вдаль – шаги,
Просто веткой – вдоль – понад-полем, в закрайний край,
И чем дальше – проще: как ноши теперь легки!
Обесценены, хоть по ветру – всё отдай.

Небо – в проруби, словно стекло во льду,
В небе – голуби: крылья плывут, сомлев.
Не до песен... Последнюю жгут звезду,
Тихо гаснущую, медленно – нараспев.

Не до песен нынче... Такая зима, что ком –
В горле, в сердце… На ветке, как на руке, 
Снегом, кружевом, тонко плетёным льдом
Оседает песня – инеем на платке.

Тишина вокруг, хоть иглой води по стеклу,
Добавляя чёрточки в сей ледяной узор.
Не до песен нынче... Что я теперь могу?
Только тополь – что воин в поле – несёт дозор.

Бессловесно утро, беззвучно, как старый хлев,
Обездушенный – обестушенный, гол и пуст.
Обезжизненно утро, хоть слушай, в сугроб присев,
Как молчит – что спит – неопалённый куст.


Не живём уже, просто меряем – вдаль – шаги,
Просто веткой – вдоль – понад-полем, в закрайний край,
И чем дальше – проще: как ноши теперь легки!
Обесценены, хоть по ветру – всё отдай.

Небо – в проруби, словно стекло во льду,
В небе – голуби: крылья плывут, сомлев.
Не до песен... Последнюю жгут звезду,
Тихо гаснущую, медленно – нараспев.

Не до песен нынче... Такая зима, что ком –
В горле, в сердце… На ветке, как на руке, 
Снегом, кружевом, тонко плетёным льдом
Оседает песня – инеем на платке.

Тишина вокруг, хоть иглой води по стеклу,
Добавляя чёрточки в сей ледяной узор.
Не до песен нынче... Что я теперь могу?
Только тополь – что воин в поле – несёт дозор.

Бессловесно утро, беззвучно, как старый хлев,
Обездушенный – обестушенный, гол и пуст.
Обезжизненно утро, хоть слушай, в сугроб присев,
Как молчит – что спит – неопалённый куст.


Не живём уже, просто меряем – вдаль – шаги,
Просто веткой – вдоль – понад-полем, в закрайний край,
И чем дальше – проще: как ноши теперь легки!
Обесценены, хоть по ветру – всё отдай.

Небо – в проруби, словно стекло во льду,
В небе – голуби: крылья плывут, сомлев.
Не до песен... Последнюю жгут звезду,
Тихо гаснущую, медленно – нараспев.

Не до песен нынче... Такая зима, что ком –
В горле, в сердце… На ветке, как на руке, 
Снегом, кружевом, тонко плетёным льдом
Оседает песня – инеем на платке.

Тишина вокруг, хоть иглой води по стеклу,
Добавляя чёрточки в сей ледяной узор.
Не до песен нынче... Что я теперь могу?
Только тополь – что воин в поле – несёт дозор.

Бессловесно утро, беззвучно, как старый хлев,
Обездушенный – обестушенный, гол и пуст.
Обезжизненно утро, хоть слушай, в сугроб присев,
Как молчит – что спит – неопалённый куст.


Не живём уже, просто меряем – вдаль – шаги,
Просто веткой – вдоль – понад-полем, в закрайний край,
И чем дальше – проще: как ноши теперь легки!
Обесценены, хоть по ветру – всё отдай.

Небо – в проруби, словно стекло во льду,
В небе – голуби: крылья плывут, сомлев.
Не до песен... Последнюю жгут звезду,
Тихо гаснущую, медленно – нараспев.

Не до песен нынче... Такая зима, что ком –
В горле, в сердце… На ветке, как на руке, 
Снегом, кружевом, тонко плетёным льдом
Оседает песня – инеем на платке.

Тишина вокруг, хоть иглой води по стеклу,
Добавляя чёрточки в сей ледяной узор.
Не до песен нынче... Что я теперь могу?
Только тополь – что воин в поле – несёт дозор.

Бессловесно утро, беззвучно, как старый хлев,
Обездушенный – обестушенный, гол и пуст.
Обезжизненно утро, хоть слушай, в сугроб присев,
Как молчит – что спит – неопалённый куст.


Не живём уже, просто меряем – вдаль – шаги,
Просто веткой – вдоль – понад-полем, в закрайний край,
И чем дальше – проще: как ноши теперь легки!
Обесценены, хоть по ветру – всё отдай.

Небо – в проруби, словно стекло во льду,
В небе – голуби: крылья плывут, сомлев.
Не до песен... Последнюю жгут звезду,
Тихо гаснущую, медленно – нараспев.

Не до песен нынче... Такая зима, что ком –
В горле, в сердце… На ветке, как на руке, 
Снегом, кружевом, тонко плетёным льдом
Оседает песня – инеем на платке.

Тишина вокруг, хоть иглой води по стеклу,
Добавляя чёрточки в сей ледяной узор.
Не до песен нынче... Что я теперь могу?
Только тополь – что воин в поле – несёт дозор.

Бессловесно утро, беззвучно, как старый хлев,
Обездушенный – обестушенный, гол и пуст.
Обезжизненно утро, хоть слушай, в сугроб присев,
Как молчит – что спит – неопалённый куст.


Не живём уже, просто меряем – вдаль – шаги,
Просто веткой – вдоль – понад-полем, в закрайний край,
И чем дальше – проще: как ноши теперь легки!
Обесценены, хоть по ветру – всё отдай.

Небо – в проруби, словно стекло во льду,
В небе – голуби: крылья плывут, сомлев.
Не до песен... Последнюю жгут звезду,
Тихо гаснущую, медленно – нараспев.

Как сквозь бутылочный осколок мутный,
Зеленоватый и гиперболично
Обьёмный, – город, снежный и безлюдный,
Качается замедленно-ритмично.

Извне подсвеченный, горящий, просветлённый,
Как ель – под корень – накануне года,
Инертно движется, раз-два, ошеломлённый
Своей новооткрывшейся природой.

Внутри – огонь, вокруг – снега, декабрь,
Дома, застывшие в неверии, как дети,
На главной площади, под сердцем, dance macabre
Для неглядящих исполняет ветер.

Раз-два – и осыпаются иголки,
Весь – на осколки, гордость стеклодува,
Раз-два – и вороны разносят кривотолки –
О смерти весть, невесть какую, – в клювах.

А наверху – обрывок жизни скудной,
Последней птицы тень по парапету.
И город щурится, смущённый и безлюдный,
Как после смерти, веря дню и свету.

Как сквозь бутылочный осколок мутный,
Зеленоватый и гиперболично
Обьёмный, – город, снежный и безлюдный,
Качается замедленно-ритмично.

Извне подсвеченный, горящий, просветлённый,
Как ель – под корень – накануне года,
Инертно движется, раз-два, ошеломлённый
Своей новооткрывшейся природой.

Внутри – огонь, вокруг – снега, декабрь,
Дома, застывшие в неверии, как дети,
На главной площади, под сердцем, dance macabre
Для неглядящих исполняет ветер.

Раз-два – и осыпаются иголки,
Весь – на осколки, гордость стеклодува,
Раз-два – и вороны разносят кривотолки –
О смерти весть, невесть какую, – в клювах.

А наверху – обрывок жизни скудной,
Последней птицы тень по парапету.
И город щурится, смущённый и безлюдный,
Как после смерти, веря дню и свету.

Как сквозь бутылочный осколок мутный,
Зеленоватый и гиперболично
Обьёмный, – город, снежный и безлюдный,
Качается замедленно-ритмично.

Извне подсвеченный, горящий, просветлённый,
Как ель – под корень – накануне года,
Инертно движется, раз-два, ошеломлённый
Своей новооткрывшейся природой.

Внутри – огонь, вокруг – снега, декабрь,
Дома, застывшие в неверии, как дети,
На главной площади, под сердцем, dance macabre
Для неглядящих исполняет ветер.

Раз-два – и осыпаются иголки,
Весь – на осколки, гордость стеклодува,
Раз-два – и вороны разносят кривотолки –
О смерти весть, невесть какую, – в клювах.

А наверху – обрывок жизни скудной,
Последней птицы тень по парапету.
И город щурится, смущённый и безлюдный,
Как после смерти, веря дню и свету.

Как сквозь бутылочный осколок мутный,
Зеленоватый и гиперболично
Обьёмный, – город, снежный и безлюдный,
Качается замедленно-ритмично.

Извне подсвеченный, горящий, просветлённый,
Как ель – под корень – накануне года,
Инертно движется, раз-два, ошеломлённый
Своей новооткрывшейся природой.

Внутри – огонь, вокруг – снега, декабрь,
Дома, застывшие в неверии, как дети,
На главной площади, под сердцем, dance macabre
Для неглядящих исполняет ветер.

Раз-два – и осыпаются иголки,
Весь – на осколки, гордость стеклодува,
Раз-два – и вороны разносят кривотолки –
О смерти весть, невесть какую, – в клювах.

А наверху – обрывок жизни скудной,
Последней птицы тень по парапету.
И город щурится, смущённый и безлюдный,
Как после смерти, веря дню и свету.

Как сквозь бутылочный осколок мутный,
Зеленоватый и гиперболично
Обьёмный, – город, снежный и безлюдный,
Качается замедленно-ритмично.

Извне подсвеченный, горящий, просветлённый,
Как ель – под корень – накануне года,
Инертно движется, раз-два, ошеломлённый
Своей новооткрывшейся природой.

Внутри – огонь, вокруг – снега, декабрь,
Дома, застывшие в неверии, как дети,
На главной площади, под сердцем, dance macabre
Для неглядящих исполняет ветер.

Раз-два – и осыпаются иголки,
Весь – на осколки, гордость стеклодува,
Раз-два – и вороны разносят кривотолки –
О смерти весть, невесть какую, – в клювах.

А наверху – обрывок жизни скудной,
Последней птицы тень по парапету.
И город щурится, смущённый и безлюдный,
Как после смерти, веря дню и свету.

Как сквозь бутылочный осколок мутный,
Зеленоватый и гиперболично
Обьёмный, – город, снежный и безлюдный,
Качается замедленно-ритмично.

Извне подсвеченный, горящий, просветлённый,
Как ель – под корень – накануне года,
Инертно движется, раз-два, ошеломлённый
Своей новооткрывшейся природой.

Внутри – огонь, вокруг – снега, декабрь,
Дома, застывшие в неверии, как дети,
На главной площади, под сердцем, dance macabre
Для неглядящих исполняет ветер.

Раз-два – и осыпаются иголки,
Весь – на осколки, гордость стеклодува,
Раз-два – и вороны разносят кривотолки –
О смерти весть, невесть какую, – в клювах.

А наверху – обрывок жизни скудной,
Последней птицы тень по парапету.
И город щурится, смущённый и безлюдный,
Как после смерти, веря дню и свету.

Как сквозь бутылочный осколок мутный,
Зеленоватый и гиперболично
Обьёмный, – город, снежный и безлюдный,
Качается замедленно-ритмично.

Извне подсвеченный, горящий, просветлённый,
Как ель – под корень – накануне года,
Инертно движется, раз-два, ошеломлённый
Своей новооткрывшейся природой.

Внутри – огонь, вокруг – снега, декабрь,
Дома, застывшие в неверии, как дети,
На главной площади, под сердцем, dance macabre
Для неглядящих исполняет ветер.

Раз-два – и осыпаются иголки,
Весь – на осколки, гордость стеклодува,
Раз-два – и вороны разносят кривотолки –
О смерти весть, невесть какую, – в клювах.

А наверху – обрывок жизни скудной,
Последней птицы тень по парапету.
И город щурится, смущённый и безлюдный,
Как после смерти, веря дню и свету.

                                        Я устала...
                                 А. Ахматова

Лети и звени – мимо моих застав,
Где воины дышат в опущенные забрала,
Где воины спят... O дёрнуть бы за рукав
И выдохнуть многоточием: «Я устала...»

Лети и звени, да сон не тревожь, у них –
По жёнам тоска, вся молодость – в чёрных латах.
Не нужно о светлом – солдатам, вкусившим лих,
Что в зной – о воде, что каменщику – о каратах.

Устала, летящее! И опускаю щит.
Устала, звенящее! Что – бубенцы и стрелы
Лежащему, спящему, видящему Лилит:
Сон – что душа над беспробудным телом.

Только – сквозь смерть – снится: живая нить
В потусторонье скрещивает пути...
Дабы мне не быть, – быть тебе, Время, быть,
И потому – лети и звени, лети...

                                        Я устала...
                                 А. Ахматова

Лети и звени – мимо моих застав,
Где воины дышат в опущенные забрала,
Где воины спят... O дёрнуть бы за рукав
И выдохнуть многоточием: «Я устала...»

Лети и звени, да сон не тревожь, у них –
По жёнам тоска, вся молодость – в чёрных латах.
Не нужно о светлом – солдатам, вкусившим лих,
Что в зной – о воде, что каменщику – о каратах.

Устала, летящее! И опускаю щит.
Устала, звенящее! Что – бубенцы и стрелы
Лежащему, спящему, видящему Лилит:
Сон – что душа над беспробудным телом.

Только – сквозь смерть – снится: живая нить
В потусторонье скрещивает пути...
Дабы мне не быть, – быть тебе, Время, быть,
И потому – лети и звени, лети...

                                        Я устала...
                                 А. Ахматова

Лети и звени – мимо моих застав,
Где воины дышат в опущенные забрала,
Где воины спят... O дёрнуть бы за рукав
И выдохнуть многоточием: «Я устала...»

Лети и звени, да сон не тревожь, у них –
По жёнам тоска, вся молодость – в чёрных латах.
Не нужно о светлом – солдатам, вкусившим лих,
Что в зной – о воде, что каменщику – о каратах.

Устала, летящее! И опускаю щит.
Устала, звенящее! Что – бубенцы и стрелы
Лежащему, спящему, видящему Лилит:
Сон – что душа над беспробудным телом.

Только – сквозь смерть – снится: живая нить
В потусторонье скрещивает пути...
Дабы мне не быть, – быть тебе, Время, быть,
И потому – лети и звени, лети...

                                        Я устала...
                                 А. Ахматова

Лети и звени – мимо моих застав,
Где воины дышат в опущенные забрала,
Где воины спят... O дёрнуть бы за рукав
И выдохнуть многоточием: «Я устала...»

Лети и звени, да сон не тревожь, у них –
По жёнам тоска, вся молодость – в чёрных латах.
Не нужно о светлом – солдатам, вкусившим лих,
Что в зной – о воде, что каменщику – о каратах.

Устала, летящее! И опускаю щит.
Устала, звенящее! Что – бубенцы и стрелы
Лежащему, спящему, видящему Лилит:
Сон – что душа над беспробудным телом.

Только – сквозь смерть – снится: живая нить
В потусторонье скрещивает пути...
Дабы мне не быть, – быть тебе, Время, быть,
И потому – лети и звени, лети...