Skip navigation.
Home

Навигация

Амир ХИСАМУТДИНОВ, Владивосток




доктор исторических наук. Заведующий кафедрой восточных языков Дальневосточного технического университета во Владивостоке.
Родился в пос. Каяк Красноярского края в 1950 г. Окончил исторический факультет Дальневосточного университета. Автор 25 книг по истории Дальнего Востока России и Российской эмиграции в Азиатско-Тихоокеанском регионе, среди них «Русский Сан-Франциско» (2010); В Новом Свете или История русской диаспоры на тихоокеанском побережье Северной Америки и Гавайских островах (2003); После продажи Аляски: Русские на Тихоокеанском побережье Северной Америки. Материалы к энциклопедии (2003);  Российская эмиграция в Китае: Опыт энциклопедии (2001); Terra incognita, или Хроника русских путешествий по Приморью и Дальнему Востоку (1989).

Амир ХИСАМУТДИНОВ, Владивосток




доктор исторических наук. Заведующий кафедрой восточных языков Дальневосточного технического университета во Владивостоке.
Родился в пос. Каяк Красноярского края в 1950 г. Окончил исторический факультет Дальневосточного университета. Автор 25 книг по истории Дальнего Востока России и Российской эмиграции в Азиатско-Тихоокеанском регионе, среди них «Русский Сан-Франциско» (2010); В Новом Свете или История русской диаспоры на тихоокеанском побережье Северной Америки и Гавайских островах (2003); После продажи Аляски: Русские на Тихоокеанском побережье Северной Америки. Материалы к энциклопедии (2003);  Российская эмиграция в Китае: Опыт энциклопедии (2001); Terra incognita, или Хроника русских путешествий по Приморью и Дальнему Востоку (1989).

Амир ХИСАМУТДИНОВ, Владивосток




доктор исторических наук. Заведующий кафедрой восточных языков Дальневосточного технического университета во Владивостоке.
Родился в пос. Каяк Красноярского края в 1950 г. Окончил исторический факультет Дальневосточного университета. Автор 25 книг по истории Дальнего Востока России и Российской эмиграции в Азиатско-Тихоокеанском регионе, среди них «Русский Сан-Франциско» (2010); В Новом Свете или История русской диаспоры на тихоокеанском побережье Северной Америки и Гавайских островах (2003); После продажи Аляски: Русские на Тихоокеанском побережье Северной Америки. Материалы к энциклопедии (2003);  Российская эмиграция в Китае: Опыт энциклопедии (2001); Terra incognita, или Хроника русских путешествий по Приморью и Дальнему Востоку (1989).

Амир ХИСАМУТДИНОВ, Владивосток




доктор исторических наук. Заведующий кафедрой восточных языков Дальневосточного технического университета во Владивостоке.
Родился в пос. Каяк Красноярского края в 1950 г. Окончил исторический факультет Дальневосточного университета. Автор 25 книг по истории Дальнего Востока России и Российской эмиграции в Азиатско-Тихоокеанском регионе, среди них «Русский Сан-Франциско» (2010); В Новом Свете или История русской диаспоры на тихоокеанском побережье Северной Америки и Гавайских островах (2003); После продажи Аляски: Русские на Тихоокеанском побережье Северной Америки. Материалы к энциклопедии (2003);  Российская эмиграция в Китае: Опыт энциклопедии (2001); Terra incognita, или Хроника русских путешествий по Приморью и Дальнему Востоку (1989).

РУССКАЯ КОЛЛЕКЦИЯ НА ГАВАЙЯХ



ПАТРИЦИЯ ПОЛАНСКИ, русский библиограф библиотеки
им. Гамильтона Гавайского университета.


    Это случилось ещё на заре перестройки, в конце 80-х годов. Только-только открылись шлюзы, и я, вчерашний капитан рыболовного флота, отправился в неизвестное плавание, но уже в поисках не рыбы, а утерянных документов по истории Российского Дальнего Востока. Основоположники советской истории настолько выхолостили наше прошлое, что утраченную истину пришлось искать в далёких странах. А начались мои заграничные исследования с весьма экзотического места – Гавайских островов. Географически Гавайские острова, 50-й американский штат, находятся ближе к Камчатке, чем к Калифорнии. В истории Гавайев известен факт, когда в прошлом веке на одном из островов был поднят Русский флаг. До сих пор на Кауаи видны развалины русской крепости, превращённой в исторический парк.
    Американские русисты знают, что в Гавайском университете находится одна из лучших американских научных школ, изучающих Российский Дальний Восток. Университетская библиотека Гамильтон (Hamilton) является единственным американским книжным собранием, которое посвящено изучению Российского Дальнего Востока.
    В один прекрасный день 1992 года пришла телеграмма из Гавайского университета, в которой мне предлагали провести там весенний семестр в качестве приглашённого профессора и прочитать курс лекций. Вскоре из промозглого и пасмурного Владивостока я перенёсся в душный  воздух Гонолулу, насыщенный терпким запахом тропической растительности. Экзотику дополнило и ожерелье из живых цветов, которым украшают каждого, сходящего с трапа самолета в аэропорту. Тогда я ещё не знал, что и в прошлом веке такими цветочными гирляндами встречали  российских моряков,  заходивших в здешний порт.
    Такой же разительной была и встреча с уникальным собранием эмигрантской литературы, увидевшей свет в Китае, Корее, Японии и Америке, и собранной затем в специальном отделе университетской библиотеки Гамильтон. «Это мой спецхран, – с улыбкой сказала русский библиограф Патриция Полански (Patricia Polansky),  намекая на наши,   некогда закрытые для постороннего доступа отделы, –  эти книги я собирала по всему миру в течение многих лет». Знакомясь тогда с этим отделом,  предметом  гордости Патриции, влюбленной в русскую славистику, я ещё не подозревал, что там откроется для меня новый мир. Помимо редчайших мемуаров лидеров белого движения и объёмистых подшивок эмигрантских газет,  я обнаружил там увлекательнейшую беллетристику, полную приключений и романтики – то, что  написали русские эмигранты после того, как покинули Владивосток в 1922 году.
    Начиная с этого дня я провёл несколько лет в уникальном хранилище, уезжая домой в Россию и снова возвращаясь туда при первой же возможности. Здесь были опубликованы мои лекции по истории Российского Дальнего Востока и собраны материалы на иностранных языках для библиографического указателя «Что читать о Дальнем Востоке России».
    Несколько слов о библиотеке Гамильтон. Гавайский университет (The University of Hawaii) был основан в 1907 году. На следующий год была открыта и библиотека. Кстати, в числе студентов университета были и русские эмигранты. Конечно, первые книги о России были на английском языке.
    Настоящим учителем, привившим любовь к русской литературе и истории, Патриция Полански считает профессора Эллу Люри-Визвелл (Ella Lury Wiswell), которая родилась в семье известного российского рыбопромышленника в Николаевске-на-Амуре. Она помогла Патриции Полански разобраться не только со всеми сложностями русского языка, но и развить интерес к дальневосточной истории, обратить внимание на многие трагические страницы. Профессор Люри-Визвелл подарила часть своей библиотеки, которую начал собирать ещё её отец. Интересно, что в ней были книги из собраний известного дальневосточного краеведа и литератора Н.П.Матвеева и дипломата Е.Ф.Лебедева, которые скончались в эмиграции в Японии.
    После окончания университета и специализации по библиографии в 1969 году Полански стала библиографом Гавайского университета. П.Полански собирала всю литературу о Сибири, но вскоре она поняла, что нельзя объять необъятное и стала ограничиваться территорией Советского Дальнего Востока. Стала собирать книги и составлять библиографию о Русской Америке. Систематически получая гранты, Полански ездила в Ленинград и в Москву, где всё свободное время проводила в библиотеках, работая над составлением библиографии о русских плаваниях на Тихом океане, заказывала копии и микрофильмы. Кстати, в библиотеке находится атлас знаменитого адмирала Лисянского с его автографом. 
    Вскоре Патриция Полански стала признанным специалистом в области литературы о Сибири и Дальнем Востоке. Её пригласили на должность научного консультанта в университетскую библиотеку в Бёркли, где она занималась анализом и улучшением знаменитой «Сибирской коллекции», которую составил ещё известный профессор Кернер. Тогда же в этой библиотеке занимались микрофильмированием редких эмигрантских русских изданий, находящихся в Музее Русской культуры в Сан-Франциско, Гуверовском архиве и в Бёркли.
    Занимаясь составлением коллекции Гавайского университета, П.Полански обратила внимание на то, что на книжном рынке США имеются книги, изданные русскими эмигрантами, жившими в Китае, Японии и Корее. Тогда они стоили очень дёшево, и Полански стала между делом покупать их. Тогда её основными дилерами были нью-йоркский магазин Russica Book & Art Shop и сан-францисский магазин «Знание».  Увеличению коллекции способствовало и открытие в 1986 г. Гавайским университетом научного центра «Советский Союз в Азиатско-Тихоокеанском регионе», ныне «Россия в Азии» (The Center for Russia in Asia), первым директором которого по совместительству стала П.Полански. Как она считает, это было самое благоприятное время для сбора книжной коллекции.       Был большой интерес к процессам, протекающим в Советском Союзе. Почти без ограничений Гавайский университет выделял деньги на покупку книг. Полански развила сеть своих дилеров по всему миру. Ей посылали книги из Парижа  (Andre Savine – Le Bibliophile Russe, Saint Petersbourg), из Израиля (Jacob Tversky), Германии (Kubon & Sagner – Munich), Голландии (Nijhoff), Канады (Troika) и США      (Veronica Ahrens-Pulawski – Globus, Igor Kozak – East-West Features, Washington D.C.) и многие другие. Надо обратить внимание и на то, что многие бесплатно жертвовали книги библиотеке Гамильтон. Тот же профессор Стефан подарил немало ценных книг. По русской эмиграции в Китае передали книги видный знаток её истории, профессор университета в Торонто, Ольга Бакич, уроженка Красноярска, и Галина Доценко (Калифорния), дочь деятеля гражданской войны в Сибири. Видя неподдельный интерес к эмигрантским книгам, некоторые дилеры посылали книги в дар П.Полански.
    Значительному увеличению собрания библиотеки Гамильтон способствовал большой книгообмен, который наладила Полански с ведущими библиотеками России. Она стала регулярно организовывать российско-американские конференции библиотекарей бассейна Тихого океана. Используя гранты IREXа, затем Сороса, она организовала приезд дальневосточных библиотекарей в Гонолулу и Сиэтл, привезла своих коллег в Хабаровск.   Библиограф Полански является автором и большого числа научных  работ по библиографии.
    Результатом интереса библиографа Полански к литературе российской дальневосточной эмиграции стало не только увеличение числа последователей в других университетских библиотеках, но и резкий рост цен на книжном рынке. Я был свидетелем, как некоторые собиратели ворчали на Патрицию, что она без всяких споров покупает книги по любой цене. В то же время они с уважением относились к её высочайшему профессионализму и преклонялись перед альтруизмом библиографа. После распада СССР, когда разрушилась сеть «Международной книги», П.Полански стала ежегодно ездить по дальневосточным городам России и покупать книги, в основном, на свои средства. Многие таможенники удивлялись, видя, как эта небольшая женщина ворочает огромные чемоданы с книгами. Свидетельством её упорного труда стало уникальное собрание, в котором мне посчастливилось работать эти годы.



                     Амир ХИСАМУТДИНОВ, Владивосток – Гонолулу


РУССКАЯ КОЛЛЕКЦИЯ НА ГАВАЙЯХ



ПАТРИЦИЯ ПОЛАНСКИ, русский библиограф библиотеки
им. Гамильтона Гавайского университета.


    Это случилось ещё на заре перестройки, в конце 80-х годов. Только-только открылись шлюзы, и я, вчерашний капитан рыболовного флота, отправился в неизвестное плавание, но уже в поисках не рыбы, а утерянных документов по истории Российского Дальнего Востока. Основоположники советской истории настолько выхолостили наше прошлое, что утраченную истину пришлось искать в далёких странах. А начались мои заграничные исследования с весьма экзотического места – Гавайских островов. Географически Гавайские острова, 50-й американский штат, находятся ближе к Камчатке, чем к Калифорнии. В истории Гавайев известен факт, когда в прошлом веке на одном из островов был поднят Русский флаг. До сих пор на Кауаи видны развалины русской крепости, превращённой в исторический парк.
    Американские русисты знают, что в Гавайском университете находится одна из лучших американских научных школ, изучающих Российский Дальний Восток. Университетская библиотека Гамильтон (Hamilton) является единственным американским книжным собранием, которое посвящено изучению Российского Дальнего Востока.
    В один прекрасный день 1992 года пришла телеграмма из Гавайского университета, в которой мне предлагали провести там весенний семестр в качестве приглашённого профессора и прочитать курс лекций. Вскоре из промозглого и пасмурного Владивостока я перенёсся в душный  воздух Гонолулу, насыщенный терпким запахом тропической растительности. Экзотику дополнило и ожерелье из живых цветов, которым украшают каждого, сходящего с трапа самолета в аэропорту. Тогда я ещё не знал, что и в прошлом веке такими цветочными гирляндами встречали  российских моряков,  заходивших в здешний порт.
    Такой же разительной была и встреча с уникальным собранием эмигрантской литературы, увидевшей свет в Китае, Корее, Японии и Америке, и собранной затем в специальном отделе университетской библиотеки Гамильтон. «Это мой спецхран, – с улыбкой сказала русский библиограф Патриция Полански (Patricia Polansky),  намекая на наши,   некогда закрытые для постороннего доступа отделы, –  эти книги я собирала по всему миру в течение многих лет». Знакомясь тогда с этим отделом,  предметом  гордости Патриции, влюбленной в русскую славистику, я ещё не подозревал, что там откроется для меня новый мир. Помимо редчайших мемуаров лидеров белого движения и объёмистых подшивок эмигрантских газет,  я обнаружил там увлекательнейшую беллетристику, полную приключений и романтики – то, что  написали русские эмигранты после того, как покинули Владивосток в 1922 году.
    Начиная с этого дня я провёл несколько лет в уникальном хранилище, уезжая домой в Россию и снова возвращаясь туда при первой же возможности. Здесь были опубликованы мои лекции по истории Российского Дальнего Востока и собраны материалы на иностранных языках для библиографического указателя «Что читать о Дальнем Востоке России».
    Несколько слов о библиотеке Гамильтон. Гавайский университет (The University of Hawaii) был основан в 1907 году. На следующий год была открыта и библиотека. Кстати, в числе студентов университета были и русские эмигранты. Конечно, первые книги о России были на английском языке.
    Настоящим учителем, привившим любовь к русской литературе и истории, Патриция Полански считает профессора Эллу Люри-Визвелл (Ella Lury Wiswell), которая родилась в семье известного российского рыбопромышленника в Николаевске-на-Амуре. Она помогла Патриции Полански разобраться не только со всеми сложностями русского языка, но и развить интерес к дальневосточной истории, обратить внимание на многие трагические страницы. Профессор Люри-Визвелл подарила часть своей библиотеки, которую начал собирать ещё её отец. Интересно, что в ней были книги из собраний известного дальневосточного краеведа и литератора Н.П.Матвеева и дипломата Е.Ф.Лебедева, которые скончались в эмиграции в Японии.
    После окончания университета и специализации по библиографии в 1969 году Полански стала библиографом Гавайского университета. П.Полански собирала всю литературу о Сибири, но вскоре она поняла, что нельзя объять необъятное и стала ограничиваться территорией Советского Дальнего Востока. Стала собирать книги и составлять библиографию о Русской Америке. Систематически получая гранты, Полански ездила в Ленинград и в Москву, где всё свободное время проводила в библиотеках, работая над составлением библиографии о русских плаваниях на Тихом океане, заказывала копии и микрофильмы. Кстати, в библиотеке находится атлас знаменитого адмирала Лисянского с его автографом. 
    Вскоре Патриция Полански стала признанным специалистом в области литературы о Сибири и Дальнем Востоке. Её пригласили на должность научного консультанта в университетскую библиотеку в Бёркли, где она занималась анализом и улучшением знаменитой «Сибирской коллекции», которую составил ещё известный профессор Кернер. Тогда же в этой библиотеке занимались микрофильмированием редких эмигрантских русских изданий, находящихся в Музее Русской культуры в Сан-Франциско, Гуверовском архиве и в Бёркли.
    Занимаясь составлением коллекции Гавайского университета, П.Полански обратила внимание на то, что на книжном рынке США имеются книги, изданные русскими эмигрантами, жившими в Китае, Японии и Корее. Тогда они стоили очень дёшево, и Полански стала между делом покупать их. Тогда её основными дилерами были нью-йоркский магазин Russica Book & Art Shop и сан-францисский магазин «Знание».  Увеличению коллекции способствовало и открытие в 1986 г. Гавайским университетом научного центра «Советский Союз в Азиатско-Тихоокеанском регионе», ныне «Россия в Азии» (The Center for Russia in Asia), первым директором которого по совместительству стала П.Полански. Как она считает, это было самое благоприятное время для сбора книжной коллекции.       Был большой интерес к процессам, протекающим в Советском Союзе. Почти без ограничений Гавайский университет выделял деньги на покупку книг. Полански развила сеть своих дилеров по всему миру. Ей посылали книги из Парижа  (Andre Savine – Le Bibliophile Russe, Saint Petersbourg), из Израиля (Jacob Tversky), Германии (Kubon & Sagner – Munich), Голландии (Nijhoff), Канады (Troika) и США      (Veronica Ahrens-Pulawski – Globus, Igor Kozak – East-West Features, Washington D.C.) и многие другие. Надо обратить внимание и на то, что многие бесплатно жертвовали книги библиотеке Гамильтон. Тот же профессор Стефан подарил немало ценных книг. По русской эмиграции в Китае передали книги видный знаток её истории, профессор университета в Торонто, Ольга Бакич, уроженка Красноярска, и Галина Доценко (Калифорния), дочь деятеля гражданской войны в Сибири. Видя неподдельный интерес к эмигрантским книгам, некоторые дилеры посылали книги в дар П.Полански.
    Значительному увеличению собрания библиотеки Гамильтон способствовал большой книгообмен, который наладила Полански с ведущими библиотеками России. Она стала регулярно организовывать российско-американские конференции библиотекарей бассейна Тихого океана. Используя гранты IREXа, затем Сороса, она организовала приезд дальневосточных библиотекарей в Гонолулу и Сиэтл, привезла своих коллег в Хабаровск.   Библиограф Полански является автором и большого числа научных  работ по библиографии.
    Результатом интереса библиографа Полански к литературе российской дальневосточной эмиграции стало не только увеличение числа последователей в других университетских библиотеках, но и резкий рост цен на книжном рынке. Я был свидетелем, как некоторые собиратели ворчали на Патрицию, что она без всяких споров покупает книги по любой цене. В то же время они с уважением относились к её высочайшему профессионализму и преклонялись перед альтруизмом библиографа. После распада СССР, когда разрушилась сеть «Международной книги», П.Полански стала ежегодно ездить по дальневосточным городам России и покупать книги, в основном, на свои средства. Многие таможенники удивлялись, видя, как эта небольшая женщина ворочает огромные чемоданы с книгами. Свидетельством её упорного труда стало уникальное собрание, в котором мне посчастливилось работать эти годы.



                     Амир ХИСАМУТДИНОВ, Владивосток – Гонолулу


РУССКАЯ КОЛЛЕКЦИЯ НА ГАВАЙЯХ



ПАТРИЦИЯ ПОЛАНСКИ, русский библиограф библиотеки
им. Гамильтона Гавайского университета.


    Это случилось ещё на заре перестройки, в конце 80-х годов. Только-только открылись шлюзы, и я, вчерашний капитан рыболовного флота, отправился в неизвестное плавание, но уже в поисках не рыбы, а утерянных документов по истории Российского Дальнего Востока. Основоположники советской истории настолько выхолостили наше прошлое, что утраченную истину пришлось искать в далёких странах. А начались мои заграничные исследования с весьма экзотического места – Гавайских островов. Географически Гавайские острова, 50-й американский штат, находятся ближе к Камчатке, чем к Калифорнии. В истории Гавайев известен факт, когда в прошлом веке на одном из островов был поднят Русский флаг. До сих пор на Кауаи видны развалины русской крепости, превращённой в исторический парк.
    Американские русисты знают, что в Гавайском университете находится одна из лучших американских научных школ, изучающих Российский Дальний Восток. Университетская библиотека Гамильтон (Hamilton) является единственным американским книжным собранием, которое посвящено изучению Российского Дальнего Востока.
    В один прекрасный день 1992 года пришла телеграмма из Гавайского университета, в которой мне предлагали провести там весенний семестр в качестве приглашённого профессора и прочитать курс лекций. Вскоре из промозглого и пасмурного Владивостока я перенёсся в душный  воздух Гонолулу, насыщенный терпким запахом тропической растительности. Экзотику дополнило и ожерелье из живых цветов, которым украшают каждого, сходящего с трапа самолета в аэропорту. Тогда я ещё не знал, что и в прошлом веке такими цветочными гирляндами встречали  российских моряков,  заходивших в здешний порт.
    Такой же разительной была и встреча с уникальным собранием эмигрантской литературы, увидевшей свет в Китае, Корее, Японии и Америке, и собранной затем в специальном отделе университетской библиотеки Гамильтон. «Это мой спецхран, – с улыбкой сказала русский библиограф Патриция Полански (Patricia Polansky),  намекая на наши,   некогда закрытые для постороннего доступа отделы, –  эти книги я собирала по всему миру в течение многих лет». Знакомясь тогда с этим отделом,  предметом  гордости Патриции, влюбленной в русскую славистику, я ещё не подозревал, что там откроется для меня новый мир. Помимо редчайших мемуаров лидеров белого движения и объёмистых подшивок эмигрантских газет,  я обнаружил там увлекательнейшую беллетристику, полную приключений и романтики – то, что  написали русские эмигранты после того, как покинули Владивосток в 1922 году.
    Начиная с этого дня я провёл несколько лет в уникальном хранилище, уезжая домой в Россию и снова возвращаясь туда при первой же возможности. Здесь были опубликованы мои лекции по истории Российского Дальнего Востока и собраны материалы на иностранных языках для библиографического указателя «Что читать о Дальнем Востоке России».
    Несколько слов о библиотеке Гамильтон. Гавайский университет (The University of Hawaii) был основан в 1907 году. На следующий год была открыта и библиотека. Кстати, в числе студентов университета были и русские эмигранты. Конечно, первые книги о России были на английском языке.
    Настоящим учителем, привившим любовь к русской литературе и истории, Патриция Полански считает профессора Эллу Люри-Визвелл (Ella Lury Wiswell), которая родилась в семье известного российского рыбопромышленника в Николаевске-на-Амуре. Она помогла Патриции Полански разобраться не только со всеми сложностями русского языка, но и развить интерес к дальневосточной истории, обратить внимание на многие трагические страницы. Профессор Люри-Визвелл подарила часть своей библиотеки, которую начал собирать ещё её отец. Интересно, что в ней были книги из собраний известного дальневосточного краеведа и литератора Н.П.Матвеева и дипломата Е.Ф.Лебедева, которые скончались в эмиграции в Японии.
    После окончания университета и специализации по библиографии в 1969 году Полански стала библиографом Гавайского университета. П.Полански собирала всю литературу о Сибири, но вскоре она поняла, что нельзя объять необъятное и стала ограничиваться территорией Советского Дальнего Востока. Стала собирать книги и составлять библиографию о Русской Америке. Систематически получая гранты, Полански ездила в Ленинград и в Москву, где всё свободное время проводила в библиотеках, работая над составлением библиографии о русских плаваниях на Тихом океане, заказывала копии и микрофильмы. Кстати, в библиотеке находится атлас знаменитого адмирала Лисянского с его автографом. 
    Вскоре Патриция Полански стала признанным специалистом в области литературы о Сибири и Дальнем Востоке. Её пригласили на должность научного консультанта в университетскую библиотеку в Бёркли, где она занималась анализом и улучшением знаменитой «Сибирской коллекции», которую составил ещё известный профессор Кернер. Тогда же в этой библиотеке занимались микрофильмированием редких эмигрантских русских изданий, находящихся в Музее Русской культуры в Сан-Франциско, Гуверовском архиве и в Бёркли.
    Занимаясь составлением коллекции Гавайского университета, П.Полански обратила внимание на то, что на книжном рынке США имеются книги, изданные русскими эмигрантами, жившими в Китае, Японии и Корее. Тогда они стоили очень дёшево, и Полански стала между делом покупать их. Тогда её основными дилерами были нью-йоркский магазин Russica Book & Art Shop и сан-францисский магазин «Знание».  Увеличению коллекции способствовало и открытие в 1986 г. Гавайским университетом научного центра «Советский Союз в Азиатско-Тихоокеанском регионе», ныне «Россия в Азии» (The Center for Russia in Asia), первым директором которого по совместительству стала П.Полански. Как она считает, это было самое благоприятное время для сбора книжной коллекции.       Был большой интерес к процессам, протекающим в Советском Союзе. Почти без ограничений Гавайский университет выделял деньги на покупку книг. Полански развила сеть своих дилеров по всему миру. Ей посылали книги из Парижа  (Andre Savine – Le Bibliophile Russe, Saint Petersbourg), из Израиля (Jacob Tversky), Германии (Kubon & Sagner – Munich), Голландии (Nijhoff), Канады (Troika) и США      (Veronica Ahrens-Pulawski – Globus, Igor Kozak – East-West Features, Washington D.C.) и многие другие. Надо обратить внимание и на то, что многие бесплатно жертвовали книги библиотеке Гамильтон. Тот же профессор Стефан подарил немало ценных книг. По русской эмиграции в Китае передали книги видный знаток её истории, профессор университета в Торонто, Ольга Бакич, уроженка Красноярска, и Галина Доценко (Калифорния), дочь деятеля гражданской войны в Сибири. Видя неподдельный интерес к эмигрантским книгам, некоторые дилеры посылали книги в дар П.Полански.
    Значительному увеличению собрания библиотеки Гамильтон способствовал большой книгообмен, который наладила Полански с ведущими библиотеками России. Она стала регулярно организовывать российско-американские конференции библиотекарей бассейна Тихого океана. Используя гранты IREXа, затем Сороса, она организовала приезд дальневосточных библиотекарей в Гонолулу и Сиэтл, привезла своих коллег в Хабаровск.   Библиограф Полански является автором и большого числа научных  работ по библиографии.
    Результатом интереса библиографа Полански к литературе российской дальневосточной эмиграции стало не только увеличение числа последователей в других университетских библиотеках, но и резкий рост цен на книжном рынке. Я был свидетелем, как некоторые собиратели ворчали на Патрицию, что она без всяких споров покупает книги по любой цене. В то же время они с уважением относились к её высочайшему профессионализму и преклонялись перед альтруизмом библиографа. После распада СССР, когда разрушилась сеть «Международной книги», П.Полански стала ежегодно ездить по дальневосточным городам России и покупать книги, в основном, на свои средства. Многие таможенники удивлялись, видя, как эта небольшая женщина ворочает огромные чемоданы с книгами. Свидетельством её упорного труда стало уникальное собрание, в котором мне посчастливилось работать эти годы.



                     Амир ХИСАМУТДИНОВ, Владивосток – Гонолулу


РУССКАЯ КОЛЛЕКЦИЯ НА ГАВАЙЯХ



ПАТРИЦИЯ ПОЛАНСКИ, русский библиограф библиотеки
им. Гамильтона Гавайского университета.


    Это случилось ещё на заре перестройки, в конце 80-х годов. Только-только открылись шлюзы, и я, вчерашний капитан рыболовного флота, отправился в неизвестное плавание, но уже в поисках не рыбы, а утерянных документов по истории Российского Дальнего Востока. Основоположники советской истории настолько выхолостили наше прошлое, что утраченную истину пришлось искать в далёких странах. А начались мои заграничные исследования с весьма экзотического места – Гавайских островов. Географически Гавайские острова, 50-й американский штат, находятся ближе к Камчатке, чем к Калифорнии. В истории Гавайев известен факт, когда в прошлом веке на одном из островов был поднят Русский флаг. До сих пор на Кауаи видны развалины русской крепости, превращённой в исторический парк.
    Американские русисты знают, что в Гавайском университете находится одна из лучших американских научных школ, изучающих Российский Дальний Восток. Университетская библиотека Гамильтон (Hamilton) является единственным американским книжным собранием, которое посвящено изучению Российского Дальнего Востока.
    В один прекрасный день 1992 года пришла телеграмма из Гавайского университета, в которой мне предлагали провести там весенний семестр в качестве приглашённого профессора и прочитать курс лекций. Вскоре из промозглого и пасмурного Владивостока я перенёсся в душный  воздух Гонолулу, насыщенный терпким запахом тропической растительности. Экзотику дополнило и ожерелье из живых цветов, которым украшают каждого, сходящего с трапа самолета в аэропорту. Тогда я ещё не знал, что и в прошлом веке такими цветочными гирляндами встречали  российских моряков,  заходивших в здешний порт.
    Такой же разительной была и встреча с уникальным собранием эмигрантской литературы, увидевшей свет в Китае, Корее, Японии и Америке, и собранной затем в специальном отделе университетской библиотеки Гамильтон. «Это мой спецхран, – с улыбкой сказала русский библиограф Патриция Полански (Patricia Polansky),  намекая на наши,   некогда закрытые для постороннего доступа отделы, –  эти книги я собирала по всему миру в течение многих лет». Знакомясь тогда с этим отделом,  предметом  гордости Патриции, влюбленной в русскую славистику, я ещё не подозревал, что там откроется для меня новый мир. Помимо редчайших мемуаров лидеров белого движения и объёмистых подшивок эмигрантских газет,  я обнаружил там увлекательнейшую беллетристику, полную приключений и романтики – то, что  написали русские эмигранты после того, как покинули Владивосток в 1922 году.
    Начиная с этого дня я провёл несколько лет в уникальном хранилище, уезжая домой в Россию и снова возвращаясь туда при первой же возможности. Здесь были опубликованы мои лекции по истории Российского Дальнего Востока и собраны материалы на иностранных языках для библиографического указателя «Что читать о Дальнем Востоке России».
    Несколько слов о библиотеке Гамильтон. Гавайский университет (The University of Hawaii) был основан в 1907 году. На следующий год была открыта и библиотека. Кстати, в числе студентов университета были и русские эмигранты. Конечно, первые книги о России были на английском языке.
    Настоящим учителем, привившим любовь к русской литературе и истории, Патриция Полански считает профессора Эллу Люри-Визвелл (Ella Lury Wiswell), которая родилась в семье известного российского рыбопромышленника в Николаевске-на-Амуре. Она помогла Патриции Полански разобраться не только со всеми сложностями русского языка, но и развить интерес к дальневосточной истории, обратить внимание на многие трагические страницы. Профессор Люри-Визвелл подарила часть своей библиотеки, которую начал собирать ещё её отец. Интересно, что в ней были книги из собраний известного дальневосточного краеведа и литератора Н.П.Матвеева и дипломата Е.Ф.Лебедева, которые скончались в эмиграции в Японии.
    После окончания университета и специализации по библиографии в 1969 году Полански стала библиографом Гавайского университета. П.Полански собирала всю литературу о Сибири, но вскоре она поняла, что нельзя объять необъятное и стала ограничиваться территорией Советского Дальнего Востока. Стала собирать книги и составлять библиографию о Русской Америке. Систематически получая гранты, Полански ездила в Ленинград и в Москву, где всё свободное время проводила в библиотеках, работая над составлением библиографии о русских плаваниях на Тихом океане, заказывала копии и микрофильмы. Кстати, в библиотеке находится атлас знаменитого адмирала Лисянского с его автографом. 
    Вскоре Патриция Полански стала признанным специалистом в области литературы о Сибири и Дальнем Востоке. Её пригласили на должность научного консультанта в университетскую библиотеку в Бёркли, где она занималась анализом и улучшением знаменитой «Сибирской коллекции», которую составил ещё известный профессор Кернер. Тогда же в этой библиотеке занимались микрофильмированием редких эмигрантских русских изданий, находящихся в Музее Русской культуры в Сан-Франциско, Гуверовском архиве и в Бёркли.
    Занимаясь составлением коллекции Гавайского университета, П.Полански обратила внимание на то, что на книжном рынке США имеются книги, изданные русскими эмигрантами, жившими в Китае, Японии и Корее. Тогда они стоили очень дёшево, и Полански стала между делом покупать их. Тогда её основными дилерами были нью-йоркский магазин Russica Book & Art Shop и сан-францисский магазин «Знание».  Увеличению коллекции способствовало и открытие в 1986 г. Гавайским университетом научного центра «Советский Союз в Азиатско-Тихоокеанском регионе», ныне «Россия в Азии» (The Center for Russia in Asia), первым директором которого по совместительству стала П.Полански. Как она считает, это было самое благоприятное время для сбора книжной коллекции.       Был большой интерес к процессам, протекающим в Советском Союзе. Почти без ограничений Гавайский университет выделял деньги на покупку книг. Полански развила сеть своих дилеров по всему миру. Ей посылали книги из Парижа  (Andre Savine – Le Bibliophile Russe, Saint Petersbourg), из Израиля (Jacob Tversky), Германии (Kubon & Sagner – Munich), Голландии (Nijhoff), Канады (Troika) и США      (Veronica Ahrens-Pulawski – Globus, Igor Kozak – East-West Features, Washington D.C.) и многие другие. Надо обратить внимание и на то, что многие бесплатно жертвовали книги библиотеке Гамильтон. Тот же профессор Стефан подарил немало ценных книг. По русской эмиграции в Китае передали книги видный знаток её истории, профессор университета в Торонто, Ольга Бакич, уроженка Красноярска, и Галина Доценко (Калифорния), дочь деятеля гражданской войны в Сибири. Видя неподдельный интерес к эмигрантским книгам, некоторые дилеры посылали книги в дар П.Полански.
    Значительному увеличению собрания библиотеки Гамильтон способствовал большой книгообмен, который наладила Полански с ведущими библиотеками России. Она стала регулярно организовывать российско-американские конференции библиотекарей бассейна Тихого океана. Используя гранты IREXа, затем Сороса, она организовала приезд дальневосточных библиотекарей в Гонолулу и Сиэтл, привезла своих коллег в Хабаровск.   Библиограф Полански является автором и большого числа научных  работ по библиографии.
    Результатом интереса библиографа Полански к литературе российской дальневосточной эмиграции стало не только увеличение числа последователей в других университетских библиотеках, но и резкий рост цен на книжном рынке. Я был свидетелем, как некоторые собиратели ворчали на Патрицию, что она без всяких споров покупает книги по любой цене. В то же время они с уважением относились к её высочайшему профессионализму и преклонялись перед альтруизмом библиографа. После распада СССР, когда разрушилась сеть «Международной книги», П.Полански стала ежегодно ездить по дальневосточным городам России и покупать книги, в основном, на свои средства. Многие таможенники удивлялись, видя, как эта небольшая женщина ворочает огромные чемоданы с книгами. Свидетельством её упорного труда стало уникальное собрание, в котором мне посчастливилось работать эти годы.



                     Амир ХИСАМУТДИНОВ, Владивосток – Гонолулу


РУССКАЯ КОЛЛЕКЦИЯ НА ГАВАЙЯХ



ПАТРИЦИЯ ПОЛАНСКИ, русский библиограф библиотеки
им. Гамильтона Гавайского университета.


    Это случилось ещё на заре перестройки, в конце 80-х годов. Только-только открылись шлюзы, и я, вчерашний капитан рыболовного флота, отправился в неизвестное плавание, но уже в поисках не рыбы, а утерянных документов по истории Российского Дальнего Востока. Основоположники советской истории настолько выхолостили наше прошлое, что утраченную истину пришлось искать в далёких странах. А начались мои заграничные исследования с весьма экзотического места – Гавайских островов. Географически Гавайские острова, 50-й американский штат, находятся ближе к Камчатке, чем к Калифорнии. В истории Гавайев известен факт, когда в прошлом веке на одном из островов был поднят Русский флаг. До сих пор на Кауаи видны развалины русской крепости, превращённой в исторический парк.
    Американские русисты знают, что в Гавайском университете находится одна из лучших американских научных школ, изучающих Российский Дальний Восток. Университетская библиотека Гамильтон (Hamilton) является единственным американским книжным собранием, которое посвящено изучению Российского Дальнего Востока.
    В один прекрасный день 1992 года пришла телеграмма из Гавайского университета, в которой мне предлагали провести там весенний семестр в качестве приглашённого профессора и прочитать курс лекций. Вскоре из промозглого и пасмурного Владивостока я перенёсся в душный  воздух Гонолулу, насыщенный терпким запахом тропической растительности. Экзотику дополнило и ожерелье из живых цветов, которым украшают каждого, сходящего с трапа самолета в аэропорту. Тогда я ещё не знал, что и в прошлом веке такими цветочными гирляндами встречали  российских моряков,  заходивших в здешний порт.
    Такой же разительной была и встреча с уникальным собранием эмигрантской литературы, увидевшей свет в Китае, Корее, Японии и Америке, и собранной затем в специальном отделе университетской библиотеки Гамильтон. «Это мой спецхран, – с улыбкой сказала русский библиограф Патриция Полански (Patricia Polansky),  намекая на наши,   некогда закрытые для постороннего доступа отделы, –  эти книги я собирала по всему миру в течение многих лет». Знакомясь тогда с этим отделом,  предметом  гордости Патриции, влюбленной в русскую славистику, я ещё не подозревал, что там откроется для меня новый мир. Помимо редчайших мемуаров лидеров белого движения и объёмистых подшивок эмигрантских газет,  я обнаружил там увлекательнейшую беллетристику, полную приключений и романтики – то, что  написали русские эмигранты после того, как покинули Владивосток в 1922 году.
    Начиная с этого дня я провёл несколько лет в уникальном хранилище, уезжая домой в Россию и снова возвращаясь туда при первой же возможности. Здесь были опубликованы мои лекции по истории Российского Дальнего Востока и собраны материалы на иностранных языках для библиографического указателя «Что читать о Дальнем Востоке России».
    Несколько слов о библиотеке Гамильтон. Гавайский университет (The University of Hawaii) был основан в 1907 году. На следующий год была открыта и библиотека. Кстати, в числе студентов университета были и русские эмигранты. Конечно, первые книги о России были на английском языке.
    Настоящим учителем, привившим любовь к русской литературе и истории, Патриция Полански считает профессора Эллу Люри-Визвелл (Ella Lury Wiswell), которая родилась в семье известного российского рыбопромышленника в Николаевске-на-Амуре. Она помогла Патриции Полански разобраться не только со всеми сложностями русского языка, но и развить интерес к дальневосточной истории, обратить внимание на многие трагические страницы. Профессор Люри-Визвелл подарила часть своей библиотеки, которую начал собирать ещё её отец. Интересно, что в ней были книги из собраний известного дальневосточного краеведа и литератора Н.П.Матвеева и дипломата Е.Ф.Лебедева, которые скончались в эмиграции в Японии.
    После окончания университета и специализации по библиографии в 1969 году Полански стала библиографом Гавайского университета. П.Полански собирала всю литературу о Сибири, но вскоре она поняла, что нельзя объять необъятное и стала ограничиваться территорией Советского Дальнего Востока. Стала собирать книги и составлять библиографию о Русской Америке. Систематически получая гранты, Полански ездила в Ленинград и в Москву, где всё свободное время проводила в библиотеках, работая над составлением библиографии о русских плаваниях на Тихом океане, заказывала копии и микрофильмы. Кстати, в библиотеке находится атлас знаменитого адмирала Лисянского с его автографом. 
    Вскоре Патриция Полански стала признанным специалистом в области литературы о Сибири и Дальнем Востоке. Её пригласили на должность научного консультанта в университетскую библиотеку в Бёркли, где она занималась анализом и улучшением знаменитой «Сибирской коллекции», которую составил ещё известный профессор Кернер. Тогда же в этой библиотеке занимались микрофильмированием редких эмигрантских русских изданий, находящихся в Музее Русской культуры в Сан-Франциско, Гуверовском архиве и в Бёркли.
    Занимаясь составлением коллекции Гавайского университета, П.Полански обратила внимание на то, что на книжном рынке США имеются книги, изданные русскими эмигрантами, жившими в Китае, Японии и Корее. Тогда они стоили очень дёшево, и Полански стала между делом покупать их. Тогда её основными дилерами были нью-йоркский магазин Russica Book & Art Shop и сан-францисский магазин «Знание».  Увеличению коллекции способствовало и открытие в 1986 г. Гавайским университетом научного центра «Советский Союз в Азиатско-Тихоокеанском регионе», ныне «Россия в Азии» (The Center for Russia in Asia), первым директором которого по совместительству стала П.Полански. Как она считает, это было самое благоприятное время для сбора книжной коллекции.       Был большой интерес к процессам, протекающим в Советском Союзе. Почти без ограничений Гавайский университет выделял деньги на покупку книг. Полански развила сеть своих дилеров по всему миру. Ей посылали книги из Парижа  (Andre Savine – Le Bibliophile Russe, Saint Petersbourg), из Израиля (Jacob Tversky), Германии (Kubon & Sagner – Munich), Голландии (Nijhoff), Канады (Troika) и США      (Veronica Ahrens-Pulawski – Globus, Igor Kozak – East-West Features, Washington D.C.) и многие другие. Надо обратить внимание и на то, что многие бесплатно жертвовали книги библиотеке Гамильтон. Тот же профессор Стефан подарил немало ценных книг. По русской эмиграции в Китае передали книги видный знаток её истории, профессор университета в Торонто, Ольга Бакич, уроженка Красноярска, и Галина Доценко (Калифорния), дочь деятеля гражданской войны в Сибири. Видя неподдельный интерес к эмигрантским книгам, некоторые дилеры посылали книги в дар П.Полански.
    Значительному увеличению собрания библиотеки Гамильтон способствовал большой книгообмен, который наладила Полански с ведущими библиотеками России. Она стала регулярно организовывать российско-американские конференции библиотекарей бассейна Тихого океана. Используя гранты IREXа, затем Сороса, она организовала приезд дальневосточных библиотекарей в Гонолулу и Сиэтл, привезла своих коллег в Хабаровск.   Библиограф Полански является автором и большого числа научных  работ по библиографии.
    Результатом интереса библиографа Полански к литературе российской дальневосточной эмиграции стало не только увеличение числа последователей в других университетских библиотеках, но и резкий рост цен на книжном рынке. Я был свидетелем, как некоторые собиратели ворчали на Патрицию, что она без всяких споров покупает книги по любой цене. В то же время они с уважением относились к её высочайшему профессионализму и преклонялись перед альтруизмом библиографа. После распада СССР, когда разрушилась сеть «Международной книги», П.Полански стала ежегодно ездить по дальневосточным городам России и покупать книги, в основном, на свои средства. Многие таможенники удивлялись, видя, как эта небольшая женщина ворочает огромные чемоданы с книгами. Свидетельством её упорного труда стало уникальное собрание, в котором мне посчастливилось работать эти годы.



                     Амир ХИСАМУТДИНОВ, Владивосток – Гонолулу


РУССКАЯ КОЛЛЕКЦИЯ НА ГАВАЙЯХ



ПАТРИЦИЯ ПОЛАНСКИ, русский библиограф библиотеки
им. Гамильтона Гавайского университета.


    Это случилось ещё на заре перестройки, в конце 80-х годов. Только-только открылись шлюзы, и я, вчерашний капитан рыболовного флота, отправился в неизвестное плавание, но уже в поисках не рыбы, а утерянных документов по истории Российского Дальнего Востока. Основоположники советской истории настолько выхолостили наше прошлое, что утраченную истину пришлось искать в далёких странах. А начались мои заграничные исследования с весьма экзотического места – Гавайских островов. Географически Гавайские острова, 50-й американский штат, находятся ближе к Камчатке, чем к Калифорнии. В истории Гавайев известен факт, когда в прошлом веке на одном из островов был поднят Русский флаг. До сих пор на Кауаи видны развалины русской крепости, превращённой в исторический парк.
    Американские русисты знают, что в Гавайском университете находится одна из лучших американских научных школ, изучающих Российский Дальний Восток. Университетская библиотека Гамильтон (Hamilton) является единственным американским книжным собранием, которое посвящено изучению Российского Дальнего Востока.
    В один прекрасный день 1992 года пришла телеграмма из Гавайского университета, в которой мне предлагали провести там весенний семестр в качестве приглашённого профессора и прочитать курс лекций. Вскоре из промозглого и пасмурного Владивостока я перенёсся в душный  воздух Гонолулу, насыщенный терпким запахом тропической растительности. Экзотику дополнило и ожерелье из живых цветов, которым украшают каждого, сходящего с трапа самолета в аэропорту. Тогда я ещё не знал, что и в прошлом веке такими цветочными гирляндами встречали  российских моряков,  заходивших в здешний порт.
    Такой же разительной была и встреча с уникальным собранием эмигрантской литературы, увидевшей свет в Китае, Корее, Японии и Америке, и собранной затем в специальном отделе университетской библиотеки Гамильтон. «Это мой спецхран, – с улыбкой сказала русский библиограф Патриция Полански (Patricia Polansky),  намекая на наши,   некогда закрытые для постороннего доступа отделы, –  эти книги я собирала по всему миру в течение многих лет». Знакомясь тогда с этим отделом,  предметом  гордости Патриции, влюбленной в русскую славистику, я ещё не подозревал, что там откроется для меня новый мир. Помимо редчайших мемуаров лидеров белого движения и объёмистых подшивок эмигрантских газет,  я обнаружил там увлекательнейшую беллетристику, полную приключений и романтики – то, что  написали русские эмигранты после того, как покинули Владивосток в 1922 году.
    Начиная с этого дня я провёл несколько лет в уникальном хранилище, уезжая домой в Россию и снова возвращаясь туда при первой же возможности. Здесь были опубликованы мои лекции по истории Российского Дальнего Востока и собраны материалы на иностранных языках для библиографического указателя «Что читать о Дальнем Востоке России».
    Несколько слов о библиотеке Гамильтон. Гавайский университет (The University of Hawaii) был основан в 1907 году. На следующий год была открыта и библиотека. Кстати, в числе студентов университета были и русские эмигранты. Конечно, первые книги о России были на английском языке.
    Настоящим учителем, привившим любовь к русской литературе и истории, Патриция Полански считает профессора Эллу Люри-Визвелл (Ella Lury Wiswell), которая родилась в семье известного российского рыбопромышленника в Николаевске-на-Амуре. Она помогла Патриции Полански разобраться не только со всеми сложностями русского языка, но и развить интерес к дальневосточной истории, обратить внимание на многие трагические страницы. Профессор Люри-Визвелл подарила часть своей библиотеки, которую начал собирать ещё её отец. Интересно, что в ней были книги из собраний известного дальневосточного краеведа и литератора Н.П.Матвеева и дипломата Е.Ф.Лебедева, которые скончались в эмиграции в Японии.
    После окончания университета и специализации по библиографии в 1969 году Полански стала библиографом Гавайского университета. П.Полански собирала всю литературу о Сибири, но вскоре она поняла, что нельзя объять необъятное и стала ограничиваться территорией Советского Дальнего Востока. Стала собирать книги и составлять библиографию о Русской Америке. Систематически получая гранты, Полански ездила в Ленинград и в Москву, где всё свободное время проводила в библиотеках, работая над составлением библиографии о русских плаваниях на Тихом океане, заказывала копии и микрофильмы. Кстати, в библиотеке находится атлас знаменитого адмирала Лисянского с его автографом. 
    Вскоре Патриция Полански стала признанным специалистом в области литературы о Сибири и Дальнем Востоке. Её пригласили на должность научного консультанта в университетскую библиотеку в Бёркли, где она занималась анализом и улучшением знаменитой «Сибирской коллекции», которую составил ещё известный профессор Кернер. Тогда же в этой библиотеке занимались микрофильмированием редких эмигрантских русских изданий, находящихся в Музее Русской культуры в Сан-Франциско, Гуверовском архиве и в Бёркли.
    Занимаясь составлением коллекции Гавайского университета, П.Полански обратила внимание на то, что на книжном рынке США имеются книги, изданные русскими эмигрантами, жившими в Китае, Японии и Корее. Тогда они стоили очень дёшево, и Полански стала между делом покупать их. Тогда её основными дилерами были нью-йоркский магазин Russica Book & Art Shop и сан-францисский магазин «Знание».  Увеличению коллекции способствовало и открытие в 1986 г. Гавайским университетом научного центра «Советский Союз в Азиатско-Тихоокеанском регионе», ныне «Россия в Азии» (The Center for Russia in Asia), первым директором которого по совместительству стала П.Полански. Как она считает, это было самое благоприятное время для сбора книжной коллекции.       Был большой интерес к процессам, протекающим в Советском Союзе. Почти без ограничений Гавайский университет выделял деньги на покупку книг. Полански развила сеть своих дилеров по всему миру. Ей посылали книги из Парижа  (Andre Savine – Le Bibliophile Russe, Saint Petersbourg), из Израиля (Jacob Tversky), Германии (Kubon & Sagner – Munich), Голландии (Nijhoff), Канады (Troika) и США      (Veronica Ahrens-Pulawski – Globus, Igor Kozak – East-West Features, Washington D.C.) и многие другие. Надо обратить внимание и на то, что многие бесплатно жертвовали книги библиотеке Гамильтон. Тот же профессор Стефан подарил немало ценных книг. По русской эмиграции в Китае передали книги видный знаток её истории, профессор университета в Торонто, Ольга Бакич, уроженка Красноярска, и Галина Доценко (Калифорния), дочь деятеля гражданской войны в Сибири. Видя неподдельный интерес к эмигрантским книгам, некоторые дилеры посылали книги в дар П.Полански.
    Значительному увеличению собрания библиотеки Гамильтон способствовал большой книгообмен, который наладила Полански с ведущими библиотеками России. Она стала регулярно организовывать российско-американские конференции библиотекарей бассейна Тихого океана. Используя гранты IREXа, затем Сороса, она организовала приезд дальневосточных библиотекарей в Гонолулу и Сиэтл, привезла своих коллег в Хабаровск.   Библиограф Полански является автором и большого числа научных  работ по библиографии.
    Результатом интереса библиографа Полански к литературе российской дальневосточной эмиграции стало не только увеличение числа последователей в других университетских библиотеках, но и резкий рост цен на книжном рынке. Я был свидетелем, как некоторые собиратели ворчали на Патрицию, что она без всяких споров покупает книги по любой цене. В то же время они с уважением относились к её высочайшему профессионализму и преклонялись перед альтруизмом библиографа. После распада СССР, когда разрушилась сеть «Международной книги», П.Полански стала ежегодно ездить по дальневосточным городам России и покупать книги, в основном, на свои средства. Многие таможенники удивлялись, видя, как эта небольшая женщина ворочает огромные чемоданы с книгами. Свидетельством её упорного труда стало уникальное собрание, в котором мне посчастливилось работать эти годы.



                     Амир ХИСАМУТДИНОВ, Владивосток – Гонолулу


РУССКАЯ КОЛЛЕКЦИЯ НА ГАВАЙЯХ



ПАТРИЦИЯ ПОЛАНСКИ, русский библиограф библиотеки
им. Гамильтона Гавайского университета.


    Это случилось ещё на заре перестройки, в конце 80-х годов. Только-только открылись шлюзы, и я, вчерашний капитан рыболовного флота, отправился в неизвестное плавание, но уже в поисках не рыбы, а утерянных документов по истории Российского Дальнего Востока. Основоположники советской истории настолько выхолостили наше прошлое, что утраченную истину пришлось искать в далёких странах. А начались мои заграничные исследования с весьма экзотического места – Гавайских островов. Географически Гавайские острова, 50-й американский штат, находятся ближе к Камчатке, чем к Калифорнии. В истории Гавайев известен факт, когда в прошлом веке на одном из островов был поднят Русский флаг. До сих пор на Кауаи видны развалины русской крепости, превращённой в исторический парк.
    Американские русисты знают, что в Гавайском университете находится одна из лучших американских научных школ, изучающих Российский Дальний Восток. Университетская библиотека Гамильтон (Hamilton) является единственным американским книжным собранием, которое посвящено изучению Российского Дальнего Востока.
    В один прекрасный день 1992 года пришла телеграмма из Гавайского университета, в которой мне предлагали провести там весенний семестр в качестве приглашённого профессора и прочитать курс лекций. Вскоре из промозглого и пасмурного Владивостока я перенёсся в душный  воздух Гонолулу, насыщенный терпким запахом тропической растительности. Экзотику дополнило и ожерелье из живых цветов, которым украшают каждого, сходящего с трапа самолета в аэропорту. Тогда я ещё не знал, что и в прошлом веке такими цветочными гирляндами встречали  российских моряков,  заходивших в здешний порт.
    Такой же разительной была и встреча с уникальным собранием эмигрантской литературы, увидевшей свет в Китае, Корее, Японии и Америке, и собранной затем в специальном отделе университетской библиотеки Гамильтон. «Это мой спецхран, – с улыбкой сказала русский библиограф Патриция Полански (Patricia Polansky),  намекая на наши,   некогда закрытые для постороннего доступа отделы, –  эти книги я собирала по всему миру в течение многих лет». Знакомясь тогда с этим отделом,  предметом  гордости Патриции, влюбленной в русскую славистику, я ещё не подозревал, что там откроется для меня новый мир. Помимо редчайших мемуаров лидеров белого движения и объёмистых подшивок эмигрантских газет,  я обнаружил там увлекательнейшую беллетристику, полную приключений и романтики – то, что  написали русские эмигранты после того, как покинули Владивосток в 1922 году.
    Начиная с этого дня я провёл несколько лет в уникальном хранилище, уезжая домой в Россию и снова возвращаясь туда при первой же возможности. Здесь были опубликованы мои лекции по истории Российского Дальнего Востока и собраны материалы на иностранных языках для библиографического указателя «Что читать о Дальнем Востоке России».
    Несколько слов о библиотеке Гамильтон. Гавайский университет (The University of Hawaii) был основан в 1907 году. На следующий год была открыта и библиотека. Кстати, в числе студентов университета были и русские эмигранты. Конечно, первые книги о России были на английском языке.
    Настоящим учителем, привившим любовь к русской литературе и истории, Патриция Полански считает профессора Эллу Люри-Визвелл (Ella Lury Wiswell), которая родилась в семье известного российского рыбопромышленника в Николаевске-на-Амуре. Она помогла Патриции Полански разобраться не только со всеми сложностями русского языка, но и развить интерес к дальневосточной истории, обратить внимание на многие трагические страницы. Профессор Люри-Визвелл подарила часть своей библиотеки, которую начал собирать ещё её отец. Интересно, что в ней были книги из собраний известного дальневосточного краеведа и литератора Н.П.Матвеева и дипломата Е.Ф.Лебедева, которые скончались в эмиграции в Японии.
    После окончания университета и специализации по библиографии в 1969 году Полански стала библиографом Гавайского университета. П.Полански собирала всю литературу о Сибири, но вскоре она поняла, что нельзя объять необъятное и стала ограничиваться территорией Советского Дальнего Востока. Стала собирать книги и составлять библиографию о Русской Америке. Систематически получая гранты, Полански ездила в Ленинград и в Москву, где всё свободное время проводила в библиотеках, работая над составлением библиографии о русских плаваниях на Тихом океане, заказывала копии и микрофильмы. Кстати, в библиотеке находится атлас знаменитого адмирала Лисянского с его автографом. 
    Вскоре Патриция Полански стала признанным специалистом в области литературы о Сибири и Дальнем Востоке. Её пригласили на должность научного консультанта в университетскую библиотеку в Бёркли, где она занималась анализом и улучшением знаменитой «Сибирской коллекции», которую составил ещё известный профессор Кернер. Тогда же в этой библиотеке занимались микрофильмированием редких эмигрантских русских изданий, находящихся в Музее Русской культуры в Сан-Франциско, Гуверовском архиве и в Бёркли.
    Занимаясь составлением коллекции Гавайского университета, П.Полански обратила внимание на то, что на книжном рынке США имеются книги, изданные русскими эмигрантами, жившими в Китае, Японии и Корее. Тогда они стоили очень дёшево, и Полански стала между делом покупать их. Тогда её основными дилерами были нью-йоркский магазин Russica Book & Art Shop и сан-францисский магазин «Знание».  Увеличению коллекции способствовало и открытие в 1986 г. Гавайским университетом научного центра «Советский Союз в Азиатско-Тихоокеанском регионе», ныне «Россия в Азии» (The Center for Russia in Asia), первым директором которого по совместительству стала П.Полански. Как она считает, это было самое благоприятное время для сбора книжной коллекции.       Был большой интерес к процессам, протекающим в Советском Союзе. Почти без ограничений Гавайский университет выделял деньги на покупку книг. Полански развила сеть своих дилеров по всему миру. Ей посылали книги из Парижа  (Andre Savine – Le Bibliophile Russe, Saint Petersbourg), из Израиля (Jacob Tversky), Германии (Kubon & Sagner – Munich), Голландии (Nijhoff), Канады (Troika) и США      (Veronica Ahrens-Pulawski – Globus, Igor Kozak – East-West Features, Washington D.C.) и многие другие. Надо обратить внимание и на то, что многие бесплатно жертвовали книги библиотеке Гамильтон. Тот же профессор Стефан подарил немало ценных книг. По русской эмиграции в Китае передали книги видный знаток её истории, профессор университета в Торонто, Ольга Бакич, уроженка Красноярска, и Галина Доценко (Калифорния), дочь деятеля гражданской войны в Сибири. Видя неподдельный интерес к эмигрантским книгам, некоторые дилеры посылали книги в дар П.Полански.
    Значительному увеличению собрания библиотеки Гамильтон способствовал большой книгообмен, который наладила Полански с ведущими библиотеками России. Она стала регулярно организовывать российско-американские конференции библиотекарей бассейна Тихого океана. Используя гранты IREXа, затем Сороса, она организовала приезд дальневосточных библиотекарей в Гонолулу и Сиэтл, привезла своих коллег в Хабаровск.   Библиограф Полански является автором и большого числа научных  работ по библиографии.
    Результатом интереса библиографа Полански к литературе российской дальневосточной эмиграции стало не только увеличение числа последователей в других университетских библиотеках, но и резкий рост цен на книжном рынке. Я был свидетелем, как некоторые собиратели ворчали на Патрицию, что она без всяких споров покупает книги по любой цене. В то же время они с уважением относились к её высочайшему профессионализму и преклонялись перед альтруизмом библиографа. После распада СССР, когда разрушилась сеть «Международной книги», П.Полански стала ежегодно ездить по дальневосточным городам России и покупать книги, в основном, на свои средства. Многие таможенники удивлялись, видя, как эта небольшая женщина ворочает огромные чемоданы с книгами. Свидетельством её упорного труда стало уникальное собрание, в котором мне посчастливилось работать эти годы.



                     Амир ХИСАМУТДИНОВ, Владивосток – Гонолулу


-
          КУЛЬТУРНОЕ   НАСЛЕДИЕ  РУССКОГО  ЛОС-АНДЖЕЛЕСА

    «Любовь к искусству» русских лосанджелевцев. Без сомнения, Лос-Анджелес ввиду своей близости к кинопромышленности играл ведущую роль в культурной жизни США. Число артистов – как профессиональных, так и любителей – в Лос-Анджелесе было наибольшим в США. 30 процентов оркестровых музыкантов в США были русскими. Особенно много их было в Голливуде, где работало немало известных русских композиторов (С.В.Рахманинов, Д.Темкин и др.). 25 октября 1944 г. торжественно отмечалось 80-летие А.Т.Гречанинова.  По этому поводу прошел большой концерт в Русско-Американском клубе. В Лос-Анджелесе жил и И.Стравинский, который  имел большой дом-дачу, похожий на деревенский дом в России, с прекрасным садом. Из менее известных русских музыкантов здесь работали дирижер Ю.Бродецкий, трубач В.М.Друкер и др. 
    У истоков американского кино стояли и русские артисты.     
Первые из них приехали в США еще до 1917 г. или во время Гражданской войны и принимали участие в немых фильмах. Возникновение звукового кино резко усложнило возможности русских артистов. Языковой барьер для многих оказался непреодолимым. Если в целом список русских артистов Голливуда выглядит внушительно, среди них мы видим таких, как Г.А.Глебов, С.Малавский, Я.Боровской, М.Шерон, М.Ауэр, С.Д.Малавский, А.Черкасский, И.К.Мариевский, М.А.Разумный, А.М. и Т.В.Тамировы, Л.Кинский, М.Успенская, И.Лебедев, А Волошин, З.В.Карабанова, М.Чехов, Ф.Ф.Шаляпин, М.Кошиц, М.Мишлэ, А.Стэн, К.Шейн, И.К.Хряпин, П.Н.Селезнев, Е.П.Смирнова, А.А.Новинский и др., то в главных ролях были заняты лишь единицы. В основном русские играли эпизодические роли или были статистами: кавалеристами, исполнителями вальса или мазурки. Много русских артистов было привлечено к съемкам одного из первых цветных фильмов – «Робин Гуд» (1937), где они играли рыцарей.
      1 марта 1946 г. в Голливуде было основано Русское театральное общество. Подобная организация существовала и раньше, но почти не действовала. Председателем стал Г.Н.Полонский, затем В.С.Юренев.
   В перспективе члены Общества хотели создать Русский театр. Общество издавало журнал “At the Footlight” (“У рампы”), в котором публиковались статьи и воспоминания артистов – Баратова, Леонтович, Снегова, Визарева и др. Ставились пьесы советских, русских и эмигрантских авторов, всего за первые полтора года поставили семь
 спектаклей. Часто ездили выступать с гастролями.
Из больших достижений нужно отметить издание этим Обществом журнала «У рампы».
    Русские общества – «служить связывающим звеном». На   развитие культуры в Лос-Анджелесе повлияли и эмигрантские общественные организации. Одно из первых – Объединение русских художников, артистов и литераторов или АРТ-Клуб – возникло 26 декабря 1928 г. Его учредителями стали артист В.С.Юренев (председатель), В.П.Варжинский и др. Клуб разделялся на два кружка: литературный (председатель Лопатин, Осипьян, Балакшин, Полонская, Анисимов, Сатовский-Ржевский, Торчинова, Пешехонов и Лазарев) и художественный (Ульянов, Смоленцов и Козьмовский). «Вообще задачей нового клуба, – писал Т.А.Миров, – является желание собрать вокруг себя русскую колонию Лос-Анджелеса и Холливуда, служить связывающим звеном между русскими и приходить им на помощь в подыскании работы, приюта для приезжающих из Сан-Франциско и т.д Для клуба был снят большой двухэтажный дом. Первый этаж был разрисован в американском стиле модерн художником Юреневым, второй – в русском – художником Н.Ульяновым. В большом зале проводились встречи, заседания,  лекции, ставились спектакли. Библиотекой заведовал П.П.Балакшин. Заседания обычно проходили по пятницам.
     В Лос-Анджелесе проживало немало людей, склонных к литературному творчеству и публиковавших свои прозаические или поэтические произведения. В основном эти работы увидели свет на страницах периодической печати. Журналы «Согласие», «Калифорнийский вестник» и др. регулярно знакомили русскую общину с творчеством земляков. Работали здесь и литературные объединения, например, «ГОШЭ», основанный деятелями Исторического кружка в Лос-Анджелесе (Гаевский, В.Н.Осипьян, З.А.Шохина, В.В.Эллис). Свое название это сообщество получило по первым буквам фамилий организаторов.
    Наибольшую известность среди русских художников получили портретист С.Сорин, скульптор Б.Ловит-Лорский,  Н.И.Желиховский. Каждый год весной художник Н.И.Фешин устраивал выставку своих работ в большой квартире-мастерской. «Живопись масляными красками, портреты, жанр, ландшафты, рисунки углем, работы на литографическом камне, резьба по дереву. Все захватывающее, и, переходя от одной картины к другой, поражаешься простоте его сюжетов, богатству красок, красоте и сочности его сюжетов». (Попов С.А. Триумф русского художника: Выставка картин Н.И.Фешина в Лос-Анджелесе // Новая заря. 1938. 9 марта.) Художник писал много портретов, применяя разные стили. Одни находили, что он близок к импрессионистам, другие говорили о его классическом подходе к творчеству.
    Одним из значительных явлений русской общины в Лос-Анджелесе была деятельность Русско-Американского культурно-просветительского общества, основанного после закрытия Русского инженерного общества 22 августа 1975 г. Оно действовало при Свято-Богородицкой церкви в Лос-Анджелесе и своей целью ставило распространение и сохранение в условиях эмиграции русской культуры и русского культурного наследия. Председателями в разное время были А.Т.Шохин, Б.К.Ордовский-Танаевский, А.А.Аристова, П.Н.Палей и др., а лекторами – А.А.Аристова (преподаватель русского языка), А.Ф.Долгополов (историк), А.Н.Лосский (профессор), В.Ф.Марков (профессор), Т.А.Маслова (музыкант), О.Б.Матич (профессор), Н.Ю.Пушкарский (историк), В.В.Рышко (режиссер), В.Г.Хейс (профессор), А.Н.Цветиков (профессор). Первое заседание состоялось 24 октября 1975 г. «За пять лет деятельности общества, – писал журнал «Родные дали», – собрания РАКПО посетило 4100 человек (членов и их гостей). В РАКПО совершенно безвозмездно выступали известные литераторы, поэты, путешественники, инженеры, профессора калифорнийских и других университетов. Их участие создало высокий академический уровень докладов общества». 
Другой деятельной организацией сферы культуры в Лос-Анджелесе считался местный отдел Конгресса русских американцев. Одним из крупных мероприятий отдела была организация 22 – 23 мая 1976 г. выставки этнического наследия США. В двух русских киосках были выставлены книги, изданные на английском языке известными учеными, американцами русского происхождения. Большой популярностью пользовались изделия народных промыслов и рукоделия, в частности, вышивки. «Любопытным раздавали листок с описанием вклада русских в американскую культурную жизнь и с перечнем выдающихся американцев русского происхождения. Дамы и барышни, находившиеся в киосках, были одеты в красочные русские костюмы, – не фантастические, а сделанные на основании справочников или привезенные из России. Это было истинное украшение киосков, и зрители задавали множество вопросов об этих одеждах и вышивках».    От имени русских на выставке выступила балетная студия И.Смальцова и струнный оркестр русских разведчиков Л.Усачевского. Деятели Конгресса русских американцев продолжают работать и сегодня.

                Амир ХИСАМУТДИНОВ, Владивосток-Гонолулу 
                                                               
ОБ АВТОРЕ: Амир Александрович ХИСАМУТДИНОВ, доктор исторических наук. Родился в поселке Каяк Красноярского края в 1950 году. Окончил исторический факультет Дальневосточного университета. Автор 25 книг по истории Дальнего Востока России и Российской эмиграции в Азиатско-Тихоокеанском регионе, среди них «Русский Сан-Франциско», 2010; «В Новом Свете или История русской диаспоры на тихоокеанском побережье Северной Америки и Гавайских островах», 2003; «После продажи Аляски: Русские на Тихоокеанском побережье Северной Америки. Материалы к энциклопедии», 2003; «Российская эмиграция в Китае: Опыт энциклопедии», 2001; «Terra incognita, или Хроника русских путешествий по Приморью и Дальнему Востоку», 1989.  Заведующий кафедрой восточных языков Дальневосточного технического университета во Владивостоке.

-
          КУЛЬТУРНОЕ   НАСЛЕДИЕ  РУССКОГО  ЛОС-АНДЖЕЛЕСА

    «Любовь к искусству» русских лосанджелевцев. Без сомнения, Лос-Анджелес ввиду своей близости к кинопромышленности играл ведущую роль в культурной жизни США. Число артистов – как профессиональных, так и любителей – в Лос-Анджелесе было наибольшим в США. 30 процентов оркестровых музыкантов в США были русскими. Особенно много их было в Голливуде, где работало немало известных русских композиторов (С.В.Рахманинов, Д.Темкин и др.). 25 октября 1944 г. торжественно отмечалось 80-летие А.Т.Гречанинова.  По этому поводу прошел большой концерт в Русско-Американском клубе. В Лос-Анджелесе жил и И.Стравинский, который  имел большой дом-дачу, похожий на деревенский дом в России, с прекрасным садом. Из менее известных русских музыкантов здесь работали дирижер Ю.Бродецкий, трубач В.М.Друкер и др. 
    У истоков американского кино стояли и русские артисты.     
Первые из них приехали в США еще до 1917 г. или во время Гражданской войны и принимали участие в немых фильмах. Возникновение звукового кино резко усложнило возможности русских артистов. Языковой барьер для многих оказался непреодолимым. Если в целом список русских артистов Голливуда выглядит внушительно, среди них мы видим таких, как Г.А.Глебов, С.Малавский, Я.Боровской, М.Шерон, М.Ауэр, С.Д.Малавский, А.Черкасский, И.К.Мариевский, М.А.Разумный, А.М. и Т.В.Тамировы, Л.Кинский, М.Успенская, И.Лебедев, А Волошин, З.В.Карабанова, М.Чехов, Ф.Ф.Шаляпин, М.Кошиц, М.Мишлэ, А.Стэн, К.Шейн, И.К.Хряпин, П.Н.Селезнев, Е.П.Смирнова, А.А.Новинский и др., то в главных ролях были заняты лишь единицы. В основном русские играли эпизодические роли или были статистами: кавалеристами, исполнителями вальса или мазурки. Много русских артистов было привлечено к съемкам одного из первых цветных фильмов – «Робин Гуд» (1937), где они играли рыцарей.
      1 марта 1946 г. в Голливуде было основано Русское театральное общество. Подобная организация существовала и раньше, но почти не действовала. Председателем стал Г.Н.Полонский, затем В.С.Юренев.
   В перспективе члены Общества хотели создать Русский театр. Общество издавало журнал “At the Footlight” (“У рампы”), в котором публиковались статьи и воспоминания артистов – Баратова, Леонтович, Снегова, Визарева и др. Ставились пьесы советских, русских и эмигрантских авторов, всего за первые полтора года поставили семь
 спектаклей. Часто ездили выступать с гастролями.
Из больших достижений нужно отметить издание этим Обществом журнала «У рампы».
    Русские общества – «служить связывающим звеном». На   развитие культуры в Лос-Анджелесе повлияли и эмигрантские общественные организации. Одно из первых – Объединение русских художников, артистов и литераторов или АРТ-Клуб – возникло 26 декабря 1928 г. Его учредителями стали артист В.С.Юренев (председатель), В.П.Варжинский и др. Клуб разделялся на два кружка: литературный (председатель Лопатин, Осипьян, Балакшин, Полонская, Анисимов, Сатовский-Ржевский, Торчинова, Пешехонов и Лазарев) и художественный (Ульянов, Смоленцов и Козьмовский). «Вообще задачей нового клуба, – писал Т.А.Миров, – является желание собрать вокруг себя русскую колонию Лос-Анджелеса и Холливуда, служить связывающим звеном между русскими и приходить им на помощь в подыскании работы, приюта для приезжающих из Сан-Франциско и т.д Для клуба был снят большой двухэтажный дом. Первый этаж был разрисован в американском стиле модерн художником Юреневым, второй – в русском – художником Н.Ульяновым. В большом зале проводились встречи, заседания,  лекции, ставились спектакли. Библиотекой заведовал П.П.Балакшин. Заседания обычно проходили по пятницам.
     В Лос-Анджелесе проживало немало людей, склонных к литературному творчеству и публиковавших свои прозаические или поэтические произведения. В основном эти работы увидели свет на страницах периодической печати. Журналы «Согласие», «Калифорнийский вестник» и др. регулярно знакомили русскую общину с творчеством земляков. Работали здесь и литературные объединения, например, «ГОШЭ», основанный деятелями Исторического кружка в Лос-Анджелесе (Гаевский, В.Н.Осипьян, З.А.Шохина, В.В.Эллис). Свое название это сообщество получило по первым буквам фамилий организаторов.
    Наибольшую известность среди русских художников получили портретист С.Сорин, скульптор Б.Ловит-Лорский,  Н.И.Желиховский. Каждый год весной художник Н.И.Фешин устраивал выставку своих работ в большой квартире-мастерской. «Живопись масляными красками, портреты, жанр, ландшафты, рисунки углем, работы на литографическом камне, резьба по дереву. Все захватывающее, и, переходя от одной картины к другой, поражаешься простоте его сюжетов, богатству красок, красоте и сочности его сюжетов». (Попов С.А. Триумф русского художника: Выставка картин Н.И.Фешина в Лос-Анджелесе // Новая заря. 1938. 9 марта.) Художник писал много портретов, применяя разные стили. Одни находили, что он близок к импрессионистам, другие говорили о его классическом подходе к творчеству.
    Одним из значительных явлений русской общины в Лос-Анджелесе была деятельность Русско-Американского культурно-просветительского общества, основанного после закрытия Русского инженерного общества 22 августа 1975 г. Оно действовало при Свято-Богородицкой церкви в Лос-Анджелесе и своей целью ставило распространение и сохранение в условиях эмиграции русской культуры и русского культурного наследия. Председателями в разное время были А.Т.Шохин, Б.К.Ордовский-Танаевский, А.А.Аристова, П.Н.Палей и др., а лекторами – А.А.Аристова (преподаватель русского языка), А.Ф.Долгополов (историк), А.Н.Лосский (профессор), В.Ф.Марков (профессор), Т.А.Маслова (музыкант), О.Б.Матич (профессор), Н.Ю.Пушкарский (историк), В.В.Рышко (режиссер), В.Г.Хейс (профессор), А.Н.Цветиков (профессор). Первое заседание состоялось 24 октября 1975 г. «За пять лет деятельности общества, – писал журнал «Родные дали», – собрания РАКПО посетило 4100 человек (членов и их гостей). В РАКПО совершенно безвозмездно выступали известные литераторы, поэты, путешественники, инженеры, профессора калифорнийских и других университетов. Их участие создало высокий академический уровень докладов общества». 
Другой деятельной организацией сферы культуры в Лос-Анджелесе считался местный отдел Конгресса русских американцев. Одним из крупных мероприятий отдела была организация 22 – 23 мая 1976 г. выставки этнического наследия США. В двух русских киосках были выставлены книги, изданные на английском языке известными учеными, американцами русского происхождения. Большой популярностью пользовались изделия народных промыслов и рукоделия, в частности, вышивки. «Любопытным раздавали листок с описанием вклада русских в американскую культурную жизнь и с перечнем выдающихся американцев русского происхождения. Дамы и барышни, находившиеся в киосках, были одеты в красочные русские костюмы, – не фантастические, а сделанные на основании справочников или привезенные из России. Это было истинное украшение киосков, и зрители задавали множество вопросов об этих одеждах и вышивках».    От имени русских на выставке выступила балетная студия И.Смальцова и струнный оркестр русских разведчиков Л.Усачевского. Деятели Конгресса русских американцев продолжают работать и сегодня.

                Амир ХИСАМУТДИНОВ, Владивосток-Гонолулу 
                                                               
ОБ АВТОРЕ: Амир Александрович ХИСАМУТДИНОВ, доктор исторических наук. Родился в поселке Каяк Красноярского края в 1950 году. Окончил исторический факультет Дальневосточного университета. Автор 25 книг по истории Дальнего Востока России и Российской эмиграции в Азиатско-Тихоокеанском регионе, среди них «Русский Сан-Франциско», 2010; «В Новом Свете или История русской диаспоры на тихоокеанском побережье Северной Америки и Гавайских островах», 2003; «После продажи Аляски: Русские на Тихоокеанском побережье Северной Америки. Материалы к энциклопедии», 2003; «Российская эмиграция в Китае: Опыт энциклопедии», 2001; «Terra incognita, или Хроника русских путешествий по Приморью и Дальнему Востоку», 1989.  Заведующий кафедрой восточных языков Дальневосточного технического университета во Владивостоке.

-
          КУЛЬТУРНОЕ   НАСЛЕДИЕ  РУССКОГО  ЛОС-АНДЖЕЛЕСА

    «Любовь к искусству» русских лосанджелевцев. Без сомнения, Лос-Анджелес ввиду своей близости к кинопромышленности играл ведущую роль в культурной жизни США. Число артистов – как профессиональных, так и любителей – в Лос-Анджелесе было наибольшим в США. 30 процентов оркестровых музыкантов в США были русскими. Особенно много их было в Голливуде, где работало немало известных русских композиторов (С.В.Рахманинов, Д.Темкин и др.). 25 октября 1944 г. торжественно отмечалось 80-летие А.Т.Гречанинова.  По этому поводу прошел большой концерт в Русско-Американском клубе. В Лос-Анджелесе жил и И.Стравинский, который  имел большой дом-дачу, похожий на деревенский дом в России, с прекрасным садом. Из менее известных русских музыкантов здесь работали дирижер Ю.Бродецкий, трубач В.М.Друкер и др. 
    У истоков американского кино стояли и русские артисты.     
Первые из них приехали в США еще до 1917 г. или во время Гражданской войны и принимали участие в немых фильмах. Возникновение звукового кино резко усложнило возможности русских артистов. Языковой барьер для многих оказался непреодолимым. Если в целом список русских артистов Голливуда выглядит внушительно, среди них мы видим таких, как Г.А.Глебов, С.Малавский, Я.Боровской, М.Шерон, М.Ауэр, С.Д.Малавский, А.Черкасский, И.К.Мариевский, М.А.Разумный, А.М. и Т.В.Тамировы, Л.Кинский, М.Успенская, И.Лебедев, А Волошин, З.В.Карабанова, М.Чехов, Ф.Ф.Шаляпин, М.Кошиц, М.Мишлэ, А.Стэн, К.Шейн, И.К.Хряпин, П.Н.Селезнев, Е.П.Смирнова, А.А.Новинский и др., то в главных ролях были заняты лишь единицы. В основном русские играли эпизодические роли или были статистами: кавалеристами, исполнителями вальса или мазурки. Много русских артистов было привлечено к съемкам одного из первых цветных фильмов – «Робин Гуд» (1937), где они играли рыцарей.
      1 марта 1946 г. в Голливуде было основано Русское театральное общество. Подобная организация существовала и раньше, но почти не действовала. Председателем стал Г.Н.Полонский, затем В.С.Юренев.
   В перспективе члены Общества хотели создать Русский театр. Общество издавало журнал “At the Footlight” (“У рампы”), в котором публиковались статьи и воспоминания артистов – Баратова, Леонтович, Снегова, Визарева и др. Ставились пьесы советских, русских и эмигрантских авторов, всего за первые полтора года поставили семь
 спектаклей. Часто ездили выступать с гастролями.
Из больших достижений нужно отметить издание этим Обществом журнала «У рампы».
    Русские общества – «служить связывающим звеном». На   развитие культуры в Лос-Анджелесе повлияли и эмигрантские общественные организации. Одно из первых – Объединение русских художников, артистов и литераторов или АРТ-Клуб – возникло 26 декабря 1928 г. Его учредителями стали артист В.С.Юренев (председатель), В.П.Варжинский и др. Клуб разделялся на два кружка: литературный (председатель Лопатин, Осипьян, Балакшин, Полонская, Анисимов, Сатовский-Ржевский, Торчинова, Пешехонов и Лазарев) и художественный (Ульянов, Смоленцов и Козьмовский). «Вообще задачей нового клуба, – писал Т.А.Миров, – является желание собрать вокруг себя русскую колонию Лос-Анджелеса и Холливуда, служить связывающим звеном между русскими и приходить им на помощь в подыскании работы, приюта для приезжающих из Сан-Франциско и т.д Для клуба был снят большой двухэтажный дом. Первый этаж был разрисован в американском стиле модерн художником Юреневым, второй – в русском – художником Н.Ульяновым. В большом зале проводились встречи, заседания,  лекции, ставились спектакли. Библиотекой заведовал П.П.Балакшин. Заседания обычно проходили по пятницам.
     В Лос-Анджелесе проживало немало людей, склонных к литературному творчеству и публиковавших свои прозаические или поэтические произведения. В основном эти работы увидели свет на страницах периодической печати. Журналы «Согласие», «Калифорнийский вестник» и др. регулярно знакомили русскую общину с творчеством земляков. Работали здесь и литературные объединения, например, «ГОШЭ», основанный деятелями Исторического кружка в Лос-Анджелесе (Гаевский, В.Н.Осипьян, З.А.Шохина, В.В.Эллис). Свое название это сообщество получило по первым буквам фамилий организаторов.
    Наибольшую известность среди русских художников получили портретист С.Сорин, скульптор Б.Ловит-Лорский,  Н.И.Желиховский. Каждый год весной художник Н.И.Фешин устраивал выставку своих работ в большой квартире-мастерской. «Живопись масляными красками, портреты, жанр, ландшафты, рисунки углем, работы на литографическом камне, резьба по дереву. Все захватывающее, и, переходя от одной картины к другой, поражаешься простоте его сюжетов, богатству красок, красоте и сочности его сюжетов». (Попов С.А. Триумф русского художника: Выставка картин Н.И.Фешина в Лос-Анджелесе // Новая заря. 1938. 9 марта.) Художник писал много портретов, применяя разные стили. Одни находили, что он близок к импрессионистам, другие говорили о его классическом подходе к творчеству.
    Одним из значительных явлений русской общины в Лос-Анджелесе была деятельность Русско-Американского культурно-просветительского общества, основанного после закрытия Русского инженерного общества 22 августа 1975 г. Оно действовало при Свято-Богородицкой церкви в Лос-Анджелесе и своей целью ставило распространение и сохранение в условиях эмиграции русской культуры и русского культурного наследия. Председателями в разное время были А.Т.Шохин, Б.К.Ордовский-Танаевский, А.А.Аристова, П.Н.Палей и др., а лекторами – А.А.Аристова (преподаватель русского языка), А.Ф.Долгополов (историк), А.Н.Лосский (профессор), В.Ф.Марков (профессор), Т.А.Маслова (музыкант), О.Б.Матич (профессор), Н.Ю.Пушкарский (историк), В.В.Рышко (режиссер), В.Г.Хейс (профессор), А.Н.Цветиков (профессор). Первое заседание состоялось 24 октября 1975 г. «За пять лет деятельности общества, – писал журнал «Родные дали», – собрания РАКПО посетило 4100 человек (членов и их гостей). В РАКПО совершенно безвозмездно выступали известные литераторы, поэты, путешественники, инженеры, профессора калифорнийских и других университетов. Их участие создало высокий академический уровень докладов общества». 
Другой деятельной организацией сферы культуры в Лос-Анджелесе считался местный отдел Конгресса русских американцев. Одним из крупных мероприятий отдела была организация 22 – 23 мая 1976 г. выставки этнического наследия США. В двух русских киосках были выставлены книги, изданные на английском языке известными учеными, американцами русского происхождения. Большой популярностью пользовались изделия народных промыслов и рукоделия, в частности, вышивки. «Любопытным раздавали листок с описанием вклада русских в американскую культурную жизнь и с перечнем выдающихся американцев русского происхождения. Дамы и барышни, находившиеся в киосках, были одеты в красочные русские костюмы, – не фантастические, а сделанные на основании справочников или привезенные из России. Это было истинное украшение киосков, и зрители задавали множество вопросов об этих одеждах и вышивках».    От имени русских на выставке выступила балетная студия И.Смальцова и струнный оркестр русских разведчиков Л.Усачевского. Деятели Конгресса русских американцев продолжают работать и сегодня.

                Амир ХИСАМУТДИНОВ, Владивосток-Гонолулу 
                                                               
ОБ АВТОРЕ: Амир Александрович ХИСАМУТДИНОВ, доктор исторических наук. Родился в поселке Каяк Красноярского края в 1950 году. Окончил исторический факультет Дальневосточного университета. Автор 25 книг по истории Дальнего Востока России и Российской эмиграции в Азиатско-Тихоокеанском регионе, среди них «Русский Сан-Франциско», 2010; «В Новом Свете или История русской диаспоры на тихоокеанском побережье Северной Америки и Гавайских островах», 2003; «После продажи Аляски: Русские на Тихоокеанском побережье Северной Америки. Материалы к энциклопедии», 2003; «Российская эмиграция в Китае: Опыт энциклопедии», 2001; «Terra incognita, или Хроника русских путешествий по Приморью и Дальнему Востоку», 1989.  Заведующий кафедрой восточных языков Дальневосточного технического университета во Владивостоке.

Вилен ЧЕРНЯК, Вест-Голливуд, Калифорния.

Вилен Черняк

Поэт и переводчик. Родился в 1934 г. в Харькове. В США с 2000 г. Автор книг: «Разные слова» (2006); «Памятные даты» (2009). Публиковался в альманахах: «Побережье», «Альманах поэзии», антологиях стихов поэтов США, периодике Украины и Израиля. Постоянный автор еженедельника «Панорама» (Лос-Анджелес).

Вилен ЧЕРНЯК, Вест-Голливуд, Калифорния.

Вилен Черняк

Поэт и переводчик. Родился в 1934 г. в Харькове. В США с 2000 г. Автор книг: «Разные слова» (2006); «Памятные даты» (2009). Публиковался в альманахах: «Побережье», «Альманах поэзии», антологиях стихов поэтов США, периодике Украины и Израиля. Постоянный автор еженедельника «Панорама» (Лос-Анджелес).

Лия ЧЕРНЯКОВА, Милуоки, штат Висконсин

Лия ЧЕРНЯКОВА 
Поэт, автор песен. Родилась в Харькове. Окончила Харьковский Государственный Университет. Автор сборника стихов «Записки на сфинкском». Участник поэтических фестивалей и бардовских слётов в Америке и Украине.Член клуба писателей Нью-Йорка и КСП-Мидвест.

Лия ЧЕРНЯКОВА, Милуоки, штат Висконсин

Лия ЧЕРНЯКОВА 
Поэт, автор песен. Родилась в Харькове. Окончила Харьковский Государственный Университет. Автор сборника стихов «Записки на сфинкском». Участник поэтических фестивалей и бардовских слётов в Америке и Украине.Член клуба писателей Нью-Йорка и КСП-Мидвест.

Аркадий Штыпель

Аркадий Моисеевич ШТЫПЕЛЬ, Москва. Родился в 1944 году в городе Каттакургане Самаркандской области. Детство и юность провел в Днепропетровске. В 1965 году был исключен с 5-го курса Днепропетровского университета за попытку выпуска самиздатского литературного журнала. После службы в армии окончил университет по специальности «теоретическая физика». С 1968 г. живет в Москве. Поэт, переводчик с английского (сонеты Шекспира, Дилан Томас) и украинского языков, автор критических обзоров, неоднократный победитель турниров поэтического слэма. Публикации в журналах «Арион», «Воздух», «Новый мир» и др. Автор книг «В гостях у Евклида», 2002; «Стихи для голоса», 2007; «Вот слова», 2011.

Татьяна Царькова

Татьяна Сергеевна ЦАРЬКОВА,
Санкт-Петербург. Поэт, литературовед.
Родилась в Ленинграде в 1947 году. Закончила
русское отделение филологического
факультета Ленинградского
госуниверситета. Доктор филологических
наук, автор более 250 научных публикаций.
Заведующая Рукописным отделом
Пушкинского Дома. Стихотворные подборки
Татьяны Царьковой печатались в
периодических изданиях: газетах «Смена»,
«Литературный Петербург», журналах
«Арион», «Новый журнал» (Нью-Йорк), «Toronto
Slavic Annual», альманахах и сборниках «День
русской поэзии», «Встречи» (Филадельфия),
«Время и слово» и др. Автор пяти сборников
стихотворений: «Филологический
переулок»,1991; «Город простолюдинов», 1993;
«Земле живых», 2000; «Лунная радуга», 2010;
«Четверостишия», 2011.

Татьяна Царькова

Татьяна Сергеевна ЦАРЬКОВА,
Санкт-Петербург. Поэт, литературовед.
Родилась в Ленинграде в 1947 году. Закончила
русское отделение филологического
факультета Ленинградского
госуниверситета. Доктор филологических
наук, автор более 250 научных публикаций.
Заведующая Рукописным отделом
Пушкинского Дома. Стихотворные подборки
Татьяны Царьковой печатались в
периодических изданиях: газетах «Смена»,
«Литературный Петербург», журналах
«Арион», «Новый журнал» (Нью-Йорк), «Toronto
Slavic Annual», альманахах и сборниках «День
русской поэзии», «Встречи» (Филадельфия),
«Время и слово» и др. Автор пяти сборников
стихотворений: «Филологический
переулок»,1991; «Город простолюдинов», 1993;
«Земле живых», 2000; «Лунная радуга», 2010;
«Четверостишия», 2011.

Ирина Чайковская

ЧАЙКОВСКАЯ, Ирина, Бостон. Прозаик, критик, драматург, преподаватель-славист. Родилась в Москве. По образованию педагог-филолог, кандидат педагогических наук. С 1992 года на Западе. Семь лет жила в Италии, с 2000 года – в США. Как прозаик и публицист печатается в «Чайке», альманахе «Побережье» (США), в журналах «Вестник Европы», «Нева», «Звезда», «Октябрь», «Знамя», «Вопросы литературы» (Россия). Автор семи книг, в том числе «От Анконы до Бостона: мои уроки», 2011 и «Ночной дилижанс», 2013.

Ирина Чайковская

ЧАЙКОВСКАЯ, Ирина, Бостон. Прозаик, критик, драматург, преподаватель-славист. Родилась в Москве. По образованию педагог-филолог, кандидат педагогических наук. С 1992 года на Западе. Семь лет жила в Италии, с 2000 года – в США. Как прозаик и публицист печатается в «Чайке», альманахе «Побережье» (США), в журналах «Вестник Европы», «Нева», «Звезда», «Октябрь», «Знамя», «Вопросы литературы» (Россия). Автор семи книг, в том числе «От Анконы до Бостона: мои уроки», 2011 и «Ночной дилижанс», 2013.

Игорь Чиннов

  Игорь Владимирович ЧИННОВ (1909 -1996), русский поэт. Родился в Риге. С 1914 по 1922 г. жил в России, в Латвии, в Германии, в Париже. В 1962 г. переехал в США. Был профессором-славистом в Канзасском университете и в университете Вандербилта (г. Нэшвилл, штат Теннесси). Печататься начал в тридцатые годы в парижских  «Числах». Стихи публиковались во многих эмигрантских периодических изданиях, в том числе в «Новом журнале»,  «Гранях», «Литературном современнике», «Континенте», в альманахе «Встречи», в нескольких зарубежных антологиях.  Автор сборников стихотворений "Монолог", 1950; ’ "Линии", 1960; "Метафоры", 1968; "Партитура", 1970; "Композиция", 1972; "Пасторали", 1976; "Антитеза ", 1979;  "Автограф" , 1984. 

Софья Шапошникова

ШАПОШНИКОВА, Софья Сауловна, Беэр-Шева. Поэт, прозаик. Род. в Днепропетровске в 1927 году. Окончила Одесский университет. Работала в Краснодаре и Одессе преподавателем русской литературы. После – в Кишиневе, редактором отдела прозы журнала «Днестр».  В Израиле – с 1992 года. Автор 9 сборников поэзии: «Предвечерье», «Миг до зари», «Потревоженный день», «Общий вагон», «Ливни» (издательство «Советский писатель») и (изданы в Израиле) «Вечерняя книга» и ее второе дополненное издание, «Гений в плену или в плену у гения» и «Листая жизнь свою». Автор более 20 книг прозы: «Досрочный выпуск», «В погонах и без погон», «Снегопад в октябре» (издательство «Советский писатель, Москва»), «После полуночи» (издан в Израиле) – романы; повести и рассказы: «Парашют не раскрылся», «Встречные ветры», «Благополучный исход», «Дом над катакомбами», «Конец тихой улицы» и др. Печаталась в журналах Москвы, Ленинграда, Кишинева. Лауреат Всесоюзного конкурса Союза писателей СССР. Переводы на польский, украинский, молдавский. Была членом Союза писателей СССР, член Союза писателей Израиля.

Софья Шапошникова

ШАПОШНИКОВА, Софья Сауловна, Беэр-Шева. Поэт, прозаик. Род. в Днепропетровске в 1927 году. Окончила Одесский университет. Работала в Краснодаре и Одессе преподавателем русской литературы. После – в Кишиневе, редактором отдела прозы журнала «Днестр».  В Израиле – с 1992 года. Автор 9 сборников поэзии: «Предвечерье», «Миг до зари», «Потревоженный день», «Общий вагон», «Ливни» (издательство «Советский писатель») и (изданы в Израиле) «Вечерняя книга» и ее второе дополненное издание, «Гений в плену или в плену у гения» и «Листая жизнь свою». Автор более 20 книг прозы: «Досрочный выпуск», «В погонах и без погон», «Снегопад в октябре» (издательство «Советский писатель, Москва»), «После полуночи» (издан в Израиле) – романы; повести и рассказы: «Парашют не раскрылся», «Встречные ветры», «Благополучный исход», «Дом над катакомбами», «Конец тихой улицы» и др. Печаталась в журналах Москвы, Ленинграда, Кишинева. Лауреат Всесоюзного конкурса Союза писателей СССР. Переводы на польский, украинский, молдавский. Была членом Союза писателей СССР, член Союза писателей Израиля.

Сергей Яровой

ЯРОВОЙ, Сергей, Филадельфия. Поэт, ученый, переводчик. Родился в 1964 г. в Коммунарске, Украина. Выехал на Запад в 1994 г. Публикации в зарубежных, российских и украинских литературных изданиях. 

Сергей Яровой

ЯРОВОЙ, Сергей, Филадельфия. Поэт, ученый, переводчик. Родился в 1964 г. в Коммунарске, Украина. Выехал на Запад в 1994 г. Публикации в зарубежных, российских и украинских литературных изданиях. 

Татьяна Царькова

Татьяна Сергеевна ЦАРЬКОВА,
Санкт-Петербург. Поэт, литературовед.
Родилась в Ленинграде в 1947 году. Закончила
русское отделение филологического
факультета Ленинградского
госуниверситета. Доктор филологических
наук, автор более 250 научных публикаций.
Заведующая Рукописным отделом
Пушкинского Дома. Стихотворные подборки
Татьяны Царьковой печатались в
периодических изданиях: газетах «Смена»,
«Литературный Петербург», журналах
«Арион», «Новый журнал» (Нью-Йорк), «Toronto
Slavic Annual», альманахах и сборниках «День
русской поэзии», «Встречи» (Филадельфия),
«Время и слово» и др. Автор пяти сборников
стихотворений: «Филологический
переулок»,1991; «Город простолюдинов», 1993;
«Земле живых», 2000; «Лунная радуга», 2010;
«Четверостишия», 2011.

Татьяна Царькова

Татьяна Сергеевна ЦАРЬКОВА,
Санкт-Петербург. Поэт, литературовед.
Родилась в Ленинграде в 1947 году. Закончила
русское отделение филологического
факультета Ленинградского
госуниверситета. Доктор филологических
наук, автор более 250 научных публикаций.
Заведующая Рукописным отделом
Пушкинского Дома. Стихотворные подборки
Татьяны Царьковой печатались в
периодических изданиях: газетах «Смена»,
«Литературный Петербург», журналах
«Арион», «Новый журнал» (Нью-Йорк), «Toronto
Slavic Annual», альманахах и сборниках «День
русской поэзии», «Встречи» (Филадельфия),
«Время и слово» и др. Автор пяти сборников
стихотворений: «Филологический
переулок»,1991; «Город простолюдинов», 1993;
«Земле живых», 2000; «Лунная радуга», 2010;
«Четверостишия», 2011.

Татьяна Царькова

Татьяна Сергеевна ЦАРЬКОВА,
Санкт-Петербург. Поэт, литературовед.
Родилась в Ленинграде в 1947 году. Закончила
русское отделение филологического
факультета Ленинградского
госуниверситета. Доктор филологических
наук, автор более 250 научных публикаций.
Заведующая Рукописным отделом
Пушкинского Дома. Стихотворные подборки
Татьяны Царьковой печатались в
периодических изданиях: газетах «Смена»,
«Литературный Петербург», журналах
«Арион», «Новый журнал» (Нью-Йорк), «Toronto
Slavic Annual», альманахах и сборниках «День
русской поэзии», «Встречи» (Филадельфия),
«Время и слово» и др. Автор пяти сборников
стихотворений: «Филологический
переулок»,1991; «Город простолюдинов», 1993;
«Земле живых», 2000; «Лунная радуга», 2010;
«Четверостишия», 2011.

Татьяна Царькова

Татьяна Сергеевна ЦАРЬКОВА,
Санкт-Петербург. Поэт, литературовед.
Родилась в Ленинграде в 1947 году. Закончила
русское отделение филологического
факультета Ленинградского
госуниверситета. Доктор филологических
наук, автор более 250 научных публикаций.
Заведующая Рукописным отделом
Пушкинского Дома. Стихотворные подборки
Татьяны Царьковой печатались в
периодических изданиях: газетах «Смена»,
«Литературный Петербург», журналах
«Арион», «Новый журнал» (Нью-Йорк), «Toronto
Slavic Annual», альманахах и сборниках «День
русской поэзии», «Встречи» (Филадельфия),
«Время и слово» и др. Автор пяти сборников
стихотворений: «Филологический
переулок»,1991; «Город простолюдинов», 1993;
«Земле живых», 2000; «Лунная радуга», 2010;
«Четверостишия», 2011.

Татьяна Царькова

Татьяна Сергеевна ЦАРЬКОВА,
Санкт-Петербург. Поэт, литературовед.
Родилась в Ленинграде в 1947 году. Закончила
русское отделение филологического
факультета Ленинградского
госуниверситета. Доктор филологических
наук, автор более 250 научных публикаций.
Заведующая Рукописным отделом
Пушкинского Дома. Стихотворные подборки
Татьяны Царьковой печатались в
периодических изданиях: газетах «Смена»,
«Литературный Петербург», журналах
«Арион», «Новый журнал» (Нью-Йорк), «Toronto
Slavic Annual», альманахах и сборниках «День
русской поэзии», «Встречи» (Филадельфия),
«Время и слово» и др. Автор пяти сборников
стихотворений: «Филологический
переулок»,1991; «Город простолюдинов», 1993;
«Земле живых», 2000; «Лунная радуга», 2010;
«Четверостишия», 2011.

Татьяна Царькова

Татьяна Сергеевна ЦАРЬКОВА,
Санкт-Петербург. Поэт, литературовед.
Родилась в Ленинграде в 1947 году. Закончила
русское отделение филологического
факультета Ленинградского
госуниверситета. Доктор филологических
наук, автор более 250 научных публикаций.
Заведующая Рукописным отделом
Пушкинского Дома. Стихотворные подборки
Татьяны Царьковой печатались в
периодических изданиях: газетах «Смена»,
«Литературный Петербург», журналах
«Арион», «Новый журнал» (Нью-Йорк), «Toronto
Slavic Annual», альманахах и сборниках «День
русской поэзии», «Встречи» (Филадельфия),
«Время и слово» и др. Автор пяти сборников
стихотворений: «Филологический
переулок»,1991; «Город простолюдинов», 1993;
«Земле живых», 2000; «Лунная радуга», 2010;
«Четверостишия», 2011.

Татьяна Царькова

Татьяна Сергеевна ЦАРЬКОВА,
Санкт-Петербург. Поэт, литературовед.
Родилась в Ленинграде в 1947 году. Закончила
русское отделение филологического
факультета Ленинградского
госуниверситета. Доктор филологических
наук, автор более 250 научных публикаций.
Заведующая Рукописным отделом
Пушкинского Дома. Стихотворные подборки
Татьяны Царьковой печатались в
периодических изданиях: газетах «Смена»,
«Литературный Петербург», журналах
«Арион», «Новый журнал» (Нью-Йорк), «Toronto
Slavic Annual», альманахах и сборниках «День
русской поэзии», «Встречи» (Филадельфия),
«Время и слово» и др. Автор пяти сборников
стихотворений: «Филологический
переулок»,1991; «Город простолюдинов», 1993;
«Земле живых», 2000; «Лунная радуга», 2010;
«Четверостишия», 2011.

-
*   *   *
В алфавите была буква ижица.
Век не пишется,
не прописывается.
Рот фитой – говорят –
ножки юсами.
Рисовальные, заскорузлые,
за архаику просят тоненько:
проскочить бы из графики в фонику!

21 марта 2005



*   *   *
Ведь была же развилка, была!
Я направо шагнула. Налево
никогда не манило меня,
никогда, никогда, никогда! –
Слева бьется, болит и болело.

7 ноября 2006


*   *   *
Так снимает платок, выходя из храма, туристка,
так на стылом перроне: «Не ждите отправки» – близким,
так свободы глоток в первом вдохе горчит разведенке,
так земли холодок в горсти – всем ушедшим вдогонку.

22 ноября 2006





ПРИ ЧТЕНИИ СТИХОВЕДЧЕСКОЙ ДИССЕРТАЦИИ

Силлабо-тоника как кожа,
как сердца стук. Споткнись, спондей,
в чужой невнятице и схоже
сбей ритм – в моей.

Ах, подражательность просодий!
Ах, мандельштамовский пеон!
Строфоид рифмами прослоен,
как бабушкин наполеон.

Вгрызайся, юный соискатель.
Считай, сличай и график строй.
А ночь придет – ты сам создатель.
Стихи ворвутся — на фиг график!
Лови их ртом, ставь на постой
в листы, – конюшен нет грязнее.
Знай, на какого вышел зверя.
Число – лассо. Но скинет их
норовистый, стихийный стих.

Ноябрь 2008

*   *   *
Жена сошла с ума. Жена ушла из дома.
Идок без имени, пространствами ведома.
Нет для нее забот, нет ищущего мужа.
Возвратный поворот к той жизни ей не нужен.
Так с рельсов соскочив и свой состав куроча,
летит локомотив, как в бездну, к вечной ночи.
Так уходил Толстой, о нет, не от семейства, —
от ясной жизни той, направленной, как рельсы.

Пошли, Господь, и мне сладчайшую свободу–
уход, побег к себе, в предчувствии ухода.
    
          4 августа 2008


*   *   *

Клавдии Дмитриевне Соловьевой

Клавдия  –  имя, на складку похожее.
Складывала, берегла, подытоживала,
потом расправляла, дарила неказово.
Жизнь отдала, как складень рассказовый.

Клавдия кладов в земле не хранила,
в складку земную ушла,
тихо, как ставни прикрыла.

21 августа 2010


ГОРОСКОП

1
Стрелец стреляет в Скорпиона,
но Скорпион неуязвим.
Для мерзкой твари нет закона –
что делать с ним?
Дуэль на бирюзе плафона
повторена. Встаю препоной,
и оба целятся в меня.
Стрела остра и жало хищно.
Мишень. Враждебный пограничник.
Для всех. Всю жизнь. И так до дня
Суда Всевышнего. 
Но тише…
Он может быть уже излишен.

январь 2011.
Большой конференц-зал
Пушкинского Дома




2
Угораздило же родиться
поздним вечером, двадцать второго.
Змееносец – тринадцатый знак.
В гороскопе обычном не значусь,
лица не имею. 

Крест земной совместится
с небесным крестом,
пронесутся гигантским кольцом
огнезмеи,
и погибнет Земля.
Но молю – для меня,
только пусть для меня.
Я приму крест двойной.
Оставайтесь!

28 июля 2011


*   *   *
Не торопись печатать свой дневник.
Он друг. Он о тебе так много знает.
Друзей не предают, не подставляют.
К публичным откровеньям не привык,
как девушка влюбленная, словам
он верит. Сказаны в обиде ли, в запале
они в подневной памяти запали,
их скрытный смысл понятен только вам.

Не торопись предать огню дневник.
Он друг. Он о тебе так много знает.
Друзей не предают, не убивают.
Они приходят в самый страшный миг,
хотя бы мысленно. И мысль твою спасают.

22 мая 2008




*   *   *
И дом как дом – в два этажа, 
цветочный ящик под окном – зимой корми синичек,
окрашен охрою и краска так свежа –
парадный воротник – лег на атлас наличник.

Кто так старался – счастлив быть хотел.
На миг счастливыми он сделал проходящих
простой заботою – чтоб дом не опустел,
благоухал и пел его цветочный ящик.

март 2012 


*   *   *
Из дома хочется на дачу, 
а с дачи хочется домой.
Наверно, надо жить иначе:
уехать дальше, видеть зряче…
Но кто-то и в Нью-Йорке плачет
по коммуналке и по даче,
захлестнут невскою волной.

30 июня 2012



 

-
*   *   *
В алфавите была буква ижица.
Век не пишется,
не прописывается.
Рот фитой – говорят –
ножки юсами.
Рисовальные, заскорузлые,
за архаику просят тоненько:
проскочить бы из графики в фонику!

21 марта 2005



*   *   *
Ведь была же развилка, была!
Я направо шагнула. Налево
никогда не манило меня,
никогда, никогда, никогда! –
Слева бьется, болит и болело.

7 ноября 2006


*   *   *
Так снимает платок, выходя из храма, туристка,
так на стылом перроне: «Не ждите отправки» – близким,
так свободы глоток в первом вдохе горчит разведенке,
так земли холодок в горсти – всем ушедшим вдогонку.

22 ноября 2006





ПРИ ЧТЕНИИ СТИХОВЕДЧЕСКОЙ ДИССЕРТАЦИИ

Силлабо-тоника как кожа,
как сердца стук. Споткнись, спондей,
в чужой невнятице и схоже
сбей ритм – в моей.

Ах, подражательность просодий!
Ах, мандельштамовский пеон!
Строфоид рифмами прослоен,
как бабушкин наполеон.

Вгрызайся, юный соискатель.
Считай, сличай и график строй.
А ночь придет – ты сам создатель.
Стихи ворвутся — на фиг график!
Лови их ртом, ставь на постой
в листы, – конюшен нет грязнее.
Знай, на какого вышел зверя.
Число – лассо. Но скинет их
норовистый, стихийный стих.

Ноябрь 2008

*   *   *
Жена сошла с ума. Жена ушла из дома.
Идок без имени, пространствами ведома.
Нет для нее забот, нет ищущего мужа.
Возвратный поворот к той жизни ей не нужен.
Так с рельсов соскочив и свой состав куроча,
летит локомотив, как в бездну, к вечной ночи.
Так уходил Толстой, о нет, не от семейства, —
от ясной жизни той, направленной, как рельсы.

Пошли, Господь, и мне сладчайшую свободу–
уход, побег к себе, в предчувствии ухода.
    
          4 августа 2008


*   *   *

Клавдии Дмитриевне Соловьевой

Клавдия  –  имя, на складку похожее.
Складывала, берегла, подытоживала,
потом расправляла, дарила неказово.
Жизнь отдала, как складень рассказовый.

Клавдия кладов в земле не хранила,
в складку земную ушла,
тихо, как ставни прикрыла.

21 августа 2010


ГОРОСКОП

1
Стрелец стреляет в Скорпиона,
но Скорпион неуязвим.
Для мерзкой твари нет закона –
что делать с ним?
Дуэль на бирюзе плафона
повторена. Встаю препоной,
и оба целятся в меня.
Стрела остра и жало хищно.
Мишень. Враждебный пограничник.
Для всех. Всю жизнь. И так до дня
Суда Всевышнего. 
Но тише…
Он может быть уже излишен.

январь 2011.
Большой конференц-зал
Пушкинского Дома




2
Угораздило же родиться
поздним вечером, двадцать второго.
Змееносец – тринадцатый знак.
В гороскопе обычном не значусь,
лица не имею. 

Крест земной совместится
с небесным крестом,
пронесутся гигантским кольцом
огнезмеи,
и погибнет Земля.
Но молю – для меня,
только пусть для меня.
Я приму крест двойной.
Оставайтесь!

28 июля 2011


*   *   *
Не торопись печатать свой дневник.
Он друг. Он о тебе так много знает.
Друзей не предают, не подставляют.
К публичным откровеньям не привык,
как девушка влюбленная, словам
он верит. Сказаны в обиде ли, в запале
они в подневной памяти запали,
их скрытный смысл понятен только вам.

Не торопись предать огню дневник.
Он друг. Он о тебе так много знает.
Друзей не предают, не убивают.
Они приходят в самый страшный миг,
хотя бы мысленно. И мысль твою спасают.

22 мая 2008




*   *   *
И дом как дом – в два этажа, 
цветочный ящик под окном – зимой корми синичек,
окрашен охрою и краска так свежа –
парадный воротник – лег на атлас наличник.

Кто так старался – счастлив быть хотел.
На миг счастливыми он сделал проходящих
простой заботою – чтоб дом не опустел,
благоухал и пел его цветочный ящик.

март 2012 


*   *   *
Из дома хочется на дачу, 
а с дачи хочется домой.
Наверно, надо жить иначе:
уехать дальше, видеть зряче…
Но кто-то и в Нью-Йорке плачет
по коммуналке и по даче,
захлестнут невскою волной.

30 июня 2012



 

-
*   *   *
В алфавите была буква ижица.
Век не пишется,
не прописывается.
Рот фитой – говорят –
ножки юсами.
Рисовальные, заскорузлые,
за архаику просят тоненько:
проскочить бы из графики в фонику!

21 марта 2005



*   *   *
Ведь была же развилка, была!
Я направо шагнула. Налево
никогда не манило меня,
никогда, никогда, никогда! –
Слева бьется, болит и болело.

7 ноября 2006


*   *   *
Так снимает платок, выходя из храма, туристка,
так на стылом перроне: «Не ждите отправки» – близким,
так свободы глоток в первом вдохе горчит разведенке,
так земли холодок в горсти – всем ушедшим вдогонку.

22 ноября 2006





ПРИ ЧТЕНИИ СТИХОВЕДЧЕСКОЙ ДИССЕРТАЦИИ

Силлабо-тоника как кожа,
как сердца стук. Споткнись, спондей,
в чужой невнятице и схоже
сбей ритм – в моей.

Ах, подражательность просодий!
Ах, мандельштамовский пеон!
Строфоид рифмами прослоен,
как бабушкин наполеон.

Вгрызайся, юный соискатель.
Считай, сличай и график строй.
А ночь придет – ты сам создатель.
Стихи ворвутся — на фиг график!
Лови их ртом, ставь на постой
в листы, – конюшен нет грязнее.
Знай, на какого вышел зверя.
Число – лассо. Но скинет их
норовистый, стихийный стих.

Ноябрь 2008

*   *   *
Жена сошла с ума. Жена ушла из дома.
Идок без имени, пространствами ведома.
Нет для нее забот, нет ищущего мужа.
Возвратный поворот к той жизни ей не нужен.
Так с рельсов соскочив и свой состав куроча,
летит локомотив, как в бездну, к вечной ночи.
Так уходил Толстой, о нет, не от семейства, —
от ясной жизни той, направленной, как рельсы.

Пошли, Господь, и мне сладчайшую свободу–
уход, побег к себе, в предчувствии ухода.
    
          4 августа 2008


*   *   *

Клавдии Дмитриевне Соловьевой

Клавдия  –  имя, на складку похожее.
Складывала, берегла, подытоживала,
потом расправляла, дарила неказово.
Жизнь отдала, как складень рассказовый.

Клавдия кладов в земле не хранила,
в складку земную ушла,
тихо, как ставни прикрыла.

21 августа 2010


ГОРОСКОП

1
Стрелец стреляет в Скорпиона,
но Скорпион неуязвим.
Для мерзкой твари нет закона –
что делать с ним?
Дуэль на бирюзе плафона
повторена. Встаю препоной,
и оба целятся в меня.
Стрела остра и жало хищно.
Мишень. Враждебный пограничник.
Для всех. Всю жизнь. И так до дня
Суда Всевышнего. 
Но тише…
Он может быть уже излишен.

январь 2011.
Большой конференц-зал
Пушкинского Дома




2
Угораздило же родиться
поздним вечером, двадцать второго.
Змееносец – тринадцатый знак.
В гороскопе обычном не значусь,
лица не имею. 

Крест земной совместится
с небесным крестом,
пронесутся гигантским кольцом
огнезмеи,
и погибнет Земля.
Но молю – для меня,
только пусть для меня.
Я приму крест двойной.
Оставайтесь!

28 июля 2011


*   *   *
Не торопись печатать свой дневник.
Он друг. Он о тебе так много знает.
Друзей не предают, не подставляют.
К публичным откровеньям не привык,
как девушка влюбленная, словам
он верит. Сказаны в обиде ли, в запале
они в подневной памяти запали,
их скрытный смысл понятен только вам.

Не торопись предать огню дневник.
Он друг. Он о тебе так много знает.
Друзей не предают, не убивают.
Они приходят в самый страшный миг,
хотя бы мысленно. И мысль твою спасают.

22 мая 2008




*   *   *
И дом как дом – в два этажа, 
цветочный ящик под окном – зимой корми синичек,
окрашен охрою и краска так свежа –
парадный воротник – лег на атлас наличник.

Кто так старался – счастлив быть хотел.
На миг счастливыми он сделал проходящих
простой заботою – чтоб дом не опустел,
благоухал и пел его цветочный ящик.

март 2012 


*   *   *
Из дома хочется на дачу, 
а с дачи хочется домой.
Наверно, надо жить иначе:
уехать дальше, видеть зряче…
Но кто-то и в Нью-Йорке плачет
по коммуналке и по даче,
захлестнут невскою волной.

30 июня 2012



 

2013-Царькова, Татьяна
Стихи Вите

Памяти Виктора Топорова
(9 августа 1946 - 21 августа  2013)

1
Блуждать больничным коридором,
в пульсации крови твоей
учуять без поводырей
ту дверь тугую, за которой
жизнь корчится усильем к разговору.

Безмерный мир открыт взыскующему взору.
Но – без вестей.
Но – без друзей.
Мир без людей
Не для тебя,
Неугомон веселый.
                             17 августа 2013 г.

2
Если бы вы знали, как тоскуется,
Когда вас сто раз в теченье дня
На ходу на сходствах ловит улица.
Б. Пастернак

На сходствах улице меня уж не поймать.
Нет схожих.
И глаза не ищут
среди живых.
Глаз не поднять
на празднующих жизнь.
Но жизнью нищих.

Чем дорожила?
Только разговором,
Где каждый афоризм – наперекор судьбе,
и взглядом обнимающим, в котором – 
всегда пятнадцать мне,
семнадцатый – тебе.

                                1 сентября 2013 г.

3
«До старости глубокой…» – 
Нет, не надо!
Та глубина мелка.
У юности голубоокой
взгляд василька.
А я смотрю в глазища Василиска – 
не страх, а пустота.
Тебя ведь нет совсем,
но можно быть так близко,
целуя смерть в уста.
                             17 сентября 2013.

4
Встретимся в будущей жизни,
станем мудрее и проще:
я – безоглядна,
ты – незаносчив.

Веришь – всё у нас будет иначе:
нарожаем детей, купим дачу,
для гнезда – трудиться, кружиться…

А потом всё равно разбежимся.

Потому что жизнь широка,
Непредсказана и горька.
                  25 сентября 2013 г.

5
«Тимофеев – Ерóпкин».   Робко
дверь открою.
В руке – белый крин. † 
Может, старый хозяин, знобко
в плед укутанный, – Еропк′ин
в кресле явится и позволит
(хоть за то, что табличку не снял)
и тебе появиться.
Трое
будет нас за столом.
Фиал
и ему поднесу.
С цветами,
с коньяком приходила в дом.

Иронично встречал меня: «Таня – 
за тебя!
А стихи – потом…»
Третий лишний. Чужих не бывало
между нами.
Фантом Еропк′ин
цедит мягкий коньяк из фиала:
«Спохватилась?.. Увял твой крин.
Нет, стихов я слушать не стану.
Твой приятель был не дурак.
Зол и весел. – 
Рука – к стакану – 
Ну, плесни. Поминаем никак.
Ты здесь лишняя. Ты – живая.
Как соломенная вдова,
не смогла отвести от края,
заигралась в пустые слова.
Ну, играй пока.
А в годину
станешь надписью на кресте.
Испугалась?
Какого крину
приплелась сюда? Ходют все…»
И исчез.
Непримятые кресла,
непригубленные стакан′ы.

Нет тоскливей родного места,
где – зови не зови – не воскреснут
твои родные – глухи, немы.

                                    25 сентября 2013.





6
«Позвони мне завтра
в это же время». ‡ 
Наше завтра уже не наступит.
Непривычно спокойно твое лицо.
Мы всё друг другу сказали.
Слова остаются за теми,
кто впервые тебя прочитает
в вечном споре детей и отцов.

Дистанция – это право
на забег самоутвержденья.
Бесстрашно ты брал барьеры,
не щадя ни других, ни себя.
Времена меняются быстро,
еще быстрей поколенья.
Завтра, завтра тебя разбудит,
о своем – о твоем звеня.

                                                          12 сентября 2013 г.
 1 Первая и последняя отдельная квартира Виктора в Петербурге, на улице Чехова, была выморочной. Он получил ее в 1990-х от Союза писателей после смерти писателя Б. Н. Тимофеева-Еропкинà, которого упрямо простонародно называл Ерóпкин. Табличку же с его именем на входной двери не снял.
† Цветок лилии ‡
 ‡  Последние слова, сказанные мне Витей в телефонном разговоре утром 16 августа, когда он еще не знал, что в этот день ему предстоит операция, после которой он не выйдет из искусственного сна.



              БЕЛАЯ НОЧЬ

Сколько стихов в эту ночь напишется
о любви безответной, любви идеальной и около…
Голубой туман высоко над землей колышется,
даже он воспарил, аки облако.

Соловей с соловьихой перекликаются.
Как умна она – лишь поддакивать.
Знает свой любовный секрет некрасавица:
дай таланту звучать,
слушать, слушать важней, чем подмахивать.

Не долга холостятская песенка,
да, подавится спелым колосом.
Голубая, туманная лесенка
вниз сорвется надорванным голосом.

Но в чужом пиру – на безхлебице,
в непроглядные ночи зимние
тем жива соловьиха – ей грезятся
ночи белые, трель соловьиная.

                                                июль 2013 г.


Татьяна Сергеевна ЦАРЬКОВА, Санкт-Петербург.  Поэт, литературовед. Родилась в Ленинграде в 1947 году. Закончила русское отделение филологического факультета Ленинградского госуниверситета. Доктор филологических наук, автор более 250 научных публикаций. Заведующая Рукописным отделом Пушкинского Дома. Стихотворные подборки Татьяны Царьковой печатались в периодических изданиях: газетах «Смена», «Литературный Петербург», журналах «Арион», «Новый журнал» (Нью-Йорк),  «Toronto Slavic Annual», альманахах и сборниках «День русской поэзии», «Встречи» (Филадельфия), «Время и слово» и др. Автор пяти сборников стихотворений: «Филологический переулок»,1991; «Город простолюдинов», 1993; «Земле живых», 2000; «Лунная радуга», 2010; «Четверостишия», 2011.

2013-Царькова, Татьяна
Стихи Вите

Памяти Виктора Топорова
(9 августа 1946 - 21 августа  2013)

1
Блуждать больничным коридором,
в пульсации крови твоей
учуять без поводырей
ту дверь тугую, за которой
жизнь корчится усильем к разговору.

Безмерный мир открыт взыскующему взору.
Но – без вестей.
Но – без друзей.
Мир без людей
Не для тебя,
Неугомон веселый.
                             17 августа 2013 г.

2
Если бы вы знали, как тоскуется,
Когда вас сто раз в теченье дня
На ходу на сходствах ловит улица.
Б. Пастернак

На сходствах улице меня уж не поймать.
Нет схожих.
И глаза не ищут
среди живых.
Глаз не поднять
на празднующих жизнь.
Но жизнью нищих.

Чем дорожила?
Только разговором,
Где каждый афоризм – наперекор судьбе,
и взглядом обнимающим, в котором – 
всегда пятнадцать мне,
семнадцатый – тебе.

                                1 сентября 2013 г.

3
«До старости глубокой…» – 
Нет, не надо!
Та глубина мелка.
У юности голубоокой
взгляд василька.
А я смотрю в глазища Василиска – 
не страх, а пустота.
Тебя ведь нет совсем,
но можно быть так близко,
целуя смерть в уста.
                             17 сентября 2013.

4
Встретимся в будущей жизни,
станем мудрее и проще:
я – безоглядна,
ты – незаносчив.

Веришь – всё у нас будет иначе:
нарожаем детей, купим дачу,
для гнезда – трудиться, кружиться…

А потом всё равно разбежимся.

Потому что жизнь широка,
Непредсказана и горька.
                  25 сентября 2013 г.

5
«Тимофеев – Ерóпкин».   Робко
дверь открою.
В руке – белый крин. † 
Может, старый хозяин, знобко
в плед укутанный, – Еропк′ин
в кресле явится и позволит
(хоть за то, что табличку не снял)
и тебе появиться.
Трое
будет нас за столом.
Фиал
и ему поднесу.
С цветами,
с коньяком приходила в дом.

Иронично встречал меня: «Таня – 
за тебя!
А стихи – потом…»
Третий лишний. Чужих не бывало
между нами.
Фантом Еропк′ин
цедит мягкий коньяк из фиала:
«Спохватилась?.. Увял твой крин.
Нет, стихов я слушать не стану.
Твой приятель был не дурак.
Зол и весел. – 
Рука – к стакану – 
Ну, плесни. Поминаем никак.
Ты здесь лишняя. Ты – живая.
Как соломенная вдова,
не смогла отвести от края,
заигралась в пустые слова.
Ну, играй пока.
А в годину
станешь надписью на кресте.
Испугалась?
Какого крину
приплелась сюда? Ходют все…»
И исчез.
Непримятые кресла,
непригубленные стакан′ы.

Нет тоскливей родного места,
где – зови не зови – не воскреснут
твои родные – глухи, немы.

                                    25 сентября 2013.





6
«Позвони мне завтра
в это же время». ‡ 
Наше завтра уже не наступит.
Непривычно спокойно твое лицо.
Мы всё друг другу сказали.
Слова остаются за теми,
кто впервые тебя прочитает
в вечном споре детей и отцов.

Дистанция – это право
на забег самоутвержденья.
Бесстрашно ты брал барьеры,
не щадя ни других, ни себя.
Времена меняются быстро,
еще быстрей поколенья.
Завтра, завтра тебя разбудит,
о своем – о твоем звеня.

                                                          12 сентября 2013 г.
 1 Первая и последняя отдельная квартира Виктора в Петербурге, на улице Чехова, была выморочной. Он получил ее в 1990-х от Союза писателей после смерти писателя Б. Н. Тимофеева-Еропкинà, которого упрямо простонародно называл Ерóпкин. Табличку же с его именем на входной двери не снял.
† Цветок лилии ‡
 ‡  Последние слова, сказанные мне Витей в телефонном разговоре утром 16 августа, когда он еще не знал, что в этот день ему предстоит операция, после которой он не выйдет из искусственного сна.



              БЕЛАЯ НОЧЬ

Сколько стихов в эту ночь напишется
о любви безответной, любви идеальной и около…
Голубой туман высоко над землей колышется,
даже он воспарил, аки облако.

Соловей с соловьихой перекликаются.
Как умна она – лишь поддакивать.
Знает свой любовный секрет некрасавица:
дай таланту звучать,
слушать, слушать важней, чем подмахивать.

Не долга холостятская песенка,
да, подавится спелым колосом.
Голубая, туманная лесенка
вниз сорвется надорванным голосом.

Но в чужом пиру – на безхлебице,
в непроглядные ночи зимние
тем жива соловьиха – ей грезятся
ночи белые, трель соловьиная.

                                                июль 2013 г.


Татьяна Сергеевна ЦАРЬКОВА, Санкт-Петербург.  Поэт, литературовед. Родилась в Ленинграде в 1947 году. Закончила русское отделение филологического факультета Ленинградского госуниверситета. Доктор филологических наук, автор более 250 научных публикаций. Заведующая Рукописным отделом Пушкинского Дома. Стихотворные подборки Татьяны Царьковой печатались в периодических изданиях: газетах «Смена», «Литературный Петербург», журналах «Арион», «Новый журнал» (Нью-Йорк),  «Toronto Slavic Annual», альманахах и сборниках «День русской поэзии», «Встречи» (Филадельфия), «Время и слово» и др. Автор пяти сборников стихотворений: «Филологический переулок»,1991; «Город простолюдинов», 1993; «Земле живых», 2000; «Лунная радуга», 2010; «Четверостишия», 2011.

2013-Царькова, Татьяна
Стихи Вите

Памяти Виктора Топорова
(9 августа 1946 - 21 августа  2013)

1
Блуждать больничным коридором,
в пульсации крови твоей
учуять без поводырей
ту дверь тугую, за которой
жизнь корчится усильем к разговору.

Безмерный мир открыт взыскующему взору.
Но – без вестей.
Но – без друзей.
Мир без людей
Не для тебя,
Неугомон веселый.
                             17 августа 2013 г.

2
Если бы вы знали, как тоскуется,
Когда вас сто раз в теченье дня
На ходу на сходствах ловит улица.
Б. Пастернак

На сходствах улице меня уж не поймать.
Нет схожих.
И глаза не ищут
среди живых.
Глаз не поднять
на празднующих жизнь.
Но жизнью нищих.

Чем дорожила?
Только разговором,
Где каждый афоризм – наперекор судьбе,
и взглядом обнимающим, в котором – 
всегда пятнадцать мне,
семнадцатый – тебе.

                                1 сентября 2013 г.

3
«До старости глубокой…» – 
Нет, не надо!
Та глубина мелка.
У юности голубоокой
взгляд василька.
А я смотрю в глазища Василиска – 
не страх, а пустота.
Тебя ведь нет совсем,
но можно быть так близко,
целуя смерть в уста.
                             17 сентября 2013.

4
Встретимся в будущей жизни,
станем мудрее и проще:
я – безоглядна,
ты – незаносчив.

Веришь – всё у нас будет иначе:
нарожаем детей, купим дачу,
для гнезда – трудиться, кружиться…

А потом всё равно разбежимся.

Потому что жизнь широка,
Непредсказана и горька.
                  25 сентября 2013 г.

5
«Тимофеев – Ерóпкин».   Робко
дверь открою.
В руке – белый крин. † 
Может, старый хозяин, знобко
в плед укутанный, – Еропк′ин
в кресле явится и позволит
(хоть за то, что табличку не снял)
и тебе появиться.
Трое
будет нас за столом.
Фиал
и ему поднесу.
С цветами,
с коньяком приходила в дом.

Иронично встречал меня: «Таня – 
за тебя!
А стихи – потом…»
Третий лишний. Чужих не бывало
между нами.
Фантом Еропк′ин
цедит мягкий коньяк из фиала:
«Спохватилась?.. Увял твой крин.
Нет, стихов я слушать не стану.
Твой приятель был не дурак.
Зол и весел. – 
Рука – к стакану – 
Ну, плесни. Поминаем никак.
Ты здесь лишняя. Ты – живая.
Как соломенная вдова,
не смогла отвести от края,
заигралась в пустые слова.
Ну, играй пока.
А в годину
станешь надписью на кресте.
Испугалась?
Какого крину
приплелась сюда? Ходют все…»
И исчез.
Непримятые кресла,
непригубленные стакан′ы.

Нет тоскливей родного места,
где – зови не зови – не воскреснут
твои родные – глухи, немы.

                                    25 сентября 2013.





6
«Позвони мне завтра
в это же время». ‡ 
Наше завтра уже не наступит.
Непривычно спокойно твое лицо.
Мы всё друг другу сказали.
Слова остаются за теми,
кто впервые тебя прочитает
в вечном споре детей и отцов.

Дистанция – это право
на забег самоутвержденья.
Бесстрашно ты брал барьеры,
не щадя ни других, ни себя.
Времена меняются быстро,
еще быстрей поколенья.
Завтра, завтра тебя разбудит,
о своем – о твоем звеня.

                                                          12 сентября 2013 г.
 1 Первая и последняя отдельная квартира Виктора в Петербурге, на улице Чехова, была выморочной. Он получил ее в 1990-х от Союза писателей после смерти писателя Б. Н. Тимофеева-Еропкинà, которого упрямо простонародно называл Ерóпкин. Табличку же с его именем на входной двери не снял.
† Цветок лилии ‡
 ‡  Последние слова, сказанные мне Витей в телефонном разговоре утром 16 августа, когда он еще не знал, что в этот день ему предстоит операция, после которой он не выйдет из искусственного сна.



              БЕЛАЯ НОЧЬ

Сколько стихов в эту ночь напишется
о любви безответной, любви идеальной и около…
Голубой туман высоко над землей колышется,
даже он воспарил, аки облако.

Соловей с соловьихой перекликаются.
Как умна она – лишь поддакивать.
Знает свой любовный секрет некрасавица:
дай таланту звучать,
слушать, слушать важней, чем подмахивать.

Не долга холостятская песенка,
да, подавится спелым колосом.
Голубая, туманная лесенка
вниз сорвется надорванным голосом.

Но в чужом пиру – на безхлебице,
в непроглядные ночи зимние
тем жива соловьиха – ей грезятся
ночи белые, трель соловьиная.

                                                июль 2013 г.


Татьяна Сергеевна ЦАРЬКОВА, Санкт-Петербург.  Поэт, литературовед. Родилась в Ленинграде в 1947 году. Закончила русское отделение филологического факультета Ленинградского госуниверситета. Доктор филологических наук, автор более 250 научных публикаций. Заведующая Рукописным отделом Пушкинского Дома. Стихотворные подборки Татьяны Царьковой печатались в периодических изданиях: газетах «Смена», «Литературный Петербург», журналах «Арион», «Новый журнал» (Нью-Йорк),  «Toronto Slavic Annual», альманахах и сборниках «День русской поэзии», «Встречи» (Филадельфия), «Время и слово» и др. Автор пяти сборников стихотворений: «Филологический переулок»,1991; «Город простолюдинов», 1993; «Земле живых», 2000; «Лунная радуга», 2010; «Четверостишия», 2011.

2014-Татьяна ЦАРЬКОВА
*  *  *

Человек, читающий стихи
в переплете, а не в интернете
заполночь, при абажурном свете,
до утра – окликнут петухи – 
мы знакомились в шестидесятых,
«чуть не пол-России» было нас.
В девяностых, памятью распятых,
томик оберег тебя, как Спас.
Где ты ныне? Жив еще, курилка?
В нечитающей, но алчущей толпе
я тебя узнаю – есть развилка
в их и нашем, книжном, языке,
трехсотлетнем – не загнать в таблицы,
многотомным словарем не исчерпать.
Лечь ему бессонною страницей
и бессмертною цитатой стать.
Сентябрь 2014 г.





*  *  *

Слепая девочка читает в библиотеке,
с ней нянчится чужая женщина – вторая мать.
И столько веры в ее любовной опеке…
но кто в этой паре ведомый, зрячим не угадать.
17 февраля 2014 г.

*  *  *

Письма, адресованные не мне – 
любовнице, интимной подруге,
читаю, хранятся оне
в архивной коробке.
Неверной супруге
месть писателя. Через года
послать, что ранило и прожигало.
Украл и спрятал.
Нашел куда – 
в тень Пушкина. Как под одеяло – 
тепло, не стыдно. Кто же еще поймет?
Чья широта вмещает
боль такую, ярость и пули полет?
Боли и пули тело не возвращает
даже стихам.
Узлом зятяну
пачку писем. Помечу красным:
«Не нам. Не трогать – Ему одному,
кому принес, вести диалог согласный».
            1 февраля 2013


*  *  *

Легко, стремительно, с разбегу
и свет седин, и зовы тьмы
приму.
           Так дети радуются снегу
ненаступающей зимы.
Декабрь 2012

*  *  *

По Тучкову переулку*
я прошла семь тысяч раз:
на работу и с работы,
а еще – в журнальный класс.
Там на лекциях об этом
переулке помяну.
Два великие поэта
жили в свадебном году
в доме-«тучке».
Только тучка…
Залп, бездомность – впереди.
Их отъезд, разъезд – отлучка.
Дом их ждет.
А ты – ходи…

                                      2012 г.






________________________
* В доме №17 по Тучкову переулку жили в первые годы после свадьбы Анна Ахматова и Николай Гумилев. Здесь появился на свет Лев Николаевич Гумилев. В дружеском кругу этот дом они называли «тучкой». Оттуда Николай Гумилев отправился в путешествие по Турции, Греции и Африке.
                                                                                     (Прим. автора)


*  *  *

Я кладбища Смоленского
впервые сторонюсь.
Как ведьма деревенская,
креста на нем боюсь.
Вместили даты узкие
жизнь не одну, а две.
Поставлен крест, я чувствую,
да, над тобой – по мне.
Двух жестких перекладин
разнонаправлен лет,
но сердцевиной спаянных
сам Бог не разведет.
                                                  Декабрь 2013 г.


*  *  *

Теперь поняла, какая
последняя эта любовь – 
у самого края – без края,
за краем не знает краев.
Твой мир – я не верю, что пуст он.
Верни меня в ближний круг – 
Ведь так говорил Заратустра,
о нас говорил Заратустра – 
последователь – он друг.
                                                                 Февраль 2013 г.


*  *  *

И вещи нас переживут, и речи,
и те дома, где назначали встречи,
и книги, перечитанные нами,
и те, что написали сами,
еще посмертно выйдут. В том ли дело?
Не то что тело – время отлетело.
                                 Май 2013 г.


Сад II


1

И сад – опять в подарок.
В день свадьбы золотой
он плачет, как подранок,
по жизни прожитой.
Намокший лист древесный – 
брат писчего листа
(тот нынче бессловесный – 
чернильница пуста)
ты не рыдай, немотствуй,
молчи, как смерть молчит.
Вдовство темней сиротства – 
там будущее бьется,
здесь прошлое вершит.
16 мая 2014 г.

2

Место выбирал для объяснения,
оказалось – и для поминания.
Между ними – жизнь моя чужая.
Вся она уже – воспоминания.
16 мая 2014 г.


*  *  *

Перед смертью, перед черной ямой
мне стоять, к чему бы ни спешить.
Выстою: стопою хореямба
утверждая твое право жить.
2 октября 2014 г.

 ОБ АВТОРЕ: Татьяна Сергеевна ЦАРЬКОВА, Санкт-Петербург. Поэт, литературовед. Родилась в Ленинграде в 1947 году. Закончила русское отделение филологического факультета Ленинградского государственного университета. Доктор филологических наук, автор более 250 научных публикаций. Заведующая Рукописным отделом Пушкинского Дома. Стихи Татьяны Царьковой печатались в периодических изданиях: газетах «Смена», «Литературный Петербург», журналах «Арион», «Новый журнал» (Нью-Йорк), «Toronto Slavic Annual», альманахах и сборниках «День русской поэзии», «Встречи» (Филадельфия), «Время и слово» и др. Автор пяти поэтических сборников: «Филологический переулок»,1991; «Город простолюдинов», 1993; «Земле живых», 2000; «Лунная радуга», 2010; «Четверостишия», 2011.


2015-Татьяна ЦАРЬКОВА
Детство. Начало 1950-х.

Васильевский – моя страна
от Гавани до Стрелки,
здесь в каждой линии луна,
как блин на кобальте тарелки.

Мне память детства бороздят
два парусника на заливе.
За Малым помню поросят –
свинарники кормили
Подплав, что занял тучный храм
экспериментов ради.
Кирпичные бока казарм, 
как в клеточку тетради,
загромождали кругозор.
Но чайки уносились
в судьбой обещанный простор,
ветрами ленты вились
на бескозырках моряков.
Решительны их лица.
Васильевский – военный бог
на западной морской границе.

В послевоенном Ленинграде
саднила память о блокаде.
И так вкусна была картошка,
что с огорода – под окошком.
                              Август 2015


                    *  *  *
Зоркость заката – линза двойная.
Закатная старость – все вижу, все знаю.
А за неведенья детский зрачок
опыт отдам, как ромашек пучок.
                            11 февраля 2016


                   *  *  *
Ах, какой тонкий месяц!
Ах, какой яркий месяц!
Как первый седой волос
в черных прядях твоих.
Сорок лет были вместе,
еще бы сорок лет вместе.
И все-таки будет мало,
мало нам на двоих.

Месяц приходит, как вестник,
всегда одинокий вестник.
Он никого не ищет.
«И ты не ищи» – его весть.
Где ты? – не верю в потерю.
Только любви своей верю,
а для нее, неизбывной, 
нет отрешенных мест.

Месяц уходит в тучи,
душные, темные тучи.
Я поднимаю руки
и разгоняю их.
Ты был на земле самый лучший,
ты и на небе лучший.
Возьми меня в вечный космос,
бессмертный для нас двоих.
                            4 апреля 2015




                  *  *  *
Мои цветы зачахли без тебя,
мои стихи опрóстились до воя.
Дом умер.
Занавеску теребя,
отпрянувшую пенною волною,
в окно ворвался ветер-трубадур
энергией любовного дуэта
преобразить отчаянье в сумбур.

Но здесь молчат и плачут не об этом.
                                        27 января 2015


               *  *  *
Жизнь пережевывает нас
и выплюнет, как жвачку.
Но каждой жизни выпал час,
такой любви высокой час,
что рядом смерть невзрачна.
Пускай придет, пускай возьмет,
но этот час не зачеркнет.
Да, станем тлен и пепел.
Он и над пеплом светел.
                24 октября 2015


          *  *  *
              1.
Спасибо вам, деревья,
за шум, за лес, за дом,
за сладость суеверья:
еще придем.

Спасибо вам, зарницы,
за свет, тепло и всплеск,
за веру – возвратимся
огнем с небес.


Спасибо вам, туманы,
за детскую мечту:
я деревом восстану
и вновь огонь прочту.
           7 августа 2015

                2.
«Еще придем. Все вместе.
Бессмертна жизнь!» – 
кричу.
Смеется вестник:
Накликала? Держись!»
                 5 октября 2015

                 *  *  *
Станция светится издалека
на километры вширь.
Этот призывный свет с востока –
заждавшийся поводырь.

Не напрягая слуха, слышу
стук колес и гудки.
Поезд подходит всё тише и тише,
я с ним – наперегонки.

Пока удается.
Когда-нибудь будет
это в последний раз:
перрон освещенный, спешащие люди
и уходящий без нас

поезд жизни.
Всегда по делу,
по расписанию лет.
Обезлюдело, отшумело.
Останется только свет.
                              3 августа 2015

2015-Александр ЦЫГАНКОВ
      
            НОВАЯ ЗЕМЛЯ
             
                     *  *  *
И в зеркале – как ветер – стих. 
Серебряный поток Нарцисса. 
Движенье образов, и в них – 
Неразличимы наши лица. 
Слиянье звуков, голосов. 
Строка, бегущая вдоль моря. 
В разгаданном порядке слов – 
Сюжет поэмы без героя.
                                        12.2004 

                       
                   ЦЕПЬ

Звучит в неправильном глаголе
Цепи начальное звено.
И пушкинское «поневоле»
Горит, как белое вино.
И бури мгла, белее снега,
Ревёт в разорванной цепи.
И чеховского «печенега»
Дорога тащит по степи.
                                            8.2015


         ПРОКНА И ФИЛОМЕЛА

Диктуй стихи! Я вызволил стрижа!
Спасенье птицы к творческой удаче
Иль, может быть, к чему-нибудь другому?
Киприда, не безмолвствуй. Расскажи,
Как пела Прокна розовой заре,
И ты над ней кружилась Филомелой.
И сколько с той поры прошло небес
И сколько птиц под ними пролетело,
Теперь никто не помнит, как стихи,
Тобою продиктованные грекам.
И в мире только ласточки полёт
Напомнит людям о тебе, Киприда.
                                                           6.2015


                 МОЯ ГЕОГРАФИЯ

В Питере был. В Санкт-Петербурге гулял!
Если точней, в Ленинграде – уже без Поэта.
Помню Хабаровск… Аэропорт, пьедестал
С первопроходцем – в разгаре советского лета.
К месту и времени. Прочее – к тем облакам,
Что, выпрямляя небо, зовут в просторы!
Всё, что узнал, доверил своим стихам,
И перенёс на холст Кудыкины горы.

Слышал, как бьётся, гулко стучит в дыму,
Сердце из молибдена в снегах Таймыра.
Видел дворцы в Тавриде, читай, в Крыму.
Был там в акрополе, но не нашёл кумира.

Не был в Орле, Ярославле, Москве, Воркуте…
Надо же так прогуляться! И всё – прямоходом... 
Помню, подумалось, в Нерчинске или в Чите,
Что-то о временной связи дороги с народом.
Время промчалось! Вот мне и выпал предел
В центре страны, вернее – у самого края…
Кружится ветер! Свет превращается в мел.
Входит в границы Вселенной черта городская.

Мир Жюля Верна! Строчками в тысячи лье…
Небо – как море в открытом окне домоседа,
Здесь и богиня – та, что снимает колье
И рассыпает, словно стихи кифареда.
                                                             8.2012

     


                        ОТРАЖЁННЫЕ ЗВЁЗДЫ

                                            Как царевна цвела в небесах у царя Одиссея…
                                                                                                              Сказка

Окликая в ночи золотое зверьё Зодиака,
Повтори по слогам: Илион, Илиада, Итака…
И проступят во мгле, как с рисунка резцовой гравюры,
Островные цари – и за ними другие фигуры.

Это знаки полей! – провидений, знамений от мира,
Неизвестного там, где из храма выносят кумира,
Обращая во тьму микромир голубой биосферы,
И выводят на свет Полифема из той же пещеры.

Разбери эту ночь, силуэты в пространстве рисуя.
Там упала звезда – и остыла на дне Чебаркуля.
И для тех, кто горит этой долгою ночью за веру,
Обрати в темноте допотопную сказку в новеллу.
                                                                               11. 2013


                 ПАРАД ПЛАНЕТ

Ночь как ночь. Лирическая строка. 
Да не в строчку срывается с языка
Всё, что другим не высказать в свете дня.
Так и хочется крикнуть во тьме: «Огня!»
Лёгкий ветер льётся волной в окно.
Рвётся строчка! Время на полотно
Ставит певчих, словно стихи в катрен, – 
Прут войска двунадесяти племен!
Там и лихо с горем в одном ряду,
И слова со временем не в ладу.
И не к месту этот парад планет
Там, где ночь разрезал калёный свет, 
И восходом травленая звезда
Гаснет так, что кажется – навсегда.
                                                          2. 2015

            
         РАЗМЫКАЯ ВРЕМЯ

Одним не хватит русского, другим –
Не языка, а ветерка в просторе,
Что рвётся в небо с посвистом лихим
И размыкает время в разговоре.
И записным словечком с языка
Слетает век, разобранный на строки.
И выше поднимают облака
Поэзии воздушные потоки.

Так с миром о природе говоря,
Аристофан оспаривал Шекспира,
Взирая на британские моря
С орлиных круч античного кумира.
Смеялись дети – пели в высоте
Сирены и гудели самолёты!
И ангелы в матёрой темноте
Сливали мёд во временные соты.
                                                                      8.2015

            ВОСХОД ГЕРМЕСА 
 
Восход Гермеса. Пытка отрицанья 
Безвременья неволи и свободы. 
Вокруг одни легенды и преданья. 
В один язык мигрируют народы. 
Редкоземельных красок наслоенье 
На полотне, читай, на парусине. 
В суровых нитях ветра откровенье, 
Что свойственно классической марине. 
 
Девятый вал! Пучина мировая 
На фоне Айвазовского. В подкорке 
Из времени природа волновая 
Проявится – как в царственном Иолке 
Тот мореход – всей нечисти на горе! 
Гори, Гермес! На всё – твоя отвага! 
Как призраки в оливковое море 
Выходят корабли Архипелага.                                                  
                                                        9.2009 


                  НОВАЯ ЗЕМЛЯ

                        Итак, мы решили отправиться дальше…
                                                               Лукиан из Самосаты

Дальше воды корабли не ходят. Греки
Вспять повернули время. Читай, навеки
Зашифровали море в культурном коде,
Чтобы разлиться речью в любом народе –
Притчею, сказкой, легендой, сатирой, типа,
Битвы титанов, что рецидив Меннипа
Сводят к мотиву вечной эпиталамы
В честь Одиссея в самом начале драмы.
И никому не разгадать сюжета. 
Море кипит! И песня ещё не спета.

Время волной солёной бежит по венам,
Словно мечта о чём-нибудь сокровенном.
Там и любовь как случай для «Илиады»,
И кораблям только сирены рады.

Как ни крути, всё сводится к трём ядрёным –
Внутренним войнам, внешним и межплемённым
С ядерным яблоком, выкаченным на сцену.
Там не Парис, а Хронос украл Елену
И переставил в памяти место встречи –
Вот и осталась детям возможность речи
На языке одного из народов моря,
Что обратятся к ветру: «Полегче, Боря!»
И повернут свой парус, иль, что там будет,
По направленью к миру, где их прибудет.

И развернётся новая «Одиссея»
Там, где поёт пурга на мотив Борея.
Как ни смотри, но Арктика перед нами,
Словно снега, покрытые городами.
                                                            (2010) 2015

Андрей ЧЕРЕПОВ, Израиль.

Андрей Черепов

Родился в Душанбе в 1981 году. Работает программистом. Автор сборника стихов «Внутрь себя» (изд-во «ЭРА», 2006 год).

Андрей ЧЕРЕПОВ, Израиль.

Андрей Черепов

Родился в Душанбе в 1981 году. Работает программистом. Автор сборника стихов «Внутрь себя» (изд-во «ЭРА», 2006 год).

Андрей ЧЕРЕПОВ, Израиль.

Андрей Черепов

Родился в Душанбе в 1981 году. Работает программистом. Автор сборника стихов «Внутрь себя» (изд-во «ЭРА», 2006 год).

Андрей ЧЕРЕПОВ, Израиль.

Андрей Черепов

Родился в Душанбе в 1981 году. Работает программистом. Автор сборника стихов «Внутрь себя» (изд-во «ЭРА», 2006 год).

Вилен ЧЕРНЯК, Вест-Голливуд, Калифорния.

Вилен Черняк

Поэт и переводчик. Родился в 1934 г. в Харькове. В США с 2000 г. Автор книг: «Разные слова» (2006); «Памятные даты» (2009). Публиковался в альманахах: «Побережье», «Альманах поэзии», антологиях стихов поэтов США, периодике Украины и Израиля. Постоянный автор еженедельника «Панорама» (Лос-Анджелес).

Вилен ЧЕРНЯК, Вест-Голливуд, Калифорния.

Вилен Черняк

Поэт и переводчик. Родился в 1934 г. в Харькове. В США с 2000 г. Автор книг: «Разные слова» (2006); «Памятные даты» (2009). Публиковался в альманахах: «Побережье», «Альманах поэзии», антологиях стихов поэтов США, периодике Украины и Израиля. Постоянный автор еженедельника «Панорама» (Лос-Анджелес).

Вилен ЧЕРНЯК, Вест-Голливуд, Калифорния.

Вилен Черняк

Поэт и переводчик. Родился в 1934 г. в Харькове. В США с 2000 г. Автор книг: «Разные слова» (2006); «Памятные даты» (2009). Публиковался в альманахах: «Побережье», «Альманах поэзии», антологиях стихов поэтов США, периодике Украины и Израиля. Постоянный автор еженедельника «Панорама» (Лос-Анджелес).

Вилен ЧЕРНЯК, Вест-Голливуд, Калифорния.

Вилен Черняк

Поэт и переводчик. Родился в 1934 г. в Харькове. В США с 2000 г. Автор книг: «Разные слова» (2006); «Памятные даты» (2009). Публиковался в альманахах: «Побережье», «Альманах поэзии», антологиях стихов поэтов США, периодике Украины и Израиля. Постоянный автор еженедельника «Панорама» (Лос-Анджелес).

Лия ЧЕРНЯКОВА, Милуоки, штат Висконсин

Лия ЧЕРНЯКОВА 
Поэт, автор песен. Родилась в Харькове. Окончила Харьковский Государственный Университет. Автор сборника стихов «Записки на сфинкском». Участник поэтических фестивалей и бардовских слётов в Америке и Украине.Член клуба писателей Нью-Йорка и КСП-Мидвест.

Лия ЧЕРНЯКОВА, Милуоки, штат Висконсин

Лия ЧЕРНЯКОВА 
Поэт, автор песен. Родилась в Харькове. Окончила Харьковский Государственный Университет. Автор сборника стихов «Записки на сфинкском». Участник поэтических фестивалей и бардовских слётов в Америке и Украине.Член клуба писателей Нью-Йорка и КСП-Мидвест.

Лия ЧЕРНЯКОВА, Милуоки, штат Висконсин

Лия ЧЕРНЯКОВА 
Поэт, автор песен. Родилась в Харькове. Окончила Харьковский Государственный Университет. Автор сборника стихов «Записки на сфинкском». Участник поэтических фестивалей и бардовских слётов в Америке и Украине.Член клуба писателей Нью-Йорка и КСП-Мидвест.

Лия ЧЕРНЯКОВА, Милуоки, штат Висконсин

Лия ЧЕРНЯКОВА 
Поэт, автор песен. Родилась в Харькове. Окончила Харьковский Государственный Университет. Автор сборника стихов «Записки на сфинкском». Участник поэтических фестивалей и бардовских слётов в Америке и Украине.Член клуба писателей Нью-Йорка и КСП-Мидвест.

Лия ЧЕРНЯКОВА, Милуоки, штат Висконсин

Лия ЧЕРНЯКОВА 
Поэт, автор песен. Родилась в Харькове. Окончила Харьковский Государственный Университет. Автор сборника стихов «Записки на сфинкском». Участник поэтических фестивалей и бардовских слётов в Америке и Украине.Член клуба писателей Нью-Йорка и КСП-Мидвест.

Лия ЧЕРНЯКОВА, Милуоки, штат Висконсин

Лия ЧЕРНЯКОВА 
Поэт, автор песен. Родилась в Харькове. Окончила Харьковский Государственный Университет. Автор сборника стихов «Записки на сфинкском». Участник поэтических фестивалей и бардовских слётов в Америке и Украине.Член клуба писателей Нью-Йорка и КСП-Мидвест.

Николай ШАМСУТДИНОВ, Тюмень


Николай ШАМСУТДИНОВ

Поэт, публицист, переводчик. Род. в 1949 г. на п-ве Ямал. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Член Русского ПЕН-клуба. Автор двадцати поэтических книг: «Выучиться ждать», «Прощание с юностью», «Лунная важенка», «Скуластые музы Ямала», «Женщина читает сердцем», «Любовь без утоления», «Пенорожденная», «Заветная беззаветность» и др. Лауреат Всероссийской литературной премии   им. Д.Н. Мамина-Сибиряка (2002)  и общенациональной – А.М. Горького (2007). Печатался в журналах и альманахах: «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Молодая гвардия», «Нева», «Звезда», «Аврора», «Магазин Жванецкого», «Сибирские огни», «Крещатик» (Германия), «Побережье» (США) и др. Председатель Тюменской региональной организациии Союза российских писателей.

Николай ШАМСУТДИНОВ, Тюмень


Николай ШАМСУТДИНОВ

Поэт, публицист, переводчик. Род. в 1949 г. на п-ве Ямал. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Член Русского ПЕН-клуба. Автор двадцати поэтических книг: «Выучиться ждать», «Прощание с юностью», «Лунная важенка», «Скуластые музы Ямала», «Женщина читает сердцем», «Любовь без утоления», «Пенорожденная», «Заветная беззаветность» и др. Лауреат Всероссийской литературной премии   им. Д.Н. Мамина-Сибиряка (2002)  и общенациональной – А.М. Горького (2007). Печатался в журналах и альманахах: «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Молодая гвардия», «Нева», «Звезда», «Аврора», «Магазин Жванецкого», «Сибирские огни», «Крещатик» (Германия), «Побережье» (США) и др. Председатель Тюменской региональной организациии Союза российских писателей.

Николай ШАМСУТДИНОВ, Тюмень


Николай ШАМСУТДИНОВ

Поэт, публицист, переводчик. Род. в 1949 г. на п-ве Ямал. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Член Русского ПЕН-клуба. Автор двадцати поэтических книг: «Выучиться ждать», «Прощание с юностью», «Лунная важенка», «Скуластые музы Ямала», «Женщина читает сердцем», «Любовь без утоления», «Пенорожденная», «Заветная беззаветность» и др. Лауреат Всероссийской литературной премии   им. Д.Н. Мамина-Сибиряка (2002)  и общенациональной – А.М. Горького (2007). Печатался в журналах и альманахах: «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Молодая гвардия», «Нева», «Звезда», «Аврора», «Магазин Жванецкого», «Сибирские огни», «Крещатик» (Германия), «Побережье» (США) и др. Председатель Тюменской региональной организациии Союза российских писателей.

Николай ШАМСУТДИНОВ, Тюмень


Николай ШАМСУТДИНОВ

Поэт, публицист, переводчик. Род. в 1949 г. на п-ве Ямал. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Член Русского ПЕН-клуба. Автор двадцати поэтических книг: «Выучиться ждать», «Прощание с юностью», «Лунная важенка», «Скуластые музы Ямала», «Женщина читает сердцем», «Любовь без утоления», «Пенорожденная», «Заветная беззаветность» и др. Лауреат Всероссийской литературной премии   им. Д.Н. Мамина-Сибиряка (2002)  и общенациональной – А.М. Горького (2007). Печатался в журналах и альманахах: «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Молодая гвардия», «Нева», «Звезда», «Аврора», «Магазин Жванецкого», «Сибирские огни», «Крещатик» (Германия), «Побережье» (США) и др. Председатель Тюменской региональной организациии Союза российских писателей.

Николай ШАМСУТДИНОВ, Тюмень


Николай ШАМСУТДИНОВ

Поэт, публицист, переводчик. Род. в 1949 г. на п-ве Ямал. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Член Русского ПЕН-клуба. Автор двадцати поэтических книг: «Выучиться ждать», «Прощание с юностью», «Лунная важенка», «Скуластые музы Ямала», «Женщина читает сердцем», «Любовь без утоления», «Пенорожденная», «Заветная беззаветность» и др. Лауреат Всероссийской литературной премии   им. Д.Н. Мамина-Сибиряка (2002)  и общенациональной – А.М. Горького (2007). Печатался в журналах и альманахах: «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Молодая гвардия», «Нева», «Звезда», «Аврора», «Магазин Жванецкого», «Сибирские огни», «Крещатик» (Германия), «Побережье» (США) и др. Председатель Тюменской региональной организациии Союза российских писателей.

Николай ШАМСУТДИНОВ, Тюмень


Николай ШАМСУТДИНОВ

Поэт, публицист, переводчик. Род. в 1949 г. на п-ве Ямал. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Член Русского ПЕН-клуба. Автор двадцати поэтических книг: «Выучиться ждать», «Прощание с юностью», «Лунная важенка», «Скуластые музы Ямала», «Женщина читает сердцем», «Любовь без утоления», «Пенорожденная», «Заветная беззаветность» и др. Лауреат Всероссийской литературной премии   им. Д.Н. Мамина-Сибиряка (2002)  и общенациональной – А.М. Горького (2007). Печатался в журналах и альманахах: «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Молодая гвардия», «Нева», «Звезда», «Аврора», «Магазин Жванецкого», «Сибирские огни», «Крещатик» (Германия), «Побережье» (США) и др. Председатель Тюменской региональной организациии Союза российских писателей.

Елена ЩЕРБАКОВА, Вест-Голливуд, Калифорния.

Елена ЩЕРБАКОВА

Поэт. Род. в 1948 г. в Киргизии. Жила в Казахстане. В США с 1995 г. Публиковалась в газетах: «Южный Казахстан», «Панорама» (Лос-Анджелес) и в «Альманахе Поэзии» ( Калифорния ).

Елена ЩЕРБАКОВА, Вест-Голливуд, Калифорния.

Елена ЩЕРБАКОВА

Поэт. Род. в 1948 г. в Киргизии. Жила в Казахстане. В США с 1995 г. Публиковалась в газетах: «Южный Казахстан», «Панорама» (Лос-Анджелес) и в «Альманахе Поэзии» ( Калифорния ).

Елена ЩЕРБАКОВА, Вест-Голливуд, Калифорния.

Елена ЩЕРБАКОВА

Поэт. Род. в 1948 г. в Киргизии. Жила в Казахстане. В США с 1995 г. Публиковалась в газетах: «Южный Казахстан», «Панорама» (Лос-Анджелес) и в «Альманахе Поэзии» ( Калифорния ).

Елена ЩЕРБАКОВА, Вест-Голливуд, Калифорния.

Елена ЩЕРБАКОВА

Поэт. Род. в 1948 г. в Киргизии. Жила в Казахстане. В США с 1995 г. Публиковалась в газетах: «Южный Казахстан», «Панорама» (Лос-Анджелес) и в «Альманахе Поэзии» ( Калифорния ).

Борис ЮДИН, г.Чери-Хилл, Нью-Джерси

Борис ЮДИН



Прозаик и поэт. Род. В 1949 г. в г. Даугавпилсе, Латвия. В 1995 году эмигрировал из Латвии в США. Публикации в журналах и альманахах: "Крещатик", "Зарубежные записки", "Стетоскоп", "Побережье", "Слово\Word", "Встречи", "Дети Ра" и др. Автор четырёх книг. Участник нескольких Антологий. Отмечен премией журнала "Дети Ра".
Борис ЮДИН, г.Чери-Хилл, Нью-Джерси

Борис ЮДИН



Прозаик и поэт. Род. В 1949 г. в г. Даугавпилсе, Латвия. В 1995 году эмигрировал из Латвии в США. Публикации в журналах и альманахах: "Крещатик", "Зарубежные записки", "Стетоскоп", "Побережье", "Слово\Word", "Встречи", "Дети Ра" и др. Автор четырёх книг. Участник нескольких Антологий. Отмечен премией журнала "Дети Ра".
Борис ЮДИН, г.Чери-Хилл, Нью-Джерси

Борис ЮДИН



Прозаик и поэт. Род. В 1949 г. в г. Даугавпилсе, Латвия. В 1995 году эмигрировал из Латвии в США. Публикации в журналах и альманахах: "Крещатик", "Зарубежные записки", "Стетоскоп", "Побережье", "Слово\Word", "Встречи", "Дети Ра" и др. Автор четырёх книг. Участник нескольких Антологий. Отмечен премией журнала "Дети Ра".
Борис ЮДИН, г.Чери-Хилл, Нью-Джерси

Борис ЮДИН



Прозаик и поэт. Род. В 1949 г. в г. Даугавпилсе, Латвия. В 1995 году эмигрировал из Латвии в США. Публикации в журналах и альманахах: "Крещатик", "Зарубежные записки", "Стетоскоп", "Побережье", "Слово\Word", "Встречи", "Дети Ра" и др. Автор четырёх книг. Участник нескольких Антологий. Отмечен премией журнала "Дети Ра".
Борис ЮДИН, г.Чери-Хилл, Нью-Джерси

Борис ЮДИН



Прозаик и поэт. Род. В 1949 г. в г. Даугавпилсе, Латвия. В 1995 году эмигрировал из Латвии в США. Публикации в журналах и альманахах: "Крещатик", "Зарубежные записки", "Стетоскоп", "Побережье", "Слово\Word", "Встречи", "Дети Ра" и др. Автор четырёх книг. Участник нескольких Антологий. Отмечен премией журнала "Дети Ра".
Борис ЮДИН, г.Чери-Хилл, Нью-Джерси

Борис ЮДИН



Прозаик и поэт. Род. В 1949 г. в г. Даугавпилсе, Латвия. В 1995 году эмигрировал из Латвии в США. Публикации в журналах и альманахах: "Крещатик", "Зарубежные записки", "Стетоскоп", "Побережье", "Слово\Word", "Встречи", "Дети Ра" и др. Автор четырёх книг. Участник нескольких Антологий. Отмечен премией журнала "Дети Ра".
Александра ЮНКО, Кишинёв.

Александра Юнко

Писатель, переводчик, журналист. Родилась в Кишиневе в 1953 году. Участница литературного объединения «Орбита», основанного Кириллом Ковальджи. Автор нескольких книг стихов. Два её исторических романа, три остросюжетных повести и цикл книг для детей написаны в соавторстве с Юлией Семёновой. Стихи разных лет вошли в книгу «Свобода как возраст» (2006).

Александра ЮНКО, Кишинёв.

Александра Юнко

Писатель, переводчик, журналист. Родилась в Кишиневе в 1953 году. Участница литературного объединения «Орбита», основанного Кириллом Ковальджи. Автор нескольких книг стихов. Два её исторических романа, три остросюжетных повести и цикл книг для детей написаны в соавторстве с Юлией Семёновой. Стихи разных лет вошли в книгу «Свобода как возраст» (2006).

Александра ЮНКО, Кишинёв.

Александра Юнко

Писатель, переводчик, журналист. Родилась в Кишиневе в 1953 году. Участница литературного объединения «Орбита», основанного Кириллом Ковальджи. Автор нескольких книг стихов. Два её исторических романа, три остросюжетных повести и цикл книг для детей написаны в соавторстве с Юлией Семёновой. Стихи разных лет вошли в книгу «Свобода как возраст» (2006).

Александра ЮНКО, Кишинёв.

Александра Юнко

Писатель, переводчик, журналист. Родилась в Кишиневе в 1953 году. Участница литературного объединения «Орбита», основанного Кириллом Ковальджи. Автор нескольких книг стихов. Два её исторических романа, три остросюжетных повести и цикл книг для детей написаны в соавторстве с Юлией Семёновой. Стихи разных лет вошли в книгу «Свобода как возраст» (2006).

Михаил ЮДОВСКИЙ, Франкенталь, Германия


Поэт, художник. Родился  в1966 году в Киеве. На Западе с 1992 г. Стихи публиковались в журнале "Родная речь"(Германия), в газете "Новое русское слово". Книги: "Приключения Торпа и Турпа", 1992 (в соавторстве с М. Валигурой); «Поэмы и стихи», 2009.
Михаил ЮДОВСКИЙ, Франкенталь, Германия


Поэт, художник. Родился  в1966 году в Киеве. На Западе с 1992 г. Стихи публиковались в журнале "Родная речь"(Германия), в газете "Новое русское слово". Книги: "Приключения Торпа и Турпа", 1992 (в соавторстве с М. Валигурой); «Поэмы и стихи», 2009.
Михаил ЮДОВСКИЙ, Франкенталь, Германия


Поэт, художник. Родился  в1966 году в Киеве. На Западе с 1992 г. Стихи публиковались в журнале "Родная речь"(Германия), в газете "Новое русское слово". Книги: "Приключения Торпа и Турпа", 1992 (в соавторстве с М. Валигурой); «Поэмы и стихи», 2009.
Михаил ЮДОВСКИЙ, Франкенталь, Германия


Поэт, художник. Родился  в1966 году в Киеве. На Западе с 1992 г. Стихи публиковались в журнале "Родная речь"(Германия), в газете "Новое русское слово". Книги: "Приключения Торпа и Турпа", 1992 (в соавторстве с М. Валигурой); «Поэмы и стихи», 2009.
Татьяна ЮФИТ, Лондон


Поэт. Родилась в Томске. На Западе с 1998 г. Публикации в сборниках: «Земляки»; «Современное русское Зарубежье» (Москва); «Под небом единым» (Финляндия); «Пушкин в Британии – 2010» (Лондон); «Год поэзии.Израиль, 2007-08»; «Эмигрантская лира. Брюссель – 2009» и др.
Татьяна ЮФИТ, Лондон


Поэт. Родилась в Томске. На Западе с 1998 г. Публикации в сборниках: «Земляки»; «Современное русское Зарубежье» (Москва); «Под небом единым» (Финляндия); «Пушкин в Британии – 2010» (Лондон); «Год поэзии.Израиль, 2007-08»; «Эмигрантская лира. Брюссель – 2009» и др.
Татьяна ЮФИТ, Лондон


Поэт. Родилась в Томске. На Западе с 1998 г. Публикации в сборниках: «Земляки»; «Современное русское Зарубежье» (Москва); «Под небом единым» (Финляндия); «Пушкин в Британии – 2010» (Лондон); «Год поэзии.Израиль, 2007-08»; «Эмигрантская лира. Брюссель – 2009» и др.
Татьяна ЮФИТ, Лондон


Поэт. Родилась в Томске. На Западе с 1998 г. Публикации в сборниках: «Земляки»; «Современное русское Зарубежье» (Москва); «Под небом единым» (Финляндия); «Пушкин в Британии – 2010» (Лондон); «Год поэзии.Израиль, 2007-08»; «Эмигрантская лира. Брюссель – 2009» и др.
Ирина Чайковская

ЧАЙКОВСКАЯ, Ирина, Бостон. Прозаик, критик, драматург, преподаватель-славист. Родилась в Москве. По образованию педагог-филолог, кандидат педагогических наук. С 1992 года на Западе. Семь лет жила в Италии, с 2000 года – в США. Как прозаик и публицист печатается в «Чайке», альманахе «Побережье» (США), в журналах «Вестник Европы», «Нева», «Звезда», «Октябрь», «Знамя», «Вопросы литературы» (Россия). Автор семи книг, в том числе «От Анконы до Бостона: мои уроки», 2011 и «Ночной дилижанс», 2013.

Ирина Чайковская

ЧАЙКОВСКАЯ, Ирина, Бостон. Прозаик, критик, драматург, преподаватель-славист. Родилась в Москве. По образованию педагог-филолог, кандидат педагогических наук. С 1992 года на Западе. Семь лет жила в Италии, с 2000 года – в США. Как прозаик и публицист печатается в «Чайке», альманахе «Побережье» (США), в журналах «Вестник Европы», «Нева», «Звезда», «Октябрь», «Знамя», «Вопросы литературы» (Россия). Автор семи книг, в том числе «От Анконы до Бостона: мои уроки», 2011 и «Ночной дилижанс», 2013.

Ирина Чайковская

ЧАЙКОВСКАЯ, Ирина, Бостон. Прозаик, критик, драматург, преподаватель-славист. Родилась в Москве. По образованию педагог-филолог, кандидат педагогических наук. С 1992 года на Западе. Семь лет жила в Италии, с 2000 года – в США. Как прозаик и публицист печатается в «Чайке», альманахе «Побережье» (США), в журналах «Вестник Европы», «Нева», «Звезда», «Октябрь», «Знамя», «Вопросы литературы» (Россия). Автор семи книг, в том числе «От Анконы до Бостона: мои уроки», 2011 и «Ночной дилижанс», 2013.

Ирина Чайковская

ЧАЙКОВСКАЯ, Ирина, Бостон. Прозаик, критик, драматург, преподаватель-славист. Родилась в Москве. По образованию педагог-филолог, кандидат педагогических наук. С 1992 года на Западе. Семь лет жила в Италии, с 2000 года – в США. Как прозаик и публицист печатается в «Чайке», альманахе «Побережье» (США), в журналах «Вестник Европы», «Нева», «Звезда», «Октябрь», «Знамя», «Вопросы литературы» (Россия). Автор семи книг, в том числе «От Анконы до Бостона: мои уроки», 2011 и «Ночной дилижанс», 2013.

Ирина Чайковская

ЧАЙКОВСКАЯ, Ирина, Бостон. Прозаик, критик, драматург, преподаватель-славист. Родилась в Москве. По образованию педагог-филолог, кандидат педагогических наук. С 1992 года на Западе. Семь лет жила в Италии, с 2000 года – в США. Как прозаик и публицист печатается в «Чайке», альманахе «Побережье» (США), в журналах «Вестник Европы», «Нева», «Звезда», «Октябрь», «Знамя», «Вопросы литературы» (Россия). Автор семи книг, в том числе «От Анконы до Бостона: мои уроки», 2011 и «Ночной дилижанс», 2013.

Ирина Чайковская

ЧАЙКОВСКАЯ, Ирина, Бостон. Прозаик, критик, драматург, преподаватель-славист. Родилась в Москве. По образованию педагог-филолог, кандидат педагогических наук. С 1992 года на Западе. Семь лет жила в Италии, с 2000 года – в США. Как прозаик и публицист печатается в «Чайке», альманахе «Побережье» (США), в журналах «Вестник Европы», «Нева», «Звезда», «Октябрь», «Знамя», «Вопросы литературы» (Россия). Автор семи книг, в том числе «От Анконы до Бостона: мои уроки», 2011 и «Ночной дилижанс», 2013.

Ирина Чайковская

ЧАЙКОВСКАЯ, Ирина, Бостон. Прозаик, критик, драматург, преподаватель-славист. Родилась в Москве. По образованию педагог-филолог, кандидат педагогических наук. С 1992 года на Западе. Семь лет жила в Италии, с 2000 года – в США. Как прозаик и публицист печатается в «Чайке», альманахе «Побережье» (США), в журналах «Вестник Европы», «Нева», «Звезда», «Октябрь», «Знамя», «Вопросы литературы» (Россия). Автор семи книг, в том числе «От Анконы до Бостона: мои уроки», 2011 и «Ночной дилижанс», 2013.

-

МЕЖДУ СОЛЖЕНИЦЫНЫМ И БРОДСКИМ

Размышления о Льве Лосеве в контексте его читательских предпочтений

Я не слезлив, но, застигнутый врасплох 
случайными строчками, 
могу ощутить жар в заглазье.
Лев Лосев
    В журнале «Звезда» (№ 1, 2012) Игорь Ефимов писал о нескольких «лицах» Льва Лосева. На первое место он поставил «озорник». И в самом деле, кто, кроме «озорника» и парадоксалиста, мог бы всерьез поместить рядом две такие разные – до противоположности – фигуры, Солженицына и Бродского?  Один писатель, другой поэт. Один не в меру серьезный, правильный, дидактичный. Другой ироничный, порой совмещающий высокую медитацию и низкую вульгарную образность. Один – борец, диссидент, проповедник. Другой чуждый политики и проповедничества поэт. Один еврей, правда, достаточно далекий от ортодоксального еврейства. Другой человек подчеркнуто русский, «почвенник», часто обвиняемый в антисемитизме (Лосев защищал Солженицына от подобных обвинений). Как могло получиться, что Солженицын и Бродский стали у Лосева «соседями»?
    Нет у меня сомнений, что соседями стали они в сознании Льва Лосева, – в ходе его литературоведческих штудий. Оба его интересовали, были героями его статей и книг, а Бродский – еще и близким другом. В жизни два эти лосевских «героя» так и не встретились, хотя оказались в Америке и жили там примерно в одно время (70-90 годы). Солженицын написал о стихах Иосифа Бродского разгромную статью. Бродский относился к Александру Исаевичу более терпимо, высоко ставил «Архипелаг Гулаг», интересовался словарем словесного расширения... 
    Позволю себе высказать предположение. Лев Лосев, который и по-человечески, и своей поэтикой был, бесспорно, ближе к Бродскому, чем к Солженицыну, тянулся ко второму, с его «невыдуманной правдой», взятыми из жизни «простыми» героями, достоверностью и фактографией, а главное – с его четкими моральными критериями, – тянулся как к другому полюсу. Солженицын был для Лосева представителем какого-то иного типа писательства, причем писательства настоящего, хотя и очень далекого от собственных лосевских писаний. О том, что Лосева, провозглашавшего «игровое начало» стихотворчества и избегавшего моральных оценок, проблемы морали волновали, говорит стихотворение «Записки театрала».
    Рассказывается случай из театрального закулисья: актер Амвросий Бучма, потрясая публику своей «трагической» спиной, повернутой к залу, одновременно потешает друзей и знакомых, собравшихся за кулисами, смешными и непристойными гримасами:

В то время как трагически черна
гипнотизировала зал спина
и в зале трепетала тишина,
он для своих коронный номер выдал:
закатывал глаза, пыхтел, вздыхал,
и даже ухом, кажется, махал,
и быстро в губы языком пихал –
я ничего похабнее не видел.
    Лосев пишет о себе, свидетеле этой сцены: «Я разлюбил театр...». О чем, собственно, стихотворение? Об игре, о театре, об изначально присущей актерству «амбивалентности. Вспомним, что нечто подобное описано у Дидро в «Парадоксе об актере», где супружеская пара, играя на сцене, изображает необыкновенную любовь, а в промежутках между репликами ругается между собой. И хотя в этом стихотворении Лосев заявляет: «Я не Крылов, мне не нужна мораль», мораль ему нужна. Иначе почему ремесло актера называет он «ужасным» и с таким явным отвращением рисует этот потрясший его в юности эпизод? 
    Что до Бродского, то был он для Льва Владимировича, если не близнецом, то истинно братом. Многое, замеченное им в творчестве Бродского, находим у него самого. Приведу один пример. В статье «Чеховский лиризм у Бродского» исследователь сопоставляет образный мир стихотворения «Новые стансы к Августе» и финальную сцену из чеховской «Дамы с собачкой». 

Я обнял эти плечи и взглянул
на то, что оказалось за спиною,
и увидал, что выдвинутый стул
сливался с освещенною стеною...

     «Смутившая нас поэтическая картина, – пишет Лосев о стихах Бродского, – рассеянность любовника при желанном, возможно, тайном свидании, казалась нам смутно знакомой с самого начала. Конечно же, это не что иное, как парафраза финального эпизода из «Дамы с собачкой»: «Он подошел к ней и взял ее за плечи, чтобы приласкать, пошутить, и в это время увидел себя в зеркале...».
    Сам Лев Лосев использует сходный прием в своем известном автобиографическом стихотворении «Один день Льва Владимировича». В самом конце этого драматически безысходного текста (то есть в конце описанного дня) читаем:

Еще проверь цепочку на двери.
Приветом обменяйся с Пенелопой.
Вздохни. В глубины логова прошлепай.
И свет включи. И вздрогни. И замри
... А это что еще такое?

А это – зеркало, такое стеклецо,
чтоб увидать со щеткой за щекою
судьбы перемещенное лицо.

    Завершает стихотворение типично лосевский каламбур: при чистке зубов перед сном герой видит в зеркале, не свое лицо, а «судьбы перемещенное лицо». В этой фразе важны обе составляющие – и слово «судьба», и словосочетание «перемещенное лицо», напоминающее о «беженстве», обе эти части в общем контексте складываются в метафору неузнаваемого «лица» героя, увиденного им в зеркале. Пассаж с зеркалом не имеет здесь лирического контекста, как это было у Чехова и Бродского. Однако «ход времени», о котором Лосев пишет в статье о чеховском лиризме у Бродского, в этих стихах выражен определенно и трагично. Мало того, к этой теме у Лосева добавляется еще одна - «перемещение в пространстве». Получается, что герой, глядящий в зеркало, не узнает себя ни в «новом времени», ни в «новом пространстве». Концовка катастрофическая.
    Между Бродским и Солженицыным расположился целый ряд поэтов и писателей, ныне живущих и уже усопших, сыгравших свою роль в творческой судьбе Льва Лосева. 
    Лосев – филолог, некоторые даже называют круг питерских поэтов, в который он входил, будучи тогда еще Лешей Лифшицем, «филологической школой». Наверное, потому так много у него стихов о литературе и литераторах. Его герои – Толстой и Пушкин, Пастернак и Маяковский, Тютчев и Лермонтов, Ахматова и Рейн...
    Как кажется, первым и главным в этом списке для Лосева был его отец, поэт Владимир Лифшиц. Отец жил вместе с маленьким Левой и его матерью, Асей Генкиной, недолго.
    Но главка лосевских мемуаров («Меандр»), посвященная нескольким годам детства, проведенных с отцом в доме на канале Грибоедова, воспринимается как рассказ о рае, в то время как о последующих годах говорится в главке с лапидарным названием «Ад». Отец, офицер-фронтовик, а до того и потом известный детский писатель, юморист, создатель популярнейшей маски Евгения Сазонова в «Литературной газете», был предметом детской влюбленности сына. И первым учителем в стихотворстве. Во всяком случае, влияние отца ощущается и в том, что в Питере Лев работал редактором детского журнала «Костер», и в том, что «игра», «перевертыш», «каламбур» стали постоянными знаками его поэзии. 
    Когда в 2008 году, беря интервью у Льва Владимировича для «Нового журнала», я сказала, что его отец писал прелестные стихи для детей, он добавил: «У него было немало и хорошей взрослой лирики». 
    В посмертной лосевской книге есть любопытнейшая статья об отце, она называется «Упорная жизнь Джемса Клиффорда: возвращение одной мистификации». Оказывается, Владимир Лифшиц в несвободные советские годы сумел-таки глотнуть свежего поэтического воздуха с помощью... мистификации. Он придумал некоего Джемса Клиффорда, англичанина, погибшего на войне в 1944 году, и от его имени написал 20 поразительных стихотворений, которые были напечатаны в московском журнале «Наш современник» в 1964-м. Стихи эти – исключительны по легкости исполнения и глубине потаенного смысла, недаром сын Владимира Лифшица так впоследствии интересовался проблемой эзопова языка в подцензурной советской печати, этой теме посвящена и его, написанная в Америке, диссертация. 

...Нас оставалось пятеро 
В промозглом блиндаже.
Командование спятило
И драпало уже. 
Мы из консервной банки
По кругу пили виски,
Уничтожали бланки,
Приказы. Карты, списки,
И, отдаленный слыша бой,
Я – жалкий раб господен –
Впервые был самим собой,
Впервые был свободен!
(Отступление в Арденнах)
    Не от этих ли отцовских строк прямая дорога к заповедной идее сына, мечтавшего об «одиночестве и свободе»?
    Отец дал мальчику и первые уроки нравственности: «победители должны быть великодушны» – это о еде, которую он передавал через маленького Лешу пленным немцам; «потому что мы гордые»–  случай, когда Лешу с отцом не пустили в главный зал Писательской столовой, предложив пройти в другой. Отец туда не пошел и объяснил сыну почему, причем сентенция приобрела «заповедную силу». В воспоминаниях, с вызывающей иронией по отношению к себе, Лосев напишет: «Если я не окончательный негодяй, то это потому, что папа таких случаев не упустил». 
    В ранней юности, когда Леше было 20, он с друзьями зимой, в жуткий мороз, поехал в Москву, чтобы увидеть Пастернака. О встрече не договаривались, и она бы не состоялась, если бы Борис Леонидович не выскочил за ними, прогнанными, в одной рубашке, и не вернул в дом, замерзших, еле живых от холода и смущения. Студент Лифшиц попытался тогда же зафиксировать в дневнике то, что 30 января 1956 года говорил им, питерским студиозусам, московско-переделкинский гений; получилось обрывочно, скудно. Гораздо лучше вышло в стихах, написанных много лет спустя: 

...голос гудел и грозил распаять
клапаны смысла и связи расплавить;
что там моя полудетская память!
где там запомнить! как там понять! 

Все, что я помню, – день ледяной,
голос, звучащий на грани рыданий,
рой оправданий, преданий, страданий,
день, меня смявший и сделавший мной.
 (У Пастернака)
    Кто-нибудь удивится: как же так? День у Пастернака сделал Лосева самим собой, но ведь до его собственных стихов оставалось ни больше ни меньше – почти двадцать лет! В предисловии к последней книге Лосев говорит: «Мне было уже под сорок, когда я начал писать стихи и писать о литературе». И сам объясняет почему: «И то, и другое было связано с крутой переменой судьбы: отъездом из России, началом новой жизни в Америке».
    Мне представляется, что можно слегка дополнить это признание.
    Льву Лосеву – как это ни парадоксально – начать литературную карьеру мешало его высокоталантливое творческое окружение. Отец, писавший прекрасные стихи, друзья-филфаковцы из общего «круга Красильникова», лосевских стихов не одобрявшие. О Михаиле Красильникове, поэте-футуристе, сильно повлиявшем на Льва Лосева, я еще здесь напишу.
    Любопытно, что в лосевской статье о Довлатове приводится самопризнание Сергея Донатовича, которое мог бы за ним повторить сам Лосев: «Оглядываясь на свое безрадостное вроде бы
прошлое, я понимаю, что мне ужасно повезло: мой литературный, так сказать, дебют был волею обстоятельств отсрочен лет на пятнадцать, а значит, в печать не попали те мои ранние, и не только ранние, сочинения, которых мне сейчас пришлось бы стыдиться». 
    О Пастернаке в связи с Лосевым необходимо добавить вот что. Юношу Лосева глубоко задел роман «доктор Живаго», ставший для него важной книгой еще и потому, что Пастернак творил гениальное из простого, из случаев и совпадений обычной жизни. Лосев, читатель Пастернака, хорошо запомнил фразу доктора Живаго о «бедствии среднего вкуса». Не плохого, а именно «среднего», усредненного. Чего-чего а уж «среднего» вкуса у Льва Владимировича не было. Он часто удивлял своим выбором. 
    Здесь мне хочется, оставаясь в рамках темы, чуть-чуть отступить в сторону. В уже упомянутом интервью Лосев сказал о своих литературных предпочтениях: «Из русских поэтов девятнадцатого века мне всех интересней Фет». 
    Фет? Почему Фет? Не мною замечено, что у поэта Льва Лосева начисто отсутствует любовная лирика. А Фет – поэт любви, у него просто нет другой темы... И перекличек с Фетом у Лосева нет, и нет к нему отсылок, за исключением небольшого стихотвореньица «Из Фета», написанного в 1997 году.
    Другое дело, Баратынский. Мне-то казалось, что именно Баратынского он назовет как своего любимого поэта. Ведь и Баратынский с детства бредил морем, водой, и Лосев в своем мемуаре «Меандр» целую главу посвящает «воде», своей завороженности водной стихией, или, точнее сказать, – завороженности самим переходом тверди в стихию воды. 
    В «Меандре» есть пронзительный рассказ. Дело происходит в Венеции – городе, где рассказчику всегда было хорошо. Они с другом идут вдоль канала и видят сидящую на перилах горбатого мостика серую кошку, глядящую в воду. «Неожиданно она выгнула спину, повторяя изгиб моста, на котором сидела, а затем сиганула вниз, уже в воздухе вытянувшись в линию...». Читая этот кусок, невольно подумала: зачем кошке это купание? Что ей в нем? Ведь явно не из практической цели. Рассказчик же вопросами не задается, просто фиксирует свое состояние: «В момент полета кошки у меня в горле образовался ком...». Лосев, когда что-то его сильно задевает, бывает сентиментален...
    Но я о Фете и Баратынском. Из них двоих Лев Лосев выбирает Фета. А в исповедальном стихотворении «Один день Льва Владимировича» поминает Баратынского, плывшего из Марселя в Ливорно на пароходе-пироскафе и сочинявшего на его борту свое гениальное и, как оказалось, последнее стихотворение. Вот этот отрывок у Лосева:
... У моря над тарелкой макарон
дней скоротать остаток по-латински,
слезою увлажняя окоем, как Бродский,
как, скорее, Баратынский.
Когда последний покидал Марсель,
как пар пыхтел и как пилась марсала,
как провожала пылкая мамзель,
как мысль плясала, как перо писало,
как в стих вливался моря мерный шум,
как в нем синела дальняя дорога,
как не входило в восхищенный ум,
как оставалось жить уже немного.

    Переписывая этот отрывок, вдруг подумала, что прием анафоры, используемый здесь Лосевым, – одинаковое начало стихотворных строк – очень любил Фет. У него часты такие перечисления с эмоциональным нарастанием:
Это утро, радость эта,
Эта мощь и дня и света,
Этот синий свод,
Этот крик и вереницы,
Эти стаи, эти птицы,
Этот говор вод...
    Но возвращаюсь к тем писательским именам, которым Лосев посвятил свои статьи и стихотворения. Их список хочу завершить Михаилом Красильниковым. Скорее всего, имя это ничего не скажет читателю. Друг Лосева, бывший «магнитным полюсом» для однокурсников-поэтов, немногословный, сильно пьющий дебошир, по политической статье отсидевший четыре года в Гулаге, Миша обладал каким-то особым шармом, был для друзей непререкаемым авторитетом. Сам Лосев считает, что их студенческий поэтический кружок лучше называть не «филологической школой», а просто «кругом Михаила Красильникова». Такое признание дорогого стоит. Красильников причислял себя к «неофутуристам», будетлянам, относился к поэзии как к игре. Любопытно, что и Лосева, по словам Гениса, Синявский назвал «последним футуристом», а игра – основа всех лосевских стихов. Последние годы Красильников провел в Риге. Был он на четыре года старше Лосева и умер в 1996-м, в один год с Бродским. 
    В статье о Красильникове Лосев рассказывает такой услышанный им эпизод. Михаил, прибыв в Москву, загулял, оказался в компании какого-то фарцовщика-режиссера, подхватившего по дороге голод-ную девочку-пэтэушницу. Миша был сильно пьян, опустил красные веки, и его таскали, как куль с мукой. Но когда режиссер-фарцовщик, потирая ладони в предвкушении утех, в энный раз повторил: «Не-ет, весь я не умру», «Миша медленно поднял веки и сказал своим гулким голосом непререкаемо: «Весь – умрешь». Этим эпизодом заканчивается лосевская статья. По всему видно, что отношение у него к Красильникову особое, как к человеку в каком-то смысле святому, у которого есть право не только на моральное осуждение, но и на высший суд.
    Стихотворение «Памяти Михаила Красильникова» – одно из лучших у Лосева. Привожу его целиком.

Песок балтийских дюн, отмытый добела,
еще хранит твой след, немного косолапый.
Усталая душа! спасибо, что была,
подай оттуда знак – блесни, дождем покапай.
Ну, как там, в будущем, дружище футурист,
в конце женитьб, и служб, и пересыльных тюрем?
Давай там встретимся. Ты только повторись.
Я тоже повторюсь. Мы выпьем, мы покурим.
Ведь твой прохладный рай на Латвию похож,
но только выше – за закатными лучами.
Там, руки за спину, ты в облаке бредешь,
привратник вслед бредет и брякает ключами. 
(18 сентября 1997)

    Поразительно, как просто, как безыскусно пишет поэт эпитафию своему не слишком удачливому и плохо устроенному при жизни другу. Зато его «усталая душа» оказалась в раю. И здесь Лосев, эрудит по филологической части, следует за древнерусским апокрифом «Повесть о бражнике, како вниде в рай». Бедного бражника, пришедшего к райским вратам, пытаются прогнать и «ключарь» Петр, и апостол Павел, и царь Соломон, дескать «бражником зде не входимо!». Но умный и начитанный бражник не дает святым спуску до тех пор, пока от самого Иоанна Богослова не слышит: «Ты еси наш человек, бражник! Вниде к нам в рай». И отверзе ему врата».
    Лосев не был бы Лосевым, если бы не поставил рядом «Ну, как там, в будущем?» и «дружище футурист», где слово «футурист» происходит от латинского futurum – будущее. Футурист попадает в «будущее», и это будущее – рай, но рай прохладный, и даже похожий на его родную Латвию, куда россияне всегда ездили летом спасаться от жары. Лосев просит друга о встрече – получается, о встрече в раю, после смерти. И правда, где и встретиться друзьям поэтам, как не в раю? Но мало ли что произойдет с ними обоими в том – другом – мире? Оттого и просьба: «ты только повторись», и обещание: «я тоже повторюсь». И уже тогда, в своем «дорайском качестве», друзья по-земному и выпьют, и покурят. Друг в своем прохладном раю ходит, как когда-то в мордовских лагерях, – «руки за спину» – хотя и в облаке, а за ним, точно так, как когда-то конвойный, бредет привратник, тот самый ключарь Петр, только не названный по имени, и брякает «ключами» – на этот раз не от тюремной камеры, а от врат рая.
    Каким разным бывает Лосев, как не похожа эта тихая просветленная интонация, на ту – взрывную, – из стихотворения «Нет», ставшего лосевским «паспортом»:

Вы русский? Нет, я вирус СПИДа, 
как чашка жизнь моя разбита,
я пьянь на выходных ролях.
я просто вырос в тех краях...

    Мне, например, даже не приходило в голову, что это жуткое «самоназвание» – «вирус СПИДа» выросло из созвучия: ВЫ/РУСский – вирус. (Об этом говорил мне Лосев в указанном интервью в НЖ.)  Получается, что поэт здесь идет вовсе не за смыслом, а за созвучием. Играет, а получается жутковато.
    Другое дело, стихи «Памяти Михаила Красильникова». Перечитала их сейчас, и – знаете, о чем подумала? Этот мотив встречи после смерти – он фетовский. 
    Есть у Фета редкой силы стихотворение Alter Ego, посвященное умершей возлюбленной Марии Лазич. Последняя строфа там такая:

У любви есть слова, те слова не умрут.
Нас с тобой ожидает особенный суд;
Он сумеет нас сразу в толпе различить,
И мы вместе придем, нас нельзя разлучить!

    Нет у Лосева фетовской эмоциональности – его манера в стихах «Памяти Михаила Красильникова» совсем другая – спокойно-умиротворенная, все чувства спрятаны поэтом за легкой иронией, да и стихи обращены к другу, а не к любимой женщине. И всё же мысль о посмертной встрече в обоих стихах – совпадает.
    Нет, недаром Фет назван Лосевым в числе любимых поэтов!
    Лев Лосев обладал огромным поэтическим диапазоном, его литературные пристрастия также вмещают целый спектр имен – от Бродского до Солженицына. 
    Мое эссе – лишь легкий абрис темы,  прикосновение  к  небольшой части этого обширного и многоцветного спектра.

                                                  Ирина ЧАЙКОВСКАЯ, Бостон
 
 

-

МЕЖДУ СОЛЖЕНИЦЫНЫМ И БРОДСКИМ

Размышления о Льве Лосеве в контексте его читательских предпочтений

Я не слезлив, но, застигнутый врасплох 
случайными строчками, 
могу ощутить жар в заглазье.
Лев Лосев
    В журнале «Звезда» (№ 1, 2012) Игорь Ефимов писал о нескольких «лицах» Льва Лосева. На первое место он поставил «озорник». И в самом деле, кто, кроме «озорника» и парадоксалиста, мог бы всерьез поместить рядом две такие разные – до противоположности – фигуры, Солженицына и Бродского?  Один писатель, другой поэт. Один не в меру серьезный, правильный, дидактичный. Другой ироничный, порой совмещающий высокую медитацию и низкую вульгарную образность. Один – борец, диссидент, проповедник. Другой чуждый политики и проповедничества поэт. Один еврей, правда, достаточно далекий от ортодоксального еврейства. Другой человек подчеркнуто русский, «почвенник», часто обвиняемый в антисемитизме (Лосев защищал Солженицына от подобных обвинений). Как могло получиться, что Солженицын и Бродский стали у Лосева «соседями»?
    Нет у меня сомнений, что соседями стали они в сознании Льва Лосева, – в ходе его литературоведческих штудий. Оба его интересовали, были героями его статей и книг, а Бродский – еще и близким другом. В жизни два эти лосевских «героя» так и не встретились, хотя оказались в Америке и жили там примерно в одно время (70-90 годы). Солженицын написал о стихах Иосифа Бродского разгромную статью. Бродский относился к Александру Исаевичу более терпимо, высоко ставил «Архипелаг Гулаг», интересовался словарем словесного расширения... 
    Позволю себе высказать предположение. Лев Лосев, который и по-человечески, и своей поэтикой был, бесспорно, ближе к Бродскому, чем к Солженицыну, тянулся ко второму, с его «невыдуманной правдой», взятыми из жизни «простыми» героями, достоверностью и фактографией, а главное – с его четкими моральными критериями, – тянулся как к другому полюсу. Солженицын был для Лосева представителем какого-то иного типа писательства, причем писательства настоящего, хотя и очень далекого от собственных лосевских писаний. О том, что Лосева, провозглашавшего «игровое начало» стихотворчества и избегавшего моральных оценок, проблемы морали волновали, говорит стихотворение «Записки театрала».
    Рассказывается случай из театрального закулисья: актер Амвросий Бучма, потрясая публику своей «трагической» спиной, повернутой к залу, одновременно потешает друзей и знакомых, собравшихся за кулисами, смешными и непристойными гримасами:

В то время как трагически черна
гипнотизировала зал спина
и в зале трепетала тишина,
он для своих коронный номер выдал:
закатывал глаза, пыхтел, вздыхал,
и даже ухом, кажется, махал,
и быстро в губы языком пихал –
я ничего похабнее не видел.
    Лосев пишет о себе, свидетеле этой сцены: «Я разлюбил театр...». О чем, собственно, стихотворение? Об игре, о театре, об изначально присущей актерству «амбивалентности. Вспомним, что нечто подобное описано у Дидро в «Парадоксе об актере», где супружеская пара, играя на сцене, изображает необыкновенную любовь, а в промежутках между репликами ругается между собой. И хотя в этом стихотворении Лосев заявляет: «Я не Крылов, мне не нужна мораль», мораль ему нужна. Иначе почему ремесло актера называет он «ужасным» и с таким явным отвращением рисует этот потрясший его в юности эпизод? 
    Что до Бродского, то был он для Льва Владимировича, если не близнецом, то истинно братом. Многое, замеченное им в творчестве Бродского, находим у него самого. Приведу один пример. В статье «Чеховский лиризм у Бродского» исследователь сопоставляет образный мир стихотворения «Новые стансы к Августе» и финальную сцену из чеховской «Дамы с собачкой». 

Я обнял эти плечи и взглянул
на то, что оказалось за спиною,
и увидал, что выдвинутый стул
сливался с освещенною стеною...

     «Смутившая нас поэтическая картина, – пишет Лосев о стихах Бродского, – рассеянность любовника при желанном, возможно, тайном свидании, казалась нам смутно знакомой с самого начала. Конечно же, это не что иное, как парафраза финального эпизода из «Дамы с собачкой»: «Он подошел к ней и взял ее за плечи, чтобы приласкать, пошутить, и в это время увидел себя в зеркале...».
    Сам Лев Лосев использует сходный прием в своем известном автобиографическом стихотворении «Один день Льва Владимировича». В самом конце этого драматически безысходного текста (то есть в конце описанного дня) читаем:

Еще проверь цепочку на двери.
Приветом обменяйся с Пенелопой.
Вздохни. В глубины логова прошлепай.
И свет включи. И вздрогни. И замри
... А это что еще такое?

А это – зеркало, такое стеклецо,
чтоб увидать со щеткой за щекою
судьбы перемещенное лицо.

    Завершает стихотворение типично лосевский каламбур: при чистке зубов перед сном герой видит в зеркале, не свое лицо, а «судьбы перемещенное лицо». В этой фразе важны обе составляющие – и слово «судьба», и словосочетание «перемещенное лицо», напоминающее о «беженстве», обе эти части в общем контексте складываются в метафору неузнаваемого «лица» героя, увиденного им в зеркале. Пассаж с зеркалом не имеет здесь лирического контекста, как это было у Чехова и Бродского. Однако «ход времени», о котором Лосев пишет в статье о чеховском лиризме у Бродского, в этих стихах выражен определенно и трагично. Мало того, к этой теме у Лосева добавляется еще одна - «перемещение в пространстве». Получается, что герой, глядящий в зеркало, не узнает себя ни в «новом времени», ни в «новом пространстве». Концовка катастрофическая.
    Между Бродским и Солженицыным расположился целый ряд поэтов и писателей, ныне живущих и уже усопших, сыгравших свою роль в творческой судьбе Льва Лосева. 
    Лосев – филолог, некоторые даже называют круг питерских поэтов, в который он входил, будучи тогда еще Лешей Лифшицем, «филологической школой». Наверное, потому так много у него стихов о литературе и литераторах. Его герои – Толстой и Пушкин, Пастернак и Маяковский, Тютчев и Лермонтов, Ахматова и Рейн...
    Как кажется, первым и главным в этом списке для Лосева был его отец, поэт Владимир Лифшиц. Отец жил вместе с маленьким Левой и его матерью, Асей Генкиной, недолго.
    Но главка лосевских мемуаров («Меандр»), посвященная нескольким годам детства, проведенных с отцом в доме на канале Грибоедова, воспринимается как рассказ о рае, в то время как о последующих годах говорится в главке с лапидарным названием «Ад». Отец, офицер-фронтовик, а до того и потом известный детский писатель, юморист, создатель популярнейшей маски Евгения Сазонова в «Литературной газете», был предметом детской влюбленности сына. И первым учителем в стихотворстве. Во всяком случае, влияние отца ощущается и в том, что в Питере Лев работал редактором детского журнала «Костер», и в том, что «игра», «перевертыш», «каламбур» стали постоянными знаками его поэзии. 
    Когда в 2008 году, беря интервью у Льва Владимировича для «Нового журнала», я сказала, что его отец писал прелестные стихи для детей, он добавил: «У него было немало и хорошей взрослой лирики». 
    В посмертной лосевской книге есть любопытнейшая статья об отце, она называется «Упорная жизнь Джемса Клиффорда: возвращение одной мистификации». Оказывается, Владимир Лифшиц в несвободные советские годы сумел-таки глотнуть свежего поэтического воздуха с помощью... мистификации. Он придумал некоего Джемса Клиффорда, англичанина, погибшего на войне в 1944 году, и от его имени написал 20 поразительных стихотворений, которые были напечатаны в московском журнале «Наш современник» в 1964-м. Стихи эти – исключительны по легкости исполнения и глубине потаенного смысла, недаром сын Владимира Лифшица так впоследствии интересовался проблемой эзопова языка в подцензурной советской печати, этой теме посвящена и его, написанная в Америке, диссертация. 

...Нас оставалось пятеро 
В промозглом блиндаже.
Командование спятило
И драпало уже. 
Мы из консервной банки
По кругу пили виски,
Уничтожали бланки,
Приказы. Карты, списки,
И, отдаленный слыша бой,
Я – жалкий раб господен –
Впервые был самим собой,
Впервые был свободен!
(Отступление в Арденнах)
    Не от этих ли отцовских строк прямая дорога к заповедной идее сына, мечтавшего об «одиночестве и свободе»?
    Отец дал мальчику и первые уроки нравственности: «победители должны быть великодушны» – это о еде, которую он передавал через маленького Лешу пленным немцам; «потому что мы гордые»–  случай, когда Лешу с отцом не пустили в главный зал Писательской столовой, предложив пройти в другой. Отец туда не пошел и объяснил сыну почему, причем сентенция приобрела «заповедную силу». В воспоминаниях, с вызывающей иронией по отношению к себе, Лосев напишет: «Если я не окончательный негодяй, то это потому, что папа таких случаев не упустил». 
    В ранней юности, когда Леше было 20, он с друзьями зимой, в жуткий мороз, поехал в Москву, чтобы увидеть Пастернака. О встрече не договаривались, и она бы не состоялась, если бы Борис Леонидович не выскочил за ними, прогнанными, в одной рубашке, и не вернул в дом, замерзших, еле живых от холода и смущения. Студент Лифшиц попытался тогда же зафиксировать в дневнике то, что 30 января 1956 года говорил им, питерским студиозусам, московско-переделкинский гений; получилось обрывочно, скудно. Гораздо лучше вышло в стихах, написанных много лет спустя: 

...голос гудел и грозил распаять
клапаны смысла и связи расплавить;
что там моя полудетская память!
где там запомнить! как там понять! 

Все, что я помню, – день ледяной,
голос, звучащий на грани рыданий,
рой оправданий, преданий, страданий,
день, меня смявший и сделавший мной.
 (У Пастернака)
    Кто-нибудь удивится: как же так? День у Пастернака сделал Лосева самим собой, но ведь до его собственных стихов оставалось ни больше ни меньше – почти двадцать лет! В предисловии к последней книге Лосев говорит: «Мне было уже под сорок, когда я начал писать стихи и писать о литературе». И сам объясняет почему: «И то, и другое было связано с крутой переменой судьбы: отъездом из России, началом новой жизни в Америке».
    Мне представляется, что можно слегка дополнить это признание.
    Льву Лосеву – как это ни парадоксально – начать литературную карьеру мешало его высокоталантливое творческое окружение. Отец, писавший прекрасные стихи, друзья-филфаковцы из общего «круга Красильникова», лосевских стихов не одобрявшие. О Михаиле Красильникове, поэте-футуристе, сильно повлиявшем на Льва Лосева, я еще здесь напишу.
    Любопытно, что в лосевской статье о Довлатове приводится самопризнание Сергея Донатовича, которое мог бы за ним повторить сам Лосев: «Оглядываясь на свое безрадостное вроде бы
прошлое, я понимаю, что мне ужасно повезло: мой литературный, так сказать, дебют был волею обстоятельств отсрочен лет на пятнадцать, а значит, в печать не попали те мои ранние, и не только ранние, сочинения, которых мне сейчас пришлось бы стыдиться». 
    О Пастернаке в связи с Лосевым необходимо добавить вот что. Юношу Лосева глубоко задел роман «доктор Живаго», ставший для него важной книгой еще и потому, что Пастернак творил гениальное из простого, из случаев и совпадений обычной жизни. Лосев, читатель Пастернака, хорошо запомнил фразу доктора Живаго о «бедствии среднего вкуса». Не плохого, а именно «среднего», усредненного. Чего-чего а уж «среднего» вкуса у Льва Владимировича не было. Он часто удивлял своим выбором. 
    Здесь мне хочется, оставаясь в рамках темы, чуть-чуть отступить в сторону. В уже упомянутом интервью Лосев сказал о своих литературных предпочтениях: «Из русских поэтов девятнадцатого века мне всех интересней Фет». 
    Фет? Почему Фет? Не мною замечено, что у поэта Льва Лосева начисто отсутствует любовная лирика. А Фет – поэт любви, у него просто нет другой темы... И перекличек с Фетом у Лосева нет, и нет к нему отсылок, за исключением небольшого стихотвореньица «Из Фета», написанного в 1997 году.
    Другое дело, Баратынский. Мне-то казалось, что именно Баратынского он назовет как своего любимого поэта. Ведь и Баратынский с детства бредил морем, водой, и Лосев в своем мемуаре «Меандр» целую главу посвящает «воде», своей завороженности водной стихией, или, точнее сказать, – завороженности самим переходом тверди в стихию воды. 
    В «Меандре» есть пронзительный рассказ. Дело происходит в Венеции – городе, где рассказчику всегда было хорошо. Они с другом идут вдоль канала и видят сидящую на перилах горбатого мостика серую кошку, глядящую в воду. «Неожиданно она выгнула спину, повторяя изгиб моста, на котором сидела, а затем сиганула вниз, уже в воздухе вытянувшись в линию...». Читая этот кусок, невольно подумала: зачем кошке это купание? Что ей в нем? Ведь явно не из практической цели. Рассказчик же вопросами не задается, просто фиксирует свое состояние: «В момент полета кошки у меня в горле образовался ком...». Лосев, когда что-то его сильно задевает, бывает сентиментален...
    Но я о Фете и Баратынском. Из них двоих Лев Лосев выбирает Фета. А в исповедальном стихотворении «Один день Льва Владимировича» поминает Баратынского, плывшего из Марселя в Ливорно на пароходе-пироскафе и сочинявшего на его борту свое гениальное и, как оказалось, последнее стихотворение. Вот этот отрывок у Лосева:
... У моря над тарелкой макарон
дней скоротать остаток по-латински,
слезою увлажняя окоем, как Бродский,
как, скорее, Баратынский.
Когда последний покидал Марсель,
как пар пыхтел и как пилась марсала,
как провожала пылкая мамзель,
как мысль плясала, как перо писало,
как в стих вливался моря мерный шум,
как в нем синела дальняя дорога,
как не входило в восхищенный ум,
как оставалось жить уже немного.

    Переписывая этот отрывок, вдруг подумала, что прием анафоры, используемый здесь Лосевым, – одинаковое начало стихотворных строк – очень любил Фет. У него часты такие перечисления с эмоциональным нарастанием:
Это утро, радость эта,
Эта мощь и дня и света,
Этот синий свод,
Этот крик и вереницы,
Эти стаи, эти птицы,
Этот говор вод...
    Но возвращаюсь к тем писательским именам, которым Лосев посвятил свои статьи и стихотворения. Их список хочу завершить Михаилом Красильниковым. Скорее всего, имя это ничего не скажет читателю. Друг Лосева, бывший «магнитным полюсом» для однокурсников-поэтов, немногословный, сильно пьющий дебошир, по политической статье отсидевший четыре года в Гулаге, Миша обладал каким-то особым шармом, был для друзей непререкаемым авторитетом. Сам Лосев считает, что их студенческий поэтический кружок лучше называть не «филологической школой», а просто «кругом Михаила Красильникова». Такое признание дорогого стоит. Красильников причислял себя к «неофутуристам», будетлянам, относился к поэзии как к игре. Любопытно, что и Лосева, по словам Гениса, Синявский назвал «последним футуристом», а игра – основа всех лосевских стихов. Последние годы Красильников провел в Риге. Был он на четыре года старше Лосева и умер в 1996-м, в один год с Бродским. 
    В статье о Красильникове Лосев рассказывает такой услышанный им эпизод. Михаил, прибыв в Москву, загулял, оказался в компании какого-то фарцовщика-режиссера, подхватившего по дороге голод-ную девочку-пэтэушницу. Миша был сильно пьян, опустил красные веки, и его таскали, как куль с мукой. Но когда режиссер-фарцовщик, потирая ладони в предвкушении утех, в энный раз повторил: «Не-ет, весь я не умру», «Миша медленно поднял веки и сказал своим гулким голосом непререкаемо: «Весь – умрешь». Этим эпизодом заканчивается лосевская статья. По всему видно, что отношение у него к Красильникову особое, как к человеку в каком-то смысле святому, у которого есть право не только на моральное осуждение, но и на высший суд.
    Стихотворение «Памяти Михаила Красильникова» – одно из лучших у Лосева. Привожу его целиком.

Песок балтийских дюн, отмытый добела,
еще хранит твой след, немного косолапый.
Усталая душа! спасибо, что была,
подай оттуда знак – блесни, дождем покапай.
Ну, как там, в будущем, дружище футурист,
в конце женитьб, и служб, и пересыльных тюрем?
Давай там встретимся. Ты только повторись.
Я тоже повторюсь. Мы выпьем, мы покурим.
Ведь твой прохладный рай на Латвию похож,
но только выше – за закатными лучами.
Там, руки за спину, ты в облаке бредешь,
привратник вслед бредет и брякает ключами. 
(18 сентября 1997)

    Поразительно, как просто, как безыскусно пишет поэт эпитафию своему не слишком удачливому и плохо устроенному при жизни другу. Зато его «усталая душа» оказалась в раю. И здесь Лосев, эрудит по филологической части, следует за древнерусским апокрифом «Повесть о бражнике, како вниде в рай». Бедного бражника, пришедшего к райским вратам, пытаются прогнать и «ключарь» Петр, и апостол Павел, и царь Соломон, дескать «бражником зде не входимо!». Но умный и начитанный бражник не дает святым спуску до тех пор, пока от самого Иоанна Богослова не слышит: «Ты еси наш человек, бражник! Вниде к нам в рай». И отверзе ему врата».
    Лосев не был бы Лосевым, если бы не поставил рядом «Ну, как там, в будущем?» и «дружище футурист», где слово «футурист» происходит от латинского futurum – будущее. Футурист попадает в «будущее», и это будущее – рай, но рай прохладный, и даже похожий на его родную Латвию, куда россияне всегда ездили летом спасаться от жары. Лосев просит друга о встрече – получается, о встрече в раю, после смерти. И правда, где и встретиться друзьям поэтам, как не в раю? Но мало ли что произойдет с ними обоими в том – другом – мире? Оттого и просьба: «ты только повторись», и обещание: «я тоже повторюсь». И уже тогда, в своем «дорайском качестве», друзья по-земному и выпьют, и покурят. Друг в своем прохладном раю ходит, как когда-то в мордовских лагерях, – «руки за спину» – хотя и в облаке, а за ним, точно так, как когда-то конвойный, бредет привратник, тот самый ключарь Петр, только не названный по имени, и брякает «ключами» – на этот раз не от тюремной камеры, а от врат рая.
    Каким разным бывает Лосев, как не похожа эта тихая просветленная интонация, на ту – взрывную, – из стихотворения «Нет», ставшего лосевским «паспортом»:

Вы русский? Нет, я вирус СПИДа, 
как чашка жизнь моя разбита,
я пьянь на выходных ролях.
я просто вырос в тех краях...

    Мне, например, даже не приходило в голову, что это жуткое «самоназвание» – «вирус СПИДа» выросло из созвучия: ВЫ/РУСский – вирус. (Об этом говорил мне Лосев в указанном интервью в НЖ.)  Получается, что поэт здесь идет вовсе не за смыслом, а за созвучием. Играет, а получается жутковато.
    Другое дело, стихи «Памяти Михаила Красильникова». Перечитала их сейчас, и – знаете, о чем подумала? Этот мотив встречи после смерти – он фетовский. 
    Есть у Фета редкой силы стихотворение Alter Ego, посвященное умершей возлюбленной Марии Лазич. Последняя строфа там такая:

У любви есть слова, те слова не умрут.
Нас с тобой ожидает особенный суд;
Он сумеет нас сразу в толпе различить,
И мы вместе придем, нас нельзя разлучить!

    Нет у Лосева фетовской эмоциональности – его манера в стихах «Памяти Михаила Красильникова» совсем другая – спокойно-умиротворенная, все чувства спрятаны поэтом за легкой иронией, да и стихи обращены к другу, а не к любимой женщине. И всё же мысль о посмертной встрече в обоих стихах – совпадает.
    Нет, недаром Фет назван Лосевым в числе любимых поэтов!
    Лев Лосев обладал огромным поэтическим диапазоном, его литературные пристрастия также вмещают целый спектр имен – от Бродского до Солженицына. 
    Мое эссе – лишь легкий абрис темы,  прикосновение  к  небольшой части этого обширного и многоцветного спектра.

                                                  Ирина ЧАЙКОВСКАЯ, Бостон
 
 

-

МЕЖДУ СОЛЖЕНИЦЫНЫМ И БРОДСКИМ

Размышления о Льве Лосеве в контексте его читательских предпочтений

Я не слезлив, но, застигнутый врасплох 
случайными строчками, 
могу ощутить жар в заглазье.
Лев Лосев
    В журнале «Звезда» (№ 1, 2012) Игорь Ефимов писал о нескольких «лицах» Льва Лосева. На первое место он поставил «озорник». И в самом деле, кто, кроме «озорника» и парадоксалиста, мог бы всерьез поместить рядом две такие разные – до противоположности – фигуры, Солженицына и Бродского?  Один писатель, другой поэт. Один не в меру серьезный, правильный, дидактичный. Другой ироничный, порой совмещающий высокую медитацию и низкую вульгарную образность. Один – борец, диссидент, проповедник. Другой чуждый политики и проповедничества поэт. Один еврей, правда, достаточно далекий от ортодоксального еврейства. Другой человек подчеркнуто русский, «почвенник», часто обвиняемый в антисемитизме (Лосев защищал Солженицына от подобных обвинений). Как могло получиться, что Солженицын и Бродский стали у Лосева «соседями»?
    Нет у меня сомнений, что соседями стали они в сознании Льва Лосева, – в ходе его литературоведческих штудий. Оба его интересовали, были героями его статей и книг, а Бродский – еще и близким другом. В жизни два эти лосевских «героя» так и не встретились, хотя оказались в Америке и жили там примерно в одно время (70-90 годы). Солженицын написал о стихах Иосифа Бродского разгромную статью. Бродский относился к Александру Исаевичу более терпимо, высоко ставил «Архипелаг Гулаг», интересовался словарем словесного расширения... 
    Позволю себе высказать предположение. Лев Лосев, который и по-человечески, и своей поэтикой был, бесспорно, ближе к Бродскому, чем к Солженицыну, тянулся ко второму, с его «невыдуманной правдой», взятыми из жизни «простыми» героями, достоверностью и фактографией, а главное – с его четкими моральными критериями, – тянулся как к другому полюсу. Солженицын был для Лосева представителем какого-то иного типа писательства, причем писательства настоящего, хотя и очень далекого от собственных лосевских писаний. О том, что Лосева, провозглашавшего «игровое начало» стихотворчества и избегавшего моральных оценок, проблемы морали волновали, говорит стихотворение «Записки театрала».
    Рассказывается случай из театрального закулисья: актер Амвросий Бучма, потрясая публику своей «трагической» спиной, повернутой к залу, одновременно потешает друзей и знакомых, собравшихся за кулисами, смешными и непристойными гримасами:

В то время как трагически черна
гипнотизировала зал спина
и в зале трепетала тишина,
он для своих коронный номер выдал:
закатывал глаза, пыхтел, вздыхал,
и даже ухом, кажется, махал,
и быстро в губы языком пихал –
я ничего похабнее не видел.
    Лосев пишет о себе, свидетеле этой сцены: «Я разлюбил театр...». О чем, собственно, стихотворение? Об игре, о театре, об изначально присущей актерству «амбивалентности. Вспомним, что нечто подобное описано у Дидро в «Парадоксе об актере», где супружеская пара, играя на сцене, изображает необыкновенную любовь, а в промежутках между репликами ругается между собой. И хотя в этом стихотворении Лосев заявляет: «Я не Крылов, мне не нужна мораль», мораль ему нужна. Иначе почему ремесло актера называет он «ужасным» и с таким явным отвращением рисует этот потрясший его в юности эпизод? 
    Что до Бродского, то был он для Льва Владимировича, если не близнецом, то истинно братом. Многое, замеченное им в творчестве Бродского, находим у него самого. Приведу один пример. В статье «Чеховский лиризм у Бродского» исследователь сопоставляет образный мир стихотворения «Новые стансы к Августе» и финальную сцену из чеховской «Дамы с собачкой». 

Я обнял эти плечи и взглянул
на то, что оказалось за спиною,
и увидал, что выдвинутый стул
сливался с освещенною стеною...

     «Смутившая нас поэтическая картина, – пишет Лосев о стихах Бродского, – рассеянность любовника при желанном, возможно, тайном свидании, казалась нам смутно знакомой с самого начала. Конечно же, это не что иное, как парафраза финального эпизода из «Дамы с собачкой»: «Он подошел к ней и взял ее за плечи, чтобы приласкать, пошутить, и в это время увидел себя в зеркале...».
    Сам Лев Лосев использует сходный прием в своем известном автобиографическом стихотворении «Один день Льва Владимировича». В самом конце этого драматически безысходного текста (то есть в конце описанного дня) читаем:

Еще проверь цепочку на двери.
Приветом обменяйся с Пенелопой.
Вздохни. В глубины логова прошлепай.
И свет включи. И вздрогни. И замри
... А это что еще такое?

А это – зеркало, такое стеклецо,
чтоб увидать со щеткой за щекою
судьбы перемещенное лицо.

    Завершает стихотворение типично лосевский каламбур: при чистке зубов перед сном герой видит в зеркале, не свое лицо, а «судьбы перемещенное лицо». В этой фразе важны обе составляющие – и слово «судьба», и словосочетание «перемещенное лицо», напоминающее о «беженстве», обе эти части в общем контексте складываются в метафору неузнаваемого «лица» героя, увиденного им в зеркале. Пассаж с зеркалом не имеет здесь лирического контекста, как это было у Чехова и Бродского. Однако «ход времени», о котором Лосев пишет в статье о чеховском лиризме у Бродского, в этих стихах выражен определенно и трагично. Мало того, к этой теме у Лосева добавляется еще одна - «перемещение в пространстве». Получается, что герой, глядящий в зеркало, не узнает себя ни в «новом времени», ни в «новом пространстве». Концовка катастрофическая.
    Между Бродским и Солженицыным расположился целый ряд поэтов и писателей, ныне живущих и уже усопших, сыгравших свою роль в творческой судьбе Льва Лосева. 
    Лосев – филолог, некоторые даже называют круг питерских поэтов, в который он входил, будучи тогда еще Лешей Лифшицем, «филологической школой». Наверное, потому так много у него стихов о литературе и литераторах. Его герои – Толстой и Пушкин, Пастернак и Маяковский, Тютчев и Лермонтов, Ахматова и Рейн...
    Как кажется, первым и главным в этом списке для Лосева был его отец, поэт Владимир Лифшиц. Отец жил вместе с маленьким Левой и его матерью, Асей Генкиной, недолго.
    Но главка лосевских мемуаров («Меандр»), посвященная нескольким годам детства, проведенных с отцом в доме на канале Грибоедова, воспринимается как рассказ о рае, в то время как о последующих годах говорится в главке с лапидарным названием «Ад». Отец, офицер-фронтовик, а до того и потом известный детский писатель, юморист, создатель популярнейшей маски Евгения Сазонова в «Литературной газете», был предметом детской влюбленности сына. И первым учителем в стихотворстве. Во всяком случае, влияние отца ощущается и в том, что в Питере Лев работал редактором детского журнала «Костер», и в том, что «игра», «перевертыш», «каламбур» стали постоянными знаками его поэзии. 
    Когда в 2008 году, беря интервью у Льва Владимировича для «Нового журнала», я сказала, что его отец писал прелестные стихи для детей, он добавил: «У него было немало и хорошей взрослой лирики». 
    В посмертной лосевской книге есть любопытнейшая статья об отце, она называется «Упорная жизнь Джемса Клиффорда: возвращение одной мистификации». Оказывается, Владимир Лифшиц в несвободные советские годы сумел-таки глотнуть свежего поэтического воздуха с помощью... мистификации. Он придумал некоего Джемса Клиффорда, англичанина, погибшего на войне в 1944 году, и от его имени написал 20 поразительных стихотворений, которые были напечатаны в московском журнале «Наш современник» в 1964-м. Стихи эти – исключительны по легкости исполнения и глубине потаенного смысла, недаром сын Владимира Лифшица так впоследствии интересовался проблемой эзопова языка в подцензурной советской печати, этой теме посвящена и его, написанная в Америке, диссертация. 

...Нас оставалось пятеро 
В промозглом блиндаже.
Командование спятило
И драпало уже. 
Мы из консервной банки
По кругу пили виски,
Уничтожали бланки,
Приказы. Карты, списки,
И, отдаленный слыша бой,
Я – жалкий раб господен –
Впервые был самим собой,
Впервые был свободен!
(Отступление в Арденнах)
    Не от этих ли отцовских строк прямая дорога к заповедной идее сына, мечтавшего об «одиночестве и свободе»?
    Отец дал мальчику и первые уроки нравственности: «победители должны быть великодушны» – это о еде, которую он передавал через маленького Лешу пленным немцам; «потому что мы гордые»–  случай, когда Лешу с отцом не пустили в главный зал Писательской столовой, предложив пройти в другой. Отец туда не пошел и объяснил сыну почему, причем сентенция приобрела «заповедную силу». В воспоминаниях, с вызывающей иронией по отношению к себе, Лосев напишет: «Если я не окончательный негодяй, то это потому, что папа таких случаев не упустил». 
    В ранней юности, когда Леше было 20, он с друзьями зимой, в жуткий мороз, поехал в Москву, чтобы увидеть Пастернака. О встрече не договаривались, и она бы не состоялась, если бы Борис Леонидович не выскочил за ними, прогнанными, в одной рубашке, и не вернул в дом, замерзших, еле живых от холода и смущения. Студент Лифшиц попытался тогда же зафиксировать в дневнике то, что 30 января 1956 года говорил им, питерским студиозусам, московско-переделкинский гений; получилось обрывочно, скудно. Гораздо лучше вышло в стихах, написанных много лет спустя: 

...голос гудел и грозил распаять
клапаны смысла и связи расплавить;
что там моя полудетская память!
где там запомнить! как там понять! 

Все, что я помню, – день ледяной,
голос, звучащий на грани рыданий,
рой оправданий, преданий, страданий,
день, меня смявший и сделавший мной.
 (У Пастернака)
    Кто-нибудь удивится: как же так? День у Пастернака сделал Лосева самим собой, но ведь до его собственных стихов оставалось ни больше ни меньше – почти двадцать лет! В предисловии к последней книге Лосев говорит: «Мне было уже под сорок, когда я начал писать стихи и писать о литературе». И сам объясняет почему: «И то, и другое было связано с крутой переменой судьбы: отъездом из России, началом новой жизни в Америке».
    Мне представляется, что можно слегка дополнить это признание.
    Льву Лосеву – как это ни парадоксально – начать литературную карьеру мешало его высокоталантливое творческое окружение. Отец, писавший прекрасные стихи, друзья-филфаковцы из общего «круга Красильникова», лосевских стихов не одобрявшие. О Михаиле Красильникове, поэте-футуристе, сильно повлиявшем на Льва Лосева, я еще здесь напишу.
    Любопытно, что в лосевской статье о Довлатове приводится самопризнание Сергея Донатовича, которое мог бы за ним повторить сам Лосев: «Оглядываясь на свое безрадостное вроде бы
прошлое, я понимаю, что мне ужасно повезло: мой литературный, так сказать, дебют был волею обстоятельств отсрочен лет на пятнадцать, а значит, в печать не попали те мои ранние, и не только ранние, сочинения, которых мне сейчас пришлось бы стыдиться». 
    О Пастернаке в связи с Лосевым необходимо добавить вот что. Юношу Лосева глубоко задел роман «доктор Живаго», ставший для него важной книгой еще и потому, что Пастернак творил гениальное из простого, из случаев и совпадений обычной жизни. Лосев, читатель Пастернака, хорошо запомнил фразу доктора Живаго о «бедствии среднего вкуса». Не плохого, а именно «среднего», усредненного. Чего-чего а уж «среднего» вкуса у Льва Владимировича не было. Он часто удивлял своим выбором. 
    Здесь мне хочется, оставаясь в рамках темы, чуть-чуть отступить в сторону. В уже упомянутом интервью Лосев сказал о своих литературных предпочтениях: «Из русских поэтов девятнадцатого века мне всех интересней Фет». 
    Фет? Почему Фет? Не мною замечено, что у поэта Льва Лосева начисто отсутствует любовная лирика. А Фет – поэт любви, у него просто нет другой темы... И перекличек с Фетом у Лосева нет, и нет к нему отсылок, за исключением небольшого стихотвореньица «Из Фета», написанного в 1997 году.
    Другое дело, Баратынский. Мне-то казалось, что именно Баратынского он назовет как своего любимого поэта. Ведь и Баратынский с детства бредил морем, водой, и Лосев в своем мемуаре «Меандр» целую главу посвящает «воде», своей завороженности водной стихией, или, точнее сказать, – завороженности самим переходом тверди в стихию воды. 
    В «Меандре» есть пронзительный рассказ. Дело происходит в Венеции – городе, где рассказчику всегда было хорошо. Они с другом идут вдоль канала и видят сидящую на перилах горбатого мостика серую кошку, глядящую в воду. «Неожиданно она выгнула спину, повторяя изгиб моста, на котором сидела, а затем сиганула вниз, уже в воздухе вытянувшись в линию...». Читая этот кусок, невольно подумала: зачем кошке это купание? Что ей в нем? Ведь явно не из практической цели. Рассказчик же вопросами не задается, просто фиксирует свое состояние: «В момент полета кошки у меня в горле образовался ком...». Лосев, когда что-то его сильно задевает, бывает сентиментален...
    Но я о Фете и Баратынском. Из них двоих Лев Лосев выбирает Фета. А в исповедальном стихотворении «Один день Льва Владимировича» поминает Баратынского, плывшего из Марселя в Ливорно на пароходе-пироскафе и сочинявшего на его борту свое гениальное и, как оказалось, последнее стихотворение. Вот этот отрывок у Лосева:
... У моря над тарелкой макарон
дней скоротать остаток по-латински,
слезою увлажняя окоем, как Бродский,
как, скорее, Баратынский.
Когда последний покидал Марсель,
как пар пыхтел и как пилась марсала,
как провожала пылкая мамзель,
как мысль плясала, как перо писало,
как в стих вливался моря мерный шум,
как в нем синела дальняя дорога,
как не входило в восхищенный ум,
как оставалось жить уже немного.

    Переписывая этот отрывок, вдруг подумала, что прием анафоры, используемый здесь Лосевым, – одинаковое начало стихотворных строк – очень любил Фет. У него часты такие перечисления с эмоциональным нарастанием:
Это утро, радость эта,
Эта мощь и дня и света,
Этот синий свод,
Этот крик и вереницы,
Эти стаи, эти птицы,
Этот говор вод...
    Но возвращаюсь к тем писательским именам, которым Лосев посвятил свои статьи и стихотворения. Их список хочу завершить Михаилом Красильниковым. Скорее всего, имя это ничего не скажет читателю. Друг Лосева, бывший «магнитным полюсом» для однокурсников-поэтов, немногословный, сильно пьющий дебошир, по политической статье отсидевший четыре года в Гулаге, Миша обладал каким-то особым шармом, был для друзей непререкаемым авторитетом. Сам Лосев считает, что их студенческий поэтический кружок лучше называть не «филологической школой», а просто «кругом Михаила Красильникова». Такое признание дорогого стоит. Красильников причислял себя к «неофутуристам», будетлянам, относился к поэзии как к игре. Любопытно, что и Лосева, по словам Гениса, Синявский назвал «последним футуристом», а игра – основа всех лосевских стихов. Последние годы Красильников провел в Риге. Был он на четыре года старше Лосева и умер в 1996-м, в один год с Бродским. 
    В статье о Красильникове Лосев рассказывает такой услышанный им эпизод. Михаил, прибыв в Москву, загулял, оказался в компании какого-то фарцовщика-режиссера, подхватившего по дороге голод-ную девочку-пэтэушницу. Миша был сильно пьян, опустил красные веки, и его таскали, как куль с мукой. Но когда режиссер-фарцовщик, потирая ладони в предвкушении утех, в энный раз повторил: «Не-ет, весь я не умру», «Миша медленно поднял веки и сказал своим гулким голосом непререкаемо: «Весь – умрешь». Этим эпизодом заканчивается лосевская статья. По всему видно, что отношение у него к Красильникову особое, как к человеку в каком-то смысле святому, у которого есть право не только на моральное осуждение, но и на высший суд.
    Стихотворение «Памяти Михаила Красильникова» – одно из лучших у Лосева. Привожу его целиком.

Песок балтийских дюн, отмытый добела,
еще хранит твой след, немного косолапый.
Усталая душа! спасибо, что была,
подай оттуда знак – блесни, дождем покапай.
Ну, как там, в будущем, дружище футурист,
в конце женитьб, и служб, и пересыльных тюрем?
Давай там встретимся. Ты только повторись.
Я тоже повторюсь. Мы выпьем, мы покурим.
Ведь твой прохладный рай на Латвию похож,
но только выше – за закатными лучами.
Там, руки за спину, ты в облаке бредешь,
привратник вслед бредет и брякает ключами. 
(18 сентября 1997)

    Поразительно, как просто, как безыскусно пишет поэт эпитафию своему не слишком удачливому и плохо устроенному при жизни другу. Зато его «усталая душа» оказалась в раю. И здесь Лосев, эрудит по филологической части, следует за древнерусским апокрифом «Повесть о бражнике, како вниде в рай». Бедного бражника, пришедшего к райским вратам, пытаются прогнать и «ключарь» Петр, и апостол Павел, и царь Соломон, дескать «бражником зде не входимо!». Но умный и начитанный бражник не дает святым спуску до тех пор, пока от самого Иоанна Богослова не слышит: «Ты еси наш человек, бражник! Вниде к нам в рай». И отверзе ему врата».
    Лосев не был бы Лосевым, если бы не поставил рядом «Ну, как там, в будущем?» и «дружище футурист», где слово «футурист» происходит от латинского futurum – будущее. Футурист попадает в «будущее», и это будущее – рай, но рай прохладный, и даже похожий на его родную Латвию, куда россияне всегда ездили летом спасаться от жары. Лосев просит друга о встрече – получается, о встрече в раю, после смерти. И правда, где и встретиться друзьям поэтам, как не в раю? Но мало ли что произойдет с ними обоими в том – другом – мире? Оттого и просьба: «ты только повторись», и обещание: «я тоже повторюсь». И уже тогда, в своем «дорайском качестве», друзья по-земному и выпьют, и покурят. Друг в своем прохладном раю ходит, как когда-то в мордовских лагерях, – «руки за спину» – хотя и в облаке, а за ним, точно так, как когда-то конвойный, бредет привратник, тот самый ключарь Петр, только не названный по имени, и брякает «ключами» – на этот раз не от тюремной камеры, а от врат рая.
    Каким разным бывает Лосев, как не похожа эта тихая просветленная интонация, на ту – взрывную, – из стихотворения «Нет», ставшего лосевским «паспортом»:

Вы русский? Нет, я вирус СПИДа, 
как чашка жизнь моя разбита,
я пьянь на выходных ролях.
я просто вырос в тех краях...

    Мне, например, даже не приходило в голову, что это жуткое «самоназвание» – «вирус СПИДа» выросло из созвучия: ВЫ/РУСский – вирус. (Об этом говорил мне Лосев в указанном интервью в НЖ.)  Получается, что поэт здесь идет вовсе не за смыслом, а за созвучием. Играет, а получается жутковато.
    Другое дело, стихи «Памяти Михаила Красильникова». Перечитала их сейчас, и – знаете, о чем подумала? Этот мотив встречи после смерти – он фетовский. 
    Есть у Фета редкой силы стихотворение Alter Ego, посвященное умершей возлюбленной Марии Лазич. Последняя строфа там такая:

У любви есть слова, те слова не умрут.
Нас с тобой ожидает особенный суд;
Он сумеет нас сразу в толпе различить,
И мы вместе придем, нас нельзя разлучить!

    Нет у Лосева фетовской эмоциональности – его манера в стихах «Памяти Михаила Красильникова» совсем другая – спокойно-умиротворенная, все чувства спрятаны поэтом за легкой иронией, да и стихи обращены к другу, а не к любимой женщине. И всё же мысль о посмертной встрече в обоих стихах – совпадает.
    Нет, недаром Фет назван Лосевым в числе любимых поэтов!
    Лев Лосев обладал огромным поэтическим диапазоном, его литературные пристрастия также вмещают целый спектр имен – от Бродского до Солженицына. 
    Мое эссе – лишь легкий абрис темы,  прикосновение  к  небольшой части этого обширного и многоцветного спектра.

                                                  Ирина ЧАЙКОВСКАЯ, Бостон
 
 

Библиография

ПОЭТ ЛАРИСА МИЛЛЕР


Л а р и с а М и л л е р. Четверг пока необитаем. М., Время, 2012.

    Прочитав эту книгу,    вдруг поняла,  что за поэт Лариса Миллер. Не то чтобы раньше не понимала, просто  сейчас  высветилась некая сердцевина. Попробую передать свои мысли читателям. 
    Все мы в определенном возрасте, чаще всего в детстве и юности, задаемся вопросом, зачем мы пришли в этот мир. Что нас сюда привело? Для чего жизнь и почему смерть? И так ли она, смерть, неотвратима в нашем, индивидуальном случае? Может, удастся избежать? А если смерть неотвратима, то что ей противопоставить? Философы и великие писатели, уровня Льва Толстого, задаются этими вопросами всю жизнь, но обычный человек, находящийся в зрелом возрасте, как правило, стремится от них убежать, интуитивно понимая всю горькую бесплодность таковых раздумий и найдя прибежище от мыслей о смерти в семье или работе, в воспитании детей или делании карьеры, в зарабатывании денег или собирании марок, в путешествиях, в любовных приключениях, в игре в бридж или на гитаре. 
    Но есть несчастные – одержимые этими вопросами, денно и нощно не дающими наслаждаться жизнью, спать, ласкать ребенка. Их преследуют эти ужасные зачем? и что дальше? Своеобразный невроз, свойственный именно человеку, полагаю, что животные им не страдают. Среди поэтов этим «недугом» был одержим Омар Хайям. Кто не помнит его страстные вопрошания, его четверостишия-рубаи в чеканном переводе О. Румера: 


Откуда мы пришли? Куда свой путь вершим?
В чем нашей жизни смысл? Он нам непостижим.
Как много чистых душ под колесом лазурным
Сгорают в пепел, прах, а где, скажите, дым?

Там, где Хайям, живший на рубеже ХI-ХII веков, говорит о гончаре, который лепит свои горшки из царских черепов и из пастушьих ног, поэт становится подозрительно похож на одного датского принца, свихнувшегося на загадках бытия, рожденного гением совсем другой страны и эпохи. Нет у меня сомнений, что Шекспир сам болел этими вопросами, иначе не прозвучали бы так трагически исповедально, на такой высокой ноте, ни сцена с могильщиком, ни знаменитый монолог «Быть или не быть?» Из русских стихотворцев, озабоченных «вечными вопросами», бьющихся над их разрешением, назову Тютчева и Баратынского, а также Арсения Тарковского, старшего друга Ларисы Миллер, считавшего, что писанию стихов  научить нельзя. Знаю, что Лариса Миллер не любит, когда ее называют «ученицей» Тарковского, об этом она говорила в интервью, которое я брала у нее несколько лет тому назад для американского журнала «Чайка» («Стих, побеждающий трагедию». Чайка. № 23, 2008.)
    К числу тех, для кого обдумывание «вечных» вопросов становится делом жизни, отношу поэта Ларису Миллер.
    Теперь такой простой вопрос: как и чем жить, если каждый твой шаг отравлен мыслью о неумолимом и могущем прийти каждую минуту? Для поэта Ларисы Миллер, как  кажется, стихи являются тем земным якорем, той волшебной палочкой, что не дает отчаяться и скатиться в бездну.
 
Заклинаю, стихи мои, вы не бросайте меня,
Вы ведь мой оберег, мой спасательный плотик, броня...

Или такое: 

Чуть не забыла, что умру.
Когда я всё же спохватилась,
Сейчас же за перо схватилась,
Нетленку гнать веля перу.
Ведь без нетленки мне – труба.
Я гнать обязана нетленку,
Пока меня через коленку
Ломает шалая судьба,
Стремясь разрушить, вызвать шок.
Ну как могу я быть инертной?
Ну как мне, маленькой и смертной,
Бессмертный не строчить стишок?
    Тема обретения бессмертия с помощью стихов, с одной стороны, иронична («гнать нетленку»), с другой, – вполне конкретна: чтобы уйти от судьбы, нужно «строчить стишок». 
Музыка, мелодия, гармония, стих – всё это нужно поэту, как опора, чтобы не быть одиноким и несчастным.

Над головой такая синь.
Ты не покинешь? Не покинь
Меня, мелодия родная.
Мне надо знать, что не одна я,
Что музыка звучит во мне, 
Чтоб после зазвучать вовне.

    Омар Хайям, как помним, в питии вина нашел единственный способ заглушить ужас перед неизбежным. Способ для мусульманина, прямо скажем, крамольный, осуждаемый Кораном. Вино в хайямовском контексте – в прямом и переносном смысле – наркотик, утишитель боли, заставляющий забыть про «непостижимость жизни» и неизбежность конца.  

Пей, луноликая, как часто будет месяц 
Всходить на небосвод, уже не видя нас.
                                                                 Перевод  О. Румера
    В философии вина у Хайяма мне видится различие с девизом «лови мгновение» у Анакреона и его последователей, те призывали к наслаждению вином и любовью, Хайям же хочет забыться, уйти от терзающих вопросов.
    У Ларисы Миллер есть эта хайямовская безнадежность. (Приходится цитировать целиком, в стихах Ларисы Миллер строчки не вычленяются...) 
Как всё же печально дела обстоят!
Те дни, что стояли, уже не стоят,
И улиц тех нет, по которым кружила,
И многих из тех, кем я так дорожила,
Не стало. И время сечет, как картечь,
И не понимаю, как это пресечь.

    Пресечь это невозможно, можно только думать на эту тему, варьировать ее на разные лады, договариваться с жизнью и смертью, по-взрослому понимая, что все это «понарошку».

Я-то знаю, что я не умру.
Ведь меня пригласили в игру, 
Что не знает конца и предела.
И неважно, что я поседела,
Я-то знаю: я буду всегда,
Раз однажды попала сюда.
    Утверждение «буду всегда» – осознанный самообман, некоторый «извив темы». Таких извивов, говорящих то об «ожидании чуда», то об уходе в мир детства, полный «гармонии незнания», в книге много. Но при всем при том из стихотворения в стихотворение переходит крик отчаяния, крик бунтующей человечьей души, крик, за который мы, читатели, должны быть благодарны поэту – это наша общая боль, это наше общее отчаяние: не хочу уходить, позвольте мне остаться!

Хоть и делали больно порой, 
всё равно как щенка, приручили.
Дали имя и в списки свои занесли.
В общем жить приучили.
Эту бедную землю топтать стало необоримой привычкой.
Не хочу, чтобы имя мое вдруг однажды пометили птичкой...

    В русской поэзии есть поэт со схожим трагическим мироощущением – Евгений Баратынский. И вот если взять одно из безнадежнейших стихотворений Баратынского «На что вы, дни!», легко увидеть разницу позиций – его и Ларисы Миллер. 
У Баратынского:

На что вы, дни! Юдольный мир явленья
Свои не изменит!
Все ведомы, и только повторенья
Грядущее сулит...

    По Баратынскому, и душа уже дремлет «под веяньем возвратных сновидений», и тело обречено на бессмыслицу повторенья утра, вечера и ночи. Жизнь оказывается пустой и бесплодной, дни –привычными, надоевшими, что вызывает отчаянный вопрос-утверждение: «На что вы, дни!». Не то у Ларисы Миллер. Ее календарь обжит и любовно обласкан с первого до самого последнего дня. И если сборник ее стихов называется «Четверг пока необитаем», будьте уверены, что даже и этот «необитаемый» день недели будет ею обжит и даже возведен в перл создания – как, впрочем, и любой прочий день жизни.
Как интересно: белки, птицы,
По преимуществу синицы,
Поляна, снежная гора
И на ледянках детвора.
Ура, еще один денечек
Я проведу с тобой, сыночек,
Средь птиц и белок и детей,
Их упоительных затей.
    Обращение к сыну здесь не случайно, у всех нас на памяти классическая строка, обращенная к младенцу: «мне время тлеть – тебе цвести», и с этим природным законом, спокойно принятым Пушкиным, нам, сегодняшним, так трудно, так невозможно согласиться, что хочется кричать ура и благодарить Провидение за каждый подаренный денечек. К тому же, мир детства для поэта Ларисы Миллер притягателен, он открыт для нее, как область святого незнания и уголок собственного детства – с мамой, домашним теплом, неомраченной радостью. И даже если мама ушла, связь с ней продолжается, ей, находящейся там, дочь рассказывает, как хорошо, как сладко здесь.

Я от нежности таю, как тает на солнце Снегурка.
Я от нежности таю к любому мгновению дня.
Мама, видишь оттуда, во что превратилась дочурка?
Я от нежности таю. Почти не осталось меня.

Да и день со мной нежен. К губам прикоснулся снежинкой,
Легким тельцем небесным, веселым своим светлячком.
Мама, видишь оттуда, как таю над дивной картинкой,
Той, что сотворена на едином дыханье, молчком?

    Под стихами нет дат, но и без того понятно, что каждое время года, каждый день просятся в стихотворение, дабы поэт мог запечатлеть их неповторимость, уникальность, красоту. По стихам  мы можем наблюдать, как проходит зима, как за ней следует весна, потом июнь, июль, август... Летние месяцы удостаиваются поэтичнейших признаний в любви. 
    В стихах Ларисы Миллер живет скромная подмосковная природа. Здесь нет чужих краев, с их чужими красотами, нет музеев и галерей, нет путешествий, необычных героев, жестоких страстей,  есть книги и фильмы, но их немного, главное содержание ее 
стихов – я и природа: луч, ветка, синички, сойка, лопух... 
    И поскольку рождаются стихи каждый день – как необходимое условие выживания, – то какой нужен свежий, незамыленный глаз, какая привязанность к месту, чтобы увидеть  всё там же и всё в том же – новые черты, новые краски, новое очарование.
    Когда-то Пушкин, размышляя о жизни и о ее конце, писал: «О, скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню? – поля, сад, крестьяне, книги, труды поэтические – семья, любовь, религия, смерть». Почти все эти составляющие находим в стихах Ларисы Миллер: природа, семья, любовь.   Есть у нее все эти опоры, чтобы удержаться на плаву.  Нет – религии.  Впрочем, ее нет у большинства из нас (говорю о религии, не о Боге) тех, кто был взращен в Советской стране. А потому так страшна, так ненавистна нам смерть, та, о которой Евгений Баратынский писал с непонятным восхищением: «ты всех загадок разрешенье,/ Ты разрешенье всех цепей». Разговор с Творцом на «щекотливую тему» ведется у Ларисы Миллер напрямую, без посредников.

А потом, после всех этих лет, Ты куда меня денешь?
Где поселишь меня и во что меня, Боже, оденешь?
Разве может так быть, чтобы стала я вдруг беспризорной
После дивной зимы со счастливой снежинкой узорной,
После свежей листвы, дружно брызнувшей в мае из почек,
После стольких Тобой в тишине продиктованных строчек?

    Но Творец, если следовать той же Ларисе Миллер, не философ, он поэт – потому ответов не дает, обрекая людей на жизнь Между облаком и Ямой (название одного из сборников ее стихов), между Раем и Адом (один из постоянных ее образов). Это «между» становится навязчивой мечтой, местом, где нет ни времени, ни календаря, где тебя не подгоняют в спину новые поколения...

Зарыться бы лицом в горячую подушку
И выпасть хоть на миг из дорогих сетей, 
Покинуть хоть на миг незримую ловушку
И отдохнуть от всех. От всех земных затей.

И еще на ту же тему: 

Нащупала тапочки, встала, оделась,
Но день начинать мне совсем не хотелось.
Хотелось остаться нигде и ни с чем,
Застрять между временем этим и тем...

    Мечта поэта – оказаться без и вне времени, освободить себя от груза обязанностей и знания, пожить «ротозеем, зевакой, разиней».   
   Отчасти такое состояние совпадает с ощущениями раннего детства, когда ты безотчетно рад и счастлив, оглядывая и постигая внешний мир. Недаром детство для Ларисы Миллер – Золотой век человека, куда она хотела бы вернуться...
    К слову сказать, образ «между облаком и ямой» легко возвести к традиции Омара Хайяма, замкнувшего человека между   «супостатом» – «небесным сводом»  и землей, с ее «кладом» из прошлых поколений. Та же оппозиция враждебных человеку земли и неба встречается у Федора Тютчева: «Небесный   свод, горящий славой звездной,/ Таинственно глядит из глубины, –/ И мы плывем, пылающей бездной / Со всех сторон окружены». («Как океан объемлет шар земной»)
    Лев Толстой, читая стихи Тютчева, оставлял на полях книги буквы К, Г, Т ,  что означало: Красота, Гармония, Тютчев... Против многих стихов Ларисы Миллер тоже можно поставить эти знаки (заменив «Т» на «М»), настолько они исполнены Красоты и Гармонии и настолько они написаны именно этим поэтом, Ларисой Миллер. Ни с чем не спутаешь эти светлые – несмотря на горечь, – эти небанальные строки, эти рифмующиеся двустишия с безукоризненно точной рифмой, из которых часто сопрягаются ее миниатюры, эти живые простодушные разговоры с Природой и Богом. 

    Гимны? Молитвы? Трудно определить их жанр. В чем-то они похожи друг на друга, как птенцы одного гнезда, но у каждого есть свой поворот, свой извив, своя главная мысль и свое главное слово. Меня удивляло и удивляет, что среди стихов Ларисы Миллер нет откровенно плохих. Некоторые считают это недостатком. Всем бы нам такие недостатки! Не пишет поэм? Не переводит чужих стихов? Ну и прекрасно, значит, такова природа ее дарования.

    Среди хороших стихов выделяются очень хорошие. Одним из таких стихотворений я и закончу свою статью.

Не договаривают все:
И старцы мудрые, и дети,
Речушка в средней полосе,
Ромашка в поле и в букете.
И скрытен день, и ночь темнит,
И утро тихой тайне радо.
Сама судьба секрет хранит.
Не договаривай. Не надо.


           Ирина ЧАЙКОВСКАЯ, Бостон

 

Библиография

ПОЭТ ЛАРИСА МИЛЛЕР


Л а р и с а М и л л е р. Четверг пока необитаем. М., Время, 2012.

    Прочитав эту книгу,    вдруг поняла,  что за поэт Лариса Миллер. Не то чтобы раньше не понимала, просто  сейчас  высветилась некая сердцевина. Попробую передать свои мысли читателям. 
    Все мы в определенном возрасте, чаще всего в детстве и юности, задаемся вопросом, зачем мы пришли в этот мир. Что нас сюда привело? Для чего жизнь и почему смерть? И так ли она, смерть, неотвратима в нашем, индивидуальном случае? Может, удастся избежать? А если смерть неотвратима, то что ей противопоставить? Философы и великие писатели, уровня Льва Толстого, задаются этими вопросами всю жизнь, но обычный человек, находящийся в зрелом возрасте, как правило, стремится от них убежать, интуитивно понимая всю горькую бесплодность таковых раздумий и найдя прибежище от мыслей о смерти в семье или работе, в воспитании детей или делании карьеры, в зарабатывании денег или собирании марок, в путешествиях, в любовных приключениях, в игре в бридж или на гитаре. 
    Но есть несчастные – одержимые этими вопросами, денно и нощно не дающими наслаждаться жизнью, спать, ласкать ребенка. Их преследуют эти ужасные зачем? и что дальше? Своеобразный невроз, свойственный именно человеку, полагаю, что животные им не страдают. Среди поэтов этим «недугом» был одержим Омар Хайям. Кто не помнит его страстные вопрошания, его четверостишия-рубаи в чеканном переводе О. Румера: 


Откуда мы пришли? Куда свой путь вершим?
В чем нашей жизни смысл? Он нам непостижим.
Как много чистых душ под колесом лазурным
Сгорают в пепел, прах, а где, скажите, дым?

Там, где Хайям, живший на рубеже ХI-ХII веков, говорит о гончаре, который лепит свои горшки из царских черепов и из пастушьих ног, поэт становится подозрительно похож на одного датского принца, свихнувшегося на загадках бытия, рожденного гением совсем другой страны и эпохи. Нет у меня сомнений, что Шекспир сам болел этими вопросами, иначе не прозвучали бы так трагически исповедально, на такой высокой ноте, ни сцена с могильщиком, ни знаменитый монолог «Быть или не быть?» Из русских стихотворцев, озабоченных «вечными вопросами», бьющихся над их разрешением, назову Тютчева и Баратынского, а также Арсения Тарковского, старшего друга Ларисы Миллер, считавшего, что писанию стихов  научить нельзя. Знаю, что Лариса Миллер не любит, когда ее называют «ученицей» Тарковского, об этом она говорила в интервью, которое я брала у нее несколько лет тому назад для американского журнала «Чайка» («Стих, побеждающий трагедию». Чайка. № 23, 2008.)
    К числу тех, для кого обдумывание «вечных» вопросов становится делом жизни, отношу поэта Ларису Миллер.
    Теперь такой простой вопрос: как и чем жить, если каждый твой шаг отравлен мыслью о неумолимом и могущем прийти каждую минуту? Для поэта Ларисы Миллер, как  кажется, стихи являются тем земным якорем, той волшебной палочкой, что не дает отчаяться и скатиться в бездну.
 
Заклинаю, стихи мои, вы не бросайте меня,
Вы ведь мой оберег, мой спасательный плотик, броня...

Или такое: 

Чуть не забыла, что умру.
Когда я всё же спохватилась,
Сейчас же за перо схватилась,
Нетленку гнать веля перу.
Ведь без нетленки мне – труба.
Я гнать обязана нетленку,
Пока меня через коленку
Ломает шалая судьба,
Стремясь разрушить, вызвать шок.
Ну как могу я быть инертной?
Ну как мне, маленькой и смертной,
Бессмертный не строчить стишок?
    Тема обретения бессмертия с помощью стихов, с одной стороны, иронична («гнать нетленку»), с другой, – вполне конкретна: чтобы уйти от судьбы, нужно «строчить стишок». 
Музыка, мелодия, гармония, стих – всё это нужно поэту, как опора, чтобы не быть одиноким и несчастным.

Над головой такая синь.
Ты не покинешь? Не покинь
Меня, мелодия родная.
Мне надо знать, что не одна я,
Что музыка звучит во мне, 
Чтоб после зазвучать вовне.

    Омар Хайям, как помним, в питии вина нашел единственный способ заглушить ужас перед неизбежным. Способ для мусульманина, прямо скажем, крамольный, осуждаемый Кораном. Вино в хайямовском контексте – в прямом и переносном смысле – наркотик, утишитель боли, заставляющий забыть про «непостижимость жизни» и неизбежность конца.  

Пей, луноликая, как часто будет месяц 
Всходить на небосвод, уже не видя нас.
                                                                 Перевод  О. Румера
    В философии вина у Хайяма мне видится различие с девизом «лови мгновение» у Анакреона и его последователей, те призывали к наслаждению вином и любовью, Хайям же хочет забыться, уйти от терзающих вопросов.
    У Ларисы Миллер есть эта хайямовская безнадежность. (Приходится цитировать целиком, в стихах Ларисы Миллер строчки не вычленяются...) 
Как всё же печально дела обстоят!
Те дни, что стояли, уже не стоят,
И улиц тех нет, по которым кружила,
И многих из тех, кем я так дорожила,
Не стало. И время сечет, как картечь,
И не понимаю, как это пресечь.

    Пресечь это невозможно, можно только думать на эту тему, варьировать ее на разные лады, договариваться с жизнью и смертью, по-взрослому понимая, что все это «понарошку».

Я-то знаю, что я не умру.
Ведь меня пригласили в игру, 
Что не знает конца и предела.
И неважно, что я поседела,
Я-то знаю: я буду всегда,
Раз однажды попала сюда.
    Утверждение «буду всегда» – осознанный самообман, некоторый «извив темы». Таких извивов, говорящих то об «ожидании чуда», то об уходе в мир детства, полный «гармонии незнания», в книге много. Но при всем при том из стихотворения в стихотворение переходит крик отчаяния, крик бунтующей человечьей души, крик, за который мы, читатели, должны быть благодарны поэту – это наша общая боль, это наше общее отчаяние: не хочу уходить, позвольте мне остаться!

Хоть и делали больно порой, 
всё равно как щенка, приручили.
Дали имя и в списки свои занесли.
В общем жить приучили.
Эту бедную землю топтать стало необоримой привычкой.
Не хочу, чтобы имя мое вдруг однажды пометили птичкой...

    В русской поэзии есть поэт со схожим трагическим мироощущением – Евгений Баратынский. И вот если взять одно из безнадежнейших стихотворений Баратынского «На что вы, дни!», легко увидеть разницу позиций – его и Ларисы Миллер. 
У Баратынского:

На что вы, дни! Юдольный мир явленья
Свои не изменит!
Все ведомы, и только повторенья
Грядущее сулит...

    По Баратынскому, и душа уже дремлет «под веяньем возвратных сновидений», и тело обречено на бессмыслицу повторенья утра, вечера и ночи. Жизнь оказывается пустой и бесплодной, дни –привычными, надоевшими, что вызывает отчаянный вопрос-утверждение: «На что вы, дни!». Не то у Ларисы Миллер. Ее календарь обжит и любовно обласкан с первого до самого последнего дня. И если сборник ее стихов называется «Четверг пока необитаем», будьте уверены, что даже и этот «необитаемый» день недели будет ею обжит и даже возведен в перл создания – как, впрочем, и любой прочий день жизни.
Как интересно: белки, птицы,
По преимуществу синицы,
Поляна, снежная гора
И на ледянках детвора.
Ура, еще один денечек
Я проведу с тобой, сыночек,
Средь птиц и белок и детей,
Их упоительных затей.
    Обращение к сыну здесь не случайно, у всех нас на памяти классическая строка, обращенная к младенцу: «мне время тлеть – тебе цвести», и с этим природным законом, спокойно принятым Пушкиным, нам, сегодняшним, так трудно, так невозможно согласиться, что хочется кричать ура и благодарить Провидение за каждый подаренный денечек. К тому же, мир детства для поэта Ларисы Миллер притягателен, он открыт для нее, как область святого незнания и уголок собственного детства – с мамой, домашним теплом, неомраченной радостью. И даже если мама ушла, связь с ней продолжается, ей, находящейся там, дочь рассказывает, как хорошо, как сладко здесь.

Я от нежности таю, как тает на солнце Снегурка.
Я от нежности таю к любому мгновению дня.
Мама, видишь оттуда, во что превратилась дочурка?
Я от нежности таю. Почти не осталось меня.

Да и день со мной нежен. К губам прикоснулся снежинкой,
Легким тельцем небесным, веселым своим светлячком.
Мама, видишь оттуда, как таю над дивной картинкой,
Той, что сотворена на едином дыханье, молчком?

    Под стихами нет дат, но и без того понятно, что каждое время года, каждый день просятся в стихотворение, дабы поэт мог запечатлеть их неповторимость, уникальность, красоту. По стихам  мы можем наблюдать, как проходит зима, как за ней следует весна, потом июнь, июль, август... Летние месяцы удостаиваются поэтичнейших признаний в любви. 
    В стихах Ларисы Миллер живет скромная подмосковная природа. Здесь нет чужих краев, с их чужими красотами, нет музеев и галерей, нет путешествий, необычных героев, жестоких страстей,  есть книги и фильмы, но их немного, главное содержание ее 
стихов – я и природа: луч, ветка, синички, сойка, лопух... 
    И поскольку рождаются стихи каждый день – как необходимое условие выживания, – то какой нужен свежий, незамыленный глаз, какая привязанность к месту, чтобы увидеть  всё там же и всё в том же – новые черты, новые краски, новое очарование.
    Когда-то Пушкин, размышляя о жизни и о ее конце, писал: «О, скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню? – поля, сад, крестьяне, книги, труды поэтические – семья, любовь, религия, смерть». Почти все эти составляющие находим в стихах Ларисы Миллер: природа, семья, любовь.   Есть у нее все эти опоры, чтобы удержаться на плаву.  Нет – религии.  Впрочем, ее нет у большинства из нас (говорю о религии, не о Боге) тех, кто был взращен в Советской стране. А потому так страшна, так ненавистна нам смерть, та, о которой Евгений Баратынский писал с непонятным восхищением: «ты всех загадок разрешенье,/ Ты разрешенье всех цепей». Разговор с Творцом на «щекотливую тему» ведется у Ларисы Миллер напрямую, без посредников.

А потом, после всех этих лет, Ты куда меня денешь?
Где поселишь меня и во что меня, Боже, оденешь?
Разве может так быть, чтобы стала я вдруг беспризорной
После дивной зимы со счастливой снежинкой узорной,
После свежей листвы, дружно брызнувшей в мае из почек,
После стольких Тобой в тишине продиктованных строчек?

    Но Творец, если следовать той же Ларисе Миллер, не философ, он поэт – потому ответов не дает, обрекая людей на жизнь Между облаком и Ямой (название одного из сборников ее стихов), между Раем и Адом (один из постоянных ее образов). Это «между» становится навязчивой мечтой, местом, где нет ни времени, ни календаря, где тебя не подгоняют в спину новые поколения...

Зарыться бы лицом в горячую подушку
И выпасть хоть на миг из дорогих сетей, 
Покинуть хоть на миг незримую ловушку
И отдохнуть от всех. От всех земных затей.

И еще на ту же тему: 

Нащупала тапочки, встала, оделась,
Но день начинать мне совсем не хотелось.
Хотелось остаться нигде и ни с чем,
Застрять между временем этим и тем...

    Мечта поэта – оказаться без и вне времени, освободить себя от груза обязанностей и знания, пожить «ротозеем, зевакой, разиней».   
   Отчасти такое состояние совпадает с ощущениями раннего детства, когда ты безотчетно рад и счастлив, оглядывая и постигая внешний мир. Недаром детство для Ларисы Миллер – Золотой век человека, куда она хотела бы вернуться...
    К слову сказать, образ «между облаком и ямой» легко возвести к традиции Омара Хайяма, замкнувшего человека между   «супостатом» – «небесным сводом»  и землей, с ее «кладом» из прошлых поколений. Та же оппозиция враждебных человеку земли и неба встречается у Федора Тютчева: «Небесный   свод, горящий славой звездной,/ Таинственно глядит из глубины, –/ И мы плывем, пылающей бездной / Со всех сторон окружены». («Как океан объемлет шар земной»)
    Лев Толстой, читая стихи Тютчева, оставлял на полях книги буквы К, Г, Т ,  что означало: Красота, Гармония, Тютчев... Против многих стихов Ларисы Миллер тоже можно поставить эти знаки (заменив «Т» на «М»), настолько они исполнены Красоты и Гармонии и настолько они написаны именно этим поэтом, Ларисой Миллер. Ни с чем не спутаешь эти светлые – несмотря на горечь, – эти небанальные строки, эти рифмующиеся двустишия с безукоризненно точной рифмой, из которых часто сопрягаются ее миниатюры, эти живые простодушные разговоры с Природой и Богом. 

    Гимны? Молитвы? Трудно определить их жанр. В чем-то они похожи друг на друга, как птенцы одного гнезда, но у каждого есть свой поворот, свой извив, своя главная мысль и свое главное слово. Меня удивляло и удивляет, что среди стихов Ларисы Миллер нет откровенно плохих. Некоторые считают это недостатком. Всем бы нам такие недостатки! Не пишет поэм? Не переводит чужих стихов? Ну и прекрасно, значит, такова природа ее дарования.

    Среди хороших стихов выделяются очень хорошие. Одним из таких стихотворений я и закончу свою статью.

Не договаривают все:
И старцы мудрые, и дети,
Речушка в средней полосе,
Ромашка в поле и в букете.
И скрытен день, и ночь темнит,
И утро тихой тайне радо.
Сама судьба секрет хранит.
Не договаривай. Не надо.


           Ирина ЧАЙКОВСКАЯ, Бостон

 

Библиография

ПОЭТ ЛАРИСА МИЛЛЕР


Л а р и с а М и л л е р. Четверг пока необитаем. М., Время, 2012.

    Прочитав эту книгу,    вдруг поняла,  что за поэт Лариса Миллер. Не то чтобы раньше не понимала, просто  сейчас  высветилась некая сердцевина. Попробую передать свои мысли читателям. 
    Все мы в определенном возрасте, чаще всего в детстве и юности, задаемся вопросом, зачем мы пришли в этот мир. Что нас сюда привело? Для чего жизнь и почему смерть? И так ли она, смерть, неотвратима в нашем, индивидуальном случае? Может, удастся избежать? А если смерть неотвратима, то что ей противопоставить? Философы и великие писатели, уровня Льва Толстого, задаются этими вопросами всю жизнь, но обычный человек, находящийся в зрелом возрасте, как правило, стремится от них убежать, интуитивно понимая всю горькую бесплодность таковых раздумий и найдя прибежище от мыслей о смерти в семье или работе, в воспитании детей или делании карьеры, в зарабатывании денег или собирании марок, в путешествиях, в любовных приключениях, в игре в бридж или на гитаре. 
    Но есть несчастные – одержимые этими вопросами, денно и нощно не дающими наслаждаться жизнью, спать, ласкать ребенка. Их преследуют эти ужасные зачем? и что дальше? Своеобразный невроз, свойственный именно человеку, полагаю, что животные им не страдают. Среди поэтов этим «недугом» был одержим Омар Хайям. Кто не помнит его страстные вопрошания, его четверостишия-рубаи в чеканном переводе О. Румера: 


Откуда мы пришли? Куда свой путь вершим?
В чем нашей жизни смысл? Он нам непостижим.
Как много чистых душ под колесом лазурным
Сгорают в пепел, прах, а где, скажите, дым?

Там, где Хайям, живший на рубеже ХI-ХII веков, говорит о гончаре, который лепит свои горшки из царских черепов и из пастушьих ног, поэт становится подозрительно похож на одного датского принца, свихнувшегося на загадках бытия, рожденного гением совсем другой страны и эпохи. Нет у меня сомнений, что Шекспир сам болел этими вопросами, иначе не прозвучали бы так трагически исповедально, на такой высокой ноте, ни сцена с могильщиком, ни знаменитый монолог «Быть или не быть?» Из русских стихотворцев, озабоченных «вечными вопросами», бьющихся над их разрешением, назову Тютчева и Баратынского, а также Арсения Тарковского, старшего друга Ларисы Миллер, считавшего, что писанию стихов  научить нельзя. Знаю, что Лариса Миллер не любит, когда ее называют «ученицей» Тарковского, об этом она говорила в интервью, которое я брала у нее несколько лет тому назад для американского журнала «Чайка» («Стих, побеждающий трагедию». Чайка. № 23, 2008.)
    К числу тех, для кого обдумывание «вечных» вопросов становится делом жизни, отношу поэта Ларису Миллер.
    Теперь такой простой вопрос: как и чем жить, если каждый твой шаг отравлен мыслью о неумолимом и могущем прийти каждую минуту? Для поэта Ларисы Миллер, как  кажется, стихи являются тем земным якорем, той волшебной палочкой, что не дает отчаяться и скатиться в бездну.
 
Заклинаю, стихи мои, вы не бросайте меня,
Вы ведь мой оберег, мой спасательный плотик, броня...

Или такое: 

Чуть не забыла, что умру.
Когда я всё же спохватилась,
Сейчас же за перо схватилась,
Нетленку гнать веля перу.
Ведь без нетленки мне – труба.
Я гнать обязана нетленку,
Пока меня через коленку
Ломает шалая судьба,
Стремясь разрушить, вызвать шок.
Ну как могу я быть инертной?
Ну как мне, маленькой и смертной,
Бессмертный не строчить стишок?
    Тема обретения бессмертия с помощью стихов, с одной стороны, иронична («гнать нетленку»), с другой, – вполне конкретна: чтобы уйти от судьбы, нужно «строчить стишок». 
Музыка, мелодия, гармония, стих – всё это нужно поэту, как опора, чтобы не быть одиноким и несчастным.

Над головой такая синь.
Ты не покинешь? Не покинь
Меня, мелодия родная.
Мне надо знать, что не одна я,
Что музыка звучит во мне, 
Чтоб после зазвучать вовне.

    Омар Хайям, как помним, в питии вина нашел единственный способ заглушить ужас перед неизбежным. Способ для мусульманина, прямо скажем, крамольный, осуждаемый Кораном. Вино в хайямовском контексте – в прямом и переносном смысле – наркотик, утишитель боли, заставляющий забыть про «непостижимость жизни» и неизбежность конца.  

Пей, луноликая, как часто будет месяц 
Всходить на небосвод, уже не видя нас.
                                                                 Перевод  О. Румера
    В философии вина у Хайяма мне видится различие с девизом «лови мгновение» у Анакреона и его последователей, те призывали к наслаждению вином и любовью, Хайям же хочет забыться, уйти от терзающих вопросов.
    У Ларисы Миллер есть эта хайямовская безнадежность. (Приходится цитировать целиком, в стихах Ларисы Миллер строчки не вычленяются...) 
Как всё же печально дела обстоят!
Те дни, что стояли, уже не стоят,
И улиц тех нет, по которым кружила,
И многих из тех, кем я так дорожила,
Не стало. И время сечет, как картечь,
И не понимаю, как это пресечь.

    Пресечь это невозможно, можно только думать на эту тему, варьировать ее на разные лады, договариваться с жизнью и смертью, по-взрослому понимая, что все это «понарошку».

Я-то знаю, что я не умру.
Ведь меня пригласили в игру, 
Что не знает конца и предела.
И неважно, что я поседела,
Я-то знаю: я буду всегда,
Раз однажды попала сюда.
    Утверждение «буду всегда» – осознанный самообман, некоторый «извив темы». Таких извивов, говорящих то об «ожидании чуда», то об уходе в мир детства, полный «гармонии незнания», в книге много. Но при всем при том из стихотворения в стихотворение переходит крик отчаяния, крик бунтующей человечьей души, крик, за который мы, читатели, должны быть благодарны поэту – это наша общая боль, это наше общее отчаяние: не хочу уходить, позвольте мне остаться!

Хоть и делали больно порой, 
всё равно как щенка, приручили.
Дали имя и в списки свои занесли.
В общем жить приучили.
Эту бедную землю топтать стало необоримой привычкой.
Не хочу, чтобы имя мое вдруг однажды пометили птичкой...

    В русской поэзии есть поэт со схожим трагическим мироощущением – Евгений Баратынский. И вот если взять одно из безнадежнейших стихотворений Баратынского «На что вы, дни!», легко увидеть разницу позиций – его и Ларисы Миллер. 
У Баратынского:

На что вы, дни! Юдольный мир явленья
Свои не изменит!
Все ведомы, и только повторенья
Грядущее сулит...

    По Баратынскому, и душа уже дремлет «под веяньем возвратных сновидений», и тело обречено на бессмыслицу повторенья утра, вечера и ночи. Жизнь оказывается пустой и бесплодной, дни –привычными, надоевшими, что вызывает отчаянный вопрос-утверждение: «На что вы, дни!». Не то у Ларисы Миллер. Ее календарь обжит и любовно обласкан с первого до самого последнего дня. И если сборник ее стихов называется «Четверг пока необитаем», будьте уверены, что даже и этот «необитаемый» день недели будет ею обжит и даже возведен в перл создания – как, впрочем, и любой прочий день жизни.
Как интересно: белки, птицы,
По преимуществу синицы,
Поляна, снежная гора
И на ледянках детвора.
Ура, еще один денечек
Я проведу с тобой, сыночек,
Средь птиц и белок и детей,
Их упоительных затей.
    Обращение к сыну здесь не случайно, у всех нас на памяти классическая строка, обращенная к младенцу: «мне время тлеть – тебе цвести», и с этим природным законом, спокойно принятым Пушкиным, нам, сегодняшним, так трудно, так невозможно согласиться, что хочется кричать ура и благодарить Провидение за каждый подаренный денечек. К тому же, мир детства для поэта Ларисы Миллер притягателен, он открыт для нее, как область святого незнания и уголок собственного детства – с мамой, домашним теплом, неомраченной радостью. И даже если мама ушла, связь с ней продолжается, ей, находящейся там, дочь рассказывает, как хорошо, как сладко здесь.

Я от нежности таю, как тает на солнце Снегурка.
Я от нежности таю к любому мгновению дня.
Мама, видишь оттуда, во что превратилась дочурка?
Я от нежности таю. Почти не осталось меня.

Да и день со мной нежен. К губам прикоснулся снежинкой,
Легким тельцем небесным, веселым своим светлячком.
Мама, видишь оттуда, как таю над дивной картинкой,
Той, что сотворена на едином дыханье, молчком?

    Под стихами нет дат, но и без того понятно, что каждое время года, каждый день просятся в стихотворение, дабы поэт мог запечатлеть их неповторимость, уникальность, красоту. По стихам  мы можем наблюдать, как проходит зима, как за ней следует весна, потом июнь, июль, август... Летние месяцы удостаиваются поэтичнейших признаний в любви. 
    В стихах Ларисы Миллер живет скромная подмосковная природа. Здесь нет чужих краев, с их чужими красотами, нет музеев и галерей, нет путешествий, необычных героев, жестоких страстей,  есть книги и фильмы, но их немного, главное содержание ее 
стихов – я и природа: луч, ветка, синички, сойка, лопух... 
    И поскольку рождаются стихи каждый день – как необходимое условие выживания, – то какой нужен свежий, незамыленный глаз, какая привязанность к месту, чтобы увидеть  всё там же и всё в том же – новые черты, новые краски, новое очарование.
    Когда-то Пушкин, размышляя о жизни и о ее конце, писал: «О, скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню? – поля, сад, крестьяне, книги, труды поэтические – семья, любовь, религия, смерть». Почти все эти составляющие находим в стихах Ларисы Миллер: природа, семья, любовь.   Есть у нее все эти опоры, чтобы удержаться на плаву.  Нет – религии.  Впрочем, ее нет у большинства из нас (говорю о религии, не о Боге) тех, кто был взращен в Советской стране. А потому так страшна, так ненавистна нам смерть, та, о которой Евгений Баратынский писал с непонятным восхищением: «ты всех загадок разрешенье,/ Ты разрешенье всех цепей». Разговор с Творцом на «щекотливую тему» ведется у Ларисы Миллер напрямую, без посредников.

А потом, после всех этих лет, Ты куда меня денешь?
Где поселишь меня и во что меня, Боже, оденешь?
Разве может так быть, чтобы стала я вдруг беспризорной
После дивной зимы со счастливой снежинкой узорной,
После свежей листвы, дружно брызнувшей в мае из почек,
После стольких Тобой в тишине продиктованных строчек?

    Но Творец, если следовать той же Ларисе Миллер, не философ, он поэт – потому ответов не дает, обрекая людей на жизнь Между облаком и Ямой (название одного из сборников ее стихов), между Раем и Адом (один из постоянных ее образов). Это «между» становится навязчивой мечтой, местом, где нет ни времени, ни календаря, где тебя не подгоняют в спину новые поколения...

Зарыться бы лицом в горячую подушку
И выпасть хоть на миг из дорогих сетей, 
Покинуть хоть на миг незримую ловушку
И отдохнуть от всех. От всех земных затей.

И еще на ту же тему: 

Нащупала тапочки, встала, оделась,
Но день начинать мне совсем не хотелось.
Хотелось остаться нигде и ни с чем,
Застрять между временем этим и тем...

    Мечта поэта – оказаться без и вне времени, освободить себя от груза обязанностей и знания, пожить «ротозеем, зевакой, разиней».   
   Отчасти такое состояние совпадает с ощущениями раннего детства, когда ты безотчетно рад и счастлив, оглядывая и постигая внешний мир. Недаром детство для Ларисы Миллер – Золотой век человека, куда она хотела бы вернуться...
    К слову сказать, образ «между облаком и ямой» легко возвести к традиции Омара Хайяма, замкнувшего человека между   «супостатом» – «небесным сводом»  и землей, с ее «кладом» из прошлых поколений. Та же оппозиция враждебных человеку земли и неба встречается у Федора Тютчева: «Небесный   свод, горящий славой звездной,/ Таинственно глядит из глубины, –/ И мы плывем, пылающей бездной / Со всех сторон окружены». («Как океан объемлет шар земной»)
    Лев Толстой, читая стихи Тютчева, оставлял на полях книги буквы К, Г, Т ,  что означало: Красота, Гармония, Тютчев... Против многих стихов Ларисы Миллер тоже можно поставить эти знаки (заменив «Т» на «М»), настолько они исполнены Красоты и Гармонии и настолько они написаны именно этим поэтом, Ларисой Миллер. Ни с чем не спутаешь эти светлые – несмотря на горечь, – эти небанальные строки, эти рифмующиеся двустишия с безукоризненно точной рифмой, из которых часто сопрягаются ее миниатюры, эти живые простодушные разговоры с Природой и Богом. 

    Гимны? Молитвы? Трудно определить их жанр. В чем-то они похожи друг на друга, как птенцы одного гнезда, но у каждого есть свой поворот, свой извив, своя главная мысль и свое главное слово. Меня удивляло и удивляет, что среди стихов Ларисы Миллер нет откровенно плохих. Некоторые считают это недостатком. Всем бы нам такие недостатки! Не пишет поэм? Не переводит чужих стихов? Ну и прекрасно, значит, такова природа ее дарования.

    Среди хороших стихов выделяются очень хорошие. Одним из таких стихотворений я и закончу свою статью.

Не договаривают все:
И старцы мудрые, и дети,
Речушка в средней полосе,
Ромашка в поле и в букете.
И скрытен день, и ночь темнит,
И утро тихой тайне радо.
Сама судьба секрет хранит.
Не договаривай. Не надо.


           Ирина ЧАЙКОВСКАЯ, Бостон

 

2013-Чайковская, Ирина
Михаил Херасков: создатель «Россиады»

                 

Н а т а л ь я  Г р а н ц е в а. Сказанья русского Гомера.- СПб, Журнал «Нева», 2012, 224 с.

    Наталья Гранцева – исследователь беспокойный. Берется за такой материал, который века лежал в тени без движения, казалось бы, лежать бы ему так до скончания веков, ан нет, – находится человек, который вытаскивает его на свет. Зачем? Стоит ли? – Стоит, – говорит исследовательница и, сдувая пыль с фолианта, вчитывается в старинный текст, отыскивая в нем то, чего не заметили современники и что не удосужились искать потомки.
    Подобное происходило и тогда, когда Наталья Гранцева взялась за драматургию Ломоносова, вытащив на свет божий его трагедии «Тамира и Селим» и «Демосфен». Мало кто обращал внимание на этот участок работы Михайлы Васильевича, исследовательница же нашла в его трагедиях неоцененное новаторство – отход от привычной эстетики французского театра, прорыв к театру Шекспира.
    Вот и сейчас ею рассматривается сюжет вполне необычный и основательно забытый – героическая поэма еще одного Михаила – Хераскова, под величественным названием «Россиада» (1779). О поэме этой, – пишет исследовательница, – в истории литературы утвердилось мнение, что она «неудачная, эклектичная, несвоевременная, устаревшая уже в момент ее написания». А ее автору, с легкой руки биографов уже 19-го века, отказывали не только в литературном таланте, но и в таком качестве как «богатство духовных сил». Что же у него было? Только уменье и старанье? Кстати говоря, тезка автора «Россиады» Мишель Монтень в своих «Опытах» утверждал, что в «любом деле одним уменьем и стараньем, если не дано еще кое-чего от природы, многого не возьмешь». А ведь известно, что «Россиада» в момент своего появления пользовалась успехом, Хераскова современники называли «русским Гомером». Другое дело, что развитие поэтического языка в России происходило так бурно и быстро, что произведение Хераскова весьма скоро стало казаться неуклюжей архаикой. 
    Нужно было обладать подлинной увлеченностью и напором, чтобы пробиться сквозь напластования скепсиса и предубеждений, прочитать поэму свежим взглядом и постараться уяснить ее истинную роль в российской культуре.
    Пойдем же и мы вслед за исследователем. Поэма Михаила Матвеевича Хераскова посвящена одному из важных событий российской истории – взятию Казани; в центре поэмы – царь Иван Грозный. Но это пока еще не тот Иван, чье имя станет нарицательным для обозначения жестокого и коварного деспота.  Молодой Иван IV у Хераскова умелый стратег, окруженный дружественными полководцами и преданным войском. 
    Для написания поэмы на сложный исторический сюжет автор целых пять лет изучал летописи и документы ХVI века. Еще не существовало «Истории государства Российского» Николая Карамзина, где будут подробно описаны злодейства царя, но уже в «Россиаде» автор прекрасно с ними знаком, в одном из эпизодов Иоанну предрекается его страшное будущее: «Твое правление превратится в ужас! Ты будешь бояться всех ближних и подданных, умертвишь безвинных, вельможи и народ тебя возненавидят, нарекут тебя тираном. Ты умертвишь сына. Имя твое устрашит всю вселенную»  (цитирую пересказ Натальи Гранцевой восьмой песни–   И.Ч.). В той же восьмой песне некто Вассиан (исследовательница отождествляет его с реальным иноком Вассианом, учеником Нила Сорского) показывает Иоанну, что случится с его «корнем» и с Россией после его смерти. Страшные видения. Сродни тем, что посещают Макбета у Шекспира. Тут и убиенный царевич Дмитрий, и отравленный Борис Годунов, и Гришка Отрепьев с польским отрядом... 
    И такой любопытный штрих: автор вводит в поэму самого себя. Иоанн видит сквозь века его, Михаила Матвеевича Хераскова, воспевающего взятие Казани. Царь узнает, что родится этот будущий его воспеватель близ Днепра. Уточним: поэт родился в Переяславе на Украине в 1733 году и происходил из семьи валашского боярина Хереско, приехавшего в Россию при Петре Первом. Странно, что на русской почве изменению подверглось не начало родовой фамилии, звучащее не вполне благопристойно, а ее окончание. 
    «Россиада» была одной из первых героических поэм, созданных российским поэтом по лекалам новой силлабо-тонической системы стихосложения, предложенной Ломоносовым. Михайла Васильевич не успел закончить свою «Петриду», воспевающую Петра Великого. Обе поэмы, и «Петрида», и «Россиада», написаны александрийским стихом – шестистопным ямбом с обязательной цезурой (остановкой) посредине строки. Вот образец из Хераскова:
Всевышний на него склонил свою зеницу,
И Царь торжественно вступил в свою столицу. 
    Но в отличие от Ломоносова, строго следующего за историческими событиями (хотя и с привлечением античной атрибутики), Херасков ввел в свою поэму сказочный и фантастический элемент. Кого только нет в «Россиаде» – тут и Змей-Дракон, и просто змеи, и гробы-острова, и ад, и Магомет... Отчасти именно это послужило причиной убийственной критики, которой подверг несчастную поэму ее читатель из 19-го века, начинающий историк Павел Строев. Но у молодости свои права, потому я не негодую вместе с исследовательницей по поводу девятнадцатилетнего ниспровергателя: вспомним тех же Писарева и Маяковского, которые начинали свой путь с попытки расквитаться с Пушкиным. 
    Кстати, о Пушкине. В книге есть реконструированный «воображаемый разговор» юного Пушкина с Жуковским в 1817 году по поводу создания народной эпопеи. Исследовательница полагает, что Василий Жуковский вдохновил гениального ученика примером «Россиады» – и в результате явилась поэма «Руслан и Людмила», в которой Пушкин «мастерски, остроумно и изобретательно шел по следам Хераскова». 
    Что сказать? Некоторые исследователи считают, что шутливая пушкинская поэма навеяна «Орлеанской девственницей» Вольтера, Белинский – и не без основания – видел в поэме пародию на «Двенадцать спящих дев» самого Жуковского, а недавно мне попалась статья, где поэма «Руслан и Людмила» возводится к задуманной, но так и не написанной Василием Андреевичем Жуковским поэме «Владимир»; якобы Пушкин видел ее план и многое позаимствовал. Гений берет там, где находит, посему вполне возможна сюжетная и смысловая перекличка у поэтов разных эпох и стилей, в частности, у Пушкина и Хераскова. 
    У автора «Руслана и Людмилы» почти нет высказываний о Михаиле Хераскове. Но о внимательном чтении Пушкиным его произведений говорит хотя бы тот факт, что из них взяты два эпиграфа к «Капитанской дочке», повести, повествующей о событиях ХVIII века (для эпиграфов там используются также тексты Сумарокова и Княжнина, а еще народные песни и пословицы). Один эпиграф взят Пушкиным – из «Россиады». Обращает на себя внимание то, что текст Хераскова приводится не только без начальной полустроки (Пушкин, видно, не хотел упоминать Российского Царя), но и не вполне точно. 
    Вот эпиграф к Х главе «Капитанской дочки» «Осада города»:

  Заняв луга и горы,
С вершины, как орел, бросал на град он взоры.
За станом повелел соорудить раскат
И, в нем перуны скрыв, в нощи привесть под град. 
Херасков  
На самом же деле строфа из одиннадцатой главы «Россиады» имела следующий вид (цитирую по изданию 1807 года, года смерти Михаила Хераскова):

Меж тем Российский Царь, заняв луга и горы,
С вершины, как орел, бросал ко граду взоры;
За станом повелел соорудить раскат,
И в нем перуны скрыв, в нощи привезть под град.

    Внимательный читатель увидит, что Пушкин добавил во второй строке местоимение он, в связи с чем ему пришлось заменить словосочетание «ко граду» словосочетанием «на град». Неточно цитируется и глагол из последней строки: «привесть» вместо «привезть» («перуны» – скорее всего, порох, его привозят, а не приводят). Очень у меня большое подозрение, что Александр Сергеевич цитировал Хераскова по памяти – иначе не допустил бы хотя бы этой последней неточности...
    Критики «Россиады» не видели в поэме четкого плана – исследовательница его обозначила: поэма начинается в Москве, а кончается в Казани; Херасков проследил путь русского царя и его войска к осуществлению вожделенной цели – завоеванию Казанского ханства и присоединению его к царству Московскому. В поэме видели чудеса и волшебство – исследовательница показала ее историзм, верность фактографии. В самом деле, сколько в «Россиаде» реальных исторических лиц, географических названий! Тут и Волга, и река Казанка, и речка Булак, и крепость Свияжск, и Арское поле, где русское войско стало лагерем. А уж исторических персонажей просто не счесть: братья Курбские, царский наперсник Адашев, царица Анастасия, князь Глинский... Сначала я засомневалась насчет царицы Сумбеки, правящей в Казани и выбирающей себе супруга, чтобы противостоять Москве. Была ли такая? Не выдуманный ли это персонаж? Оказывается, нет, не выдуманный. В книге Натальи Гранцевой говорится о прекрасной ханше Суюн-бике, о которой ходили  легенды, что на ней собирается жениться сам Иван Грозный. Нашла про нее и во всезнающей Википедии, там Сююмбике – правительница Казани и жена – последовательно – трех ханов, двое из которых стали героями «Россиады».
    «Сказанья русского Гомера» в качестве приложения содержат фрагменты поэмы – и  было любопытно их почитать. Мысли приходят, правда, всё больше о нашем времени. Вот князь Андрей Курбский, старший из братьев... он показан в поэме как воин без страха и упрека, что соответствует исторической истине, а в преданиях, да и в фильме Эйзенштейна, он – предатель, перебежчик... Хотя убежал он в Литву много позже Казанского похода, когда царь Иван был уже тем самым Грозным, свирепым и мнительным, казнившим «людишек» направо и налево. Так и хочется сравнить Курбского с революционером и дипломатом Федором Раскольниковым, ставшим невозвращенцем, чтобы избежать расстрела. И письма Раскольников писал, как и Курбский: только тот обменивался ими с царем, обличая кровожадность властителя приватным образом, а Раскольников обратился к Сталину с «Открытым письмом», один из первых рассказал о беззакониях и терроре всем, кто тогда (1938) хотел и мог его слушать. А вот кончили они по-разному. Во времена Ивана Грозного еще не научились выслеживать и убивать царских недругов в зарубежье.
    Или еще одна попавшаяся мне на глаза страничка поэмы. В самом конце (Песнь двенадцатая) Херасков описывает леденящее «Царство Зимы». Кстати сказать, это описание похвалил даже «разгневанный критик» Павел Строев. Оно действительно очень симпатичное, но внимание мое привлекло одно очень созвучное нашим дням обстоятельство.
 
В пещерах внутренних Кавказских льдистых гор,
Куда не досягал отважный смертных взор...
Там бури, холод там, там вьюги, непогоды,
Там царствует Зима, снедающая годы.

    Вы заметили, что «Царство Зимы» расположено на Кавказе? У меня почему-то сразу мелькнула мысль о зимней Олимпиаде в Сочи.
    Осталось только поблагодарить автора за интересное и познавательное путешествие! Теперь имя Михаила Матвеевича Хераскова перестанет быть для некоторого числа наших современников пустым звуком, а его поэма, любовно проанализированная исследователем, обогатившись новыми смыслами и комментариями, продолжит свое историческое плаванье.  
                                             Ирина ЧАЙКОВСКАЯ, Бостон, 2013