Историю растащат на слова,
На версии, остроты, повторенья
Прошедшего, а дальше – трын-трава,
Трава непониманья и забвенья.

Какой туман! Но если не понять
Чужих времён, тогда всего вернее
В каком-нибудь Париже повторять –
Ахматова, Паллада, Саломея.

Георгия Иванова строка –
Истории и времени примета –
Останется как веха на века
Господнего исчезнувшего лета.

Историю растащат на слова,
На версии, остроты, повторенья
Прошедшего, а дальше – трын-трава,
Трава непониманья и забвенья.

Какой туман! Но если не понять
Чужих времён, тогда всего вернее
В каком-нибудь Париже повторять –
Ахматова, Паллада, Саломея.

Георгия Иванова строка –
Истории и времени примета –
Останется как веха на века
Господнего исчезнувшего лета.

Историю растащат на слова,
На версии, остроты, повторенья
Прошедшего, а дальше – трын-трава,
Трава непониманья и забвенья.

Какой туман! Но если не понять
Чужих времён, тогда всего вернее
В каком-нибудь Париже повторять –
Ахматова, Паллада, Саломея.

Георгия Иванова строка –
Истории и времени примета –
Останется как веха на века
Господнего исчезнувшего лета.

Историю растащат на слова,
На версии, остроты, повторенья
Прошедшего, а дальше – трын-трава,
Трава непониманья и забвенья.

Какой туман! Но если не понять
Чужих времён, тогда всего вернее
В каком-нибудь Париже повторять –
Ахматова, Паллада, Саломея.

Георгия Иванова строка –
Истории и времени примета –
Останется как веха на века
Господнего исчезнувшего лета.

Историю растащат на слова,
На версии, остроты, повторенья
Прошедшего, а дальше – трын-трава,
Трава непониманья и забвенья.

Какой туман! Но если не понять
Чужих времён, тогда всего вернее
В каком-нибудь Париже повторять –
Ахматова, Паллада, Саломея.

Георгия Иванова строка –
Истории и времени примета –
Останется как веха на века
Господнего исчезнувшего лета.

Историю растащат на слова,
На версии, остроты, повторенья
Прошедшего, а дальше – трын-трава,
Трава непониманья и забвенья.

Какой туман! Но если не понять
Чужих времён, тогда всего вернее
В каком-нибудь Париже повторять –
Ахматова, Паллада, Саломея.

Георгия Иванова строка –
Истории и времени примета –
Останется как веха на века
Господнего исчезнувшего лета.

Историю растащат на слова,
На версии, остроты, повторенья
Прошедшего, а дальше – трын-трава,
Трава непониманья и забвенья.

Какой туман! Но если не понять
Чужих времён, тогда всего вернее
В каком-нибудь Париже повторять –
Ахматова, Паллада, Саломея.

Георгия Иванова строка –
Истории и времени примета –
Останется как веха на века
Господнего исчезнувшего лета.

Это свет, идущий ниоткуда,
Поздний час, нездешний холодок,
Отблеск исчезающего чуда -
Заново усвоенный урок.

Тает на вечернем небосклоне
Слово, пребывавшее со мной.
Это свет, как будто на иконе,
Неизменный, ровный, неземной.

Это свет, идущий ниоткуда,
Поздний час, нездешний холодок,
Отблеск исчезающего чуда -
Заново усвоенный урок.

Тает на вечернем небосклоне
Слово, пребывавшее со мной.
Это свет, как будто на иконе,
Неизменный, ровный, неземной.

Это свет, идущий ниоткуда,
Поздний час, нездешний холодок,
Отблеск исчезающего чуда -
Заново усвоенный урок.

Тает на вечернем небосклоне
Слово, пребывавшее со мной.
Это свет, как будто на иконе,
Неизменный, ровный, неземной.

Это свет, идущий ниоткуда,
Поздний час, нездешний холодок,
Отблеск исчезающего чуда -
Заново усвоенный урок.

Тает на вечернем небосклоне
Слово, пребывавшее со мной.
Это свет, как будто на иконе,
Неизменный, ровный, неземной.

Это свет, идущий ниоткуда,
Поздний час, нездешний холодок,
Отблеск исчезающего чуда -
Заново усвоенный урок.

Тает на вечернем небосклоне
Слово, пребывавшее со мной.
Это свет, как будто на иконе,
Неизменный, ровный, неземной.

Это свет, идущий ниоткуда,
Поздний час, нездешний холодок,
Отблеск исчезающего чуда -
Заново усвоенный урок.

Тает на вечернем небосклоне
Слово, пребывавшее со мной.
Это свет, как будто на иконе,
Неизменный, ровный, неземной.

Это свет, идущий ниоткуда,
Поздний час, нездешний холодок,
Отблеск исчезающего чуда -
Заново усвоенный урок.

Тает на вечернем небосклоне
Слово, пребывавшее со мной.
Это свет, как будто на иконе,
Неизменный, ровный, неземной.

ОСЕННИЙ ДЕНЬ

Господь, пора – переломилось лето.
Вот тень Твоя на солнечных часах,
пусть ветер дует в поле, вот примета

осенних дней – ветра и листопад,
последнее тепло и созреванье
плодов. Здесь завершенье, окончанье,
и сладок нам тяжёлый виноград.

Кто стал бездомным, дом не обретёт.
Кто одинок, тот будет одиноким,
он пишет письма длинные далёким
друзьям, и неприкаянно бредёт,
что лист осенний, по аллеям строгим.

ОСЕНЬ

Ну, листопад! Как будто опадают
осенние сады в далёких небесах;
и вот листва летит неведомо куда,

как падает во тьме ночной звезда,
как шар земной летит куда не знает.

Мы все в полёте – падаем, летим,
Вот взмах руки – он выглядит паденьем…

Но есть Единый, чьим благословеньем
наш путь от века бережно храним.

ОСЕННИЙ ДЕНЬ

Господь, пора – переломилось лето.
Вот тень Твоя на солнечных часах,
пусть ветер дует в поле, вот примета

осенних дней – ветра и листопад,
последнее тепло и созреванье
плодов. Здесь завершенье, окончанье,
и сладок нам тяжёлый виноград.

Кто стал бездомным, дом не обретёт.
Кто одинок, тот будет одиноким,
он пишет письма длинные далёким
друзьям, и неприкаянно бредёт,
что лист осенний, по аллеям строгим.

ОСЕНЬ

Ну, листопад! Как будто опадают
осенние сады в далёких небесах;
и вот листва летит неведомо куда,

как падает во тьме ночной звезда,
как шар земной летит куда не знает.

Мы все в полёте – падаем, летим,
Вот взмах руки – он выглядит паденьем…

Но есть Единый, чьим благословеньем
наш путь от века бережно храним.

ОСЕННИЙ ДЕНЬ

Господь, пора – переломилось лето.
Вот тень Твоя на солнечных часах,
пусть ветер дует в поле, вот примета

осенних дней – ветра и листопад,
последнее тепло и созреванье
плодов. Здесь завершенье, окончанье,
и сладок нам тяжёлый виноград.

Кто стал бездомным, дом не обретёт.
Кто одинок, тот будет одиноким,
он пишет письма длинные далёким
друзьям, и неприкаянно бредёт,
что лист осенний, по аллеям строгим.

ОСЕНЬ

Ну, листопад! Как будто опадают
осенние сады в далёких небесах;
и вот листва летит неведомо куда,

как падает во тьме ночной звезда,
как шар земной летит куда не знает.

Мы все в полёте – падаем, летим,
Вот взмах руки – он выглядит паденьем…

Но есть Единый, чьим благословеньем
наш путь от века бережно храним.

ОСЕННИЙ ДЕНЬ

Господь, пора – переломилось лето.
Вот тень Твоя на солнечных часах,
пусть ветер дует в поле, вот примета

осенних дней – ветра и листопад,
последнее тепло и созреванье
плодов. Здесь завершенье, окончанье,
и сладок нам тяжёлый виноград.

Кто стал бездомным, дом не обретёт.
Кто одинок, тот будет одиноким,
он пишет письма длинные далёким
друзьям, и неприкаянно бредёт,
что лист осенний, по аллеям строгим.

ОСЕНЬ

Ну, листопад! Как будто опадают
осенние сады в далёких небесах;
и вот листва летит неведомо куда,

как падает во тьме ночной звезда,
как шар земной летит куда не знает.

Мы все в полёте – падаем, летим,
Вот взмах руки – он выглядит паденьем…

Но есть Единый, чьим благословеньем
наш путь от века бережно храним.

ОСЕННИЙ ДЕНЬ

Господь, пора – переломилось лето.
Вот тень Твоя на солнечных часах,
пусть ветер дует в поле, вот примета

осенних дней – ветра и листопад,
последнее тепло и созреванье
плодов. Здесь завершенье, окончанье,
и сладок нам тяжёлый виноград.

Кто стал бездомным, дом не обретёт.
Кто одинок, тот будет одиноким,
он пишет письма длинные далёким
друзьям, и неприкаянно бредёт,
что лист осенний, по аллеям строгим.

ОСЕНЬ

Ну, листопад! Как будто опадают
осенние сады в далёких небесах;
и вот листва летит неведомо куда,

как падает во тьме ночной звезда,
как шар земной летит куда не знает.

Мы все в полёте – падаем, летим,
Вот взмах руки – он выглядит паденьем…

Но есть Единый, чьим благословеньем
наш путь от века бережно храним.

ОСЕННИЙ ДЕНЬ

Господь, пора – переломилось лето.
Вот тень Твоя на солнечных часах,
пусть ветер дует в поле, вот примета

осенних дней – ветра и листопад,
последнее тепло и созреванье
плодов. Здесь завершенье, окончанье,
и сладок нам тяжёлый виноград.

Кто стал бездомным, дом не обретёт.
Кто одинок, тот будет одиноким,
он пишет письма длинные далёким
друзьям, и неприкаянно бредёт,
что лист осенний, по аллеям строгим.

ОСЕНЬ

Ну, листопад! Как будто опадают
осенние сады в далёких небесах;
и вот листва летит неведомо куда,

как падает во тьме ночной звезда,
как шар земной летит куда не знает.

Мы все в полёте – падаем, летим,
Вот взмах руки – он выглядит паденьем…

Но есть Единый, чьим благословеньем
наш путь от века бережно храним.

ОСЕННИЙ ДЕНЬ

Господь, пора – переломилось лето.
Вот тень Твоя на солнечных часах,
пусть ветер дует в поле, вот примета

осенних дней – ветра и листопад,
последнее тепло и созреванье
плодов. Здесь завершенье, окончанье,
и сладок нам тяжёлый виноград.

Кто стал бездомным, дом не обретёт.
Кто одинок, тот будет одиноким,
он пишет письма длинные далёким
друзьям, и неприкаянно бредёт,
что лист осенний, по аллеям строгим.

ОСЕНЬ

Ну, листопад! Как будто опадают
осенние сады в далёких небесах;
и вот листва летит неведомо куда,

как падает во тьме ночной звезда,
как шар земной летит куда не знает.

Мы все в полёте – падаем, летим,
Вот взмах руки – он выглядит паденьем…

Но есть Единый, чьим благословеньем
наш путь от века бережно храним.

Миндаль цветёт почти под снегом,
Вблизи, вдали,
И день-деньской мешает с небом
Цветы земли.

А снег безжалостно ломает
Ветвей крыла,
И здесь никто не различает
Добра и зла.

Но как внезапно, открываясь
Для всех и всем,
Неудержимо, не считаясь
Уже ни с чем,

Цветёт миндаль, объединяя
Иерусалим,
От края неба и до края,
И мир, и Рим.

Как очевидна и мгновенна
Для всех, не счесть,
До всех пределов экумены
Благая весть.

Цветёт миндаль неистребимо
За веком век.
От Иудеи и до Рима -
Цветы и снег.

Миндаль цветёт почти под снегом,
Вблизи, вдали,
И день-деньской мешает с небом
Цветы земли.

А снег безжалостно ломает
Ветвей крыла,
И здесь никто не различает
Добра и зла.

Но как внезапно, открываясь
Для всех и всем,
Неудержимо, не считаясь
Уже ни с чем,

Цветёт миндаль, объединяя
Иерусалим,
От края неба и до края,
И мир, и Рим.

Как очевидна и мгновенна
Для всех, не счесть,
До всех пределов экумены
Благая весть.

Цветёт миндаль неистребимо
За веком век.
От Иудеи и до Рима -
Цветы и снег.

Миндаль цветёт почти под снегом,
Вблизи, вдали,
И день-деньской мешает с небом
Цветы земли.

А снег безжалостно ломает
Ветвей крыла,
И здесь никто не различает
Добра и зла.

Но как внезапно, открываясь
Для всех и всем,
Неудержимо, не считаясь
Уже ни с чем,

Цветёт миндаль, объединяя
Иерусалим,
От края неба и до края,
И мир, и Рим.

Как очевидна и мгновенна
Для всех, не счесть,
До всех пределов экумены
Благая весть.

Цветёт миндаль неистребимо
За веком век.
От Иудеи и до Рима -
Цветы и снег.

Миндаль цветёт почти под снегом,
Вблизи, вдали,
И день-деньской мешает с небом
Цветы земли.

А снег безжалостно ломает
Ветвей крыла,
И здесь никто не различает
Добра и зла.

Но как внезапно, открываясь
Для всех и всем,
Неудержимо, не считаясь
Уже ни с чем,

Цветёт миндаль, объединяя
Иерусалим,
От края неба и до края,
И мир, и Рим.

Как очевидна и мгновенна
Для всех, не счесть,
До всех пределов экумены
Благая весть.

Цветёт миндаль неистребимо
За веком век.
От Иудеи и до Рима -
Цветы и снег.

Миндаль цветёт почти под снегом,
Вблизи, вдали,
И день-деньской мешает с небом
Цветы земли.

А снег безжалостно ломает
Ветвей крыла,
И здесь никто не различает
Добра и зла.

Но как внезапно, открываясь
Для всех и всем,
Неудержимо, не считаясь
Уже ни с чем,

Цветёт миндаль, объединяя
Иерусалим,
От края неба и до края,
И мир, и Рим.

Как очевидна и мгновенна
Для всех, не счесть,
До всех пределов экумены
Благая весть.

Цветёт миндаль неистребимо
За веком век.
От Иудеи и до Рима -
Цветы и снег.

Миндаль цветёт почти под снегом,
Вблизи, вдали,
И день-деньской мешает с небом
Цветы земли.

А снег безжалостно ломает
Ветвей крыла,
И здесь никто не различает
Добра и зла.

Но как внезапно, открываясь
Для всех и всем,
Неудержимо, не считаясь
Уже ни с чем,

Цветёт миндаль, объединяя
Иерусалим,
От края неба и до края,
И мир, и Рим.

Как очевидна и мгновенна
Для всех, не счесть,
До всех пределов экумены
Благая весть.

Цветёт миндаль неистребимо
За веком век.
От Иудеи и до Рима -
Цветы и снег.

Миндаль цветёт почти под снегом,
Вблизи, вдали,
И день-деньской мешает с небом
Цветы земли.

А снег безжалостно ломает
Ветвей крыла,
И здесь никто не различает
Добра и зла.

Но как внезапно, открываясь
Для всех и всем,
Неудержимо, не считаясь
Уже ни с чем,

Цветёт миндаль, объединяя
Иерусалим,
От края неба и до края,
И мир, и Рим.

Как очевидна и мгновенна
Для всех, не счесть,
До всех пределов экумены
Благая весть.

Цветёт миндаль неистребимо
За веком век.
От Иудеи и до Рима -
Цветы и снег.

Смолоду по городу шататься,
Улицы и строки рифмовать,
А потом – куда ещё податься –
Вечную проблему разрешать.

Вот чего душе недоставало –
Праздника нечаянного, тут,
В полутьме старинного подвала,
Где в разлив сухое продают.

Духом воспарить над черепичным
Городом, поближе к небесам, –
Как-то это сделалось привычным,
Но и не к добру, я знаю сам.

Пусть я не похож на арлекина,
Это ж не театр, а подвал,
Никогда мой город не покину –
Так я думал, но не угадал.

А теперь за кружкою глинтвейна,
Что б ни померещилось опять,
Не видать ни Даугавы, ни Рейна,
И Невы, конечно, не видать.

Марево, а не архитектура,
Миражи почище ар-нуво.
Вот сюда б французского Артюра,
Эти-то пейзажи – для него!

Допиваю. Выхожу. И всё же,
Вечерами дышится легко.
Видно, я с годами всё моложе,
Вот и до небес недалеко.

Смолоду по городу шататься,
Улицы и строки рифмовать,
А потом – куда ещё податься –
Вечную проблему разрешать.

Вот чего душе недоставало –
Праздника нечаянного, тут,
В полутьме старинного подвала,
Где в разлив сухое продают.

Духом воспарить над черепичным
Городом, поближе к небесам, –
Как-то это сделалось привычным,
Но и не к добру, я знаю сам.

Пусть я не похож на арлекина,
Это ж не театр, а подвал,
Никогда мой город не покину –
Так я думал, но не угадал.

А теперь за кружкою глинтвейна,
Что б ни померещилось опять,
Не видать ни Даугавы, ни Рейна,
И Невы, конечно, не видать.

Марево, а не архитектура,
Миражи почище ар-нуво.
Вот сюда б французского Артюра,
Эти-то пейзажи – для него!

Допиваю. Выхожу. И всё же,
Вечерами дышится легко.
Видно, я с годами всё моложе,
Вот и до небес недалеко.

Смолоду по городу шататься,
Улицы и строки рифмовать,
А потом – куда ещё податься –
Вечную проблему разрешать.

Вот чего душе недоставало –
Праздника нечаянного, тут,
В полутьме старинного подвала,
Где в разлив сухое продают.

Духом воспарить над черепичным
Городом, поближе к небесам, –
Как-то это сделалось привычным,
Но и не к добру, я знаю сам.

Пусть я не похож на арлекина,
Это ж не театр, а подвал,
Никогда мой город не покину –
Так я думал, но не угадал.

А теперь за кружкою глинтвейна,
Что б ни померещилось опять,
Не видать ни Даугавы, ни Рейна,
И Невы, конечно, не видать.

Марево, а не архитектура,
Миражи почище ар-нуво.
Вот сюда б французского Артюра,
Эти-то пейзажи – для него!

Допиваю. Выхожу. И всё же,
Вечерами дышится легко.
Видно, я с годами всё моложе,
Вот и до небес недалеко.

Смолоду по городу шататься,
Улицы и строки рифмовать,
А потом – куда ещё податься –
Вечную проблему разрешать.

Вот чего душе недоставало –
Праздника нечаянного, тут,
В полутьме старинного подвала,
Где в разлив сухое продают.

Духом воспарить над черепичным
Городом, поближе к небесам, –
Как-то это сделалось привычным,
Но и не к добру, я знаю сам.

Пусть я не похож на арлекина,
Это ж не театр, а подвал,
Никогда мой город не покину –
Так я думал, но не угадал.

А теперь за кружкою глинтвейна,
Что б ни померещилось опять,
Не видать ни Даугавы, ни Рейна,
И Невы, конечно, не видать.

Марево, а не архитектура,
Миражи почище ар-нуво.
Вот сюда б французского Артюра,
Эти-то пейзажи – для него!

Допиваю. Выхожу. И всё же,
Вечерами дышится легко.
Видно, я с годами всё моложе,
Вот и до небес недалеко.

Смолоду по городу шататься,
Улицы и строки рифмовать,
А потом – куда ещё податься –
Вечную проблему разрешать.

Вот чего душе недоставало –
Праздника нечаянного, тут,
В полутьме старинного подвала,
Где в разлив сухое продают.

Духом воспарить над черепичным
Городом, поближе к небесам, –
Как-то это сделалось привычным,
Но и не к добру, я знаю сам.

Пусть я не похож на арлекина,
Это ж не театр, а подвал,
Никогда мой город не покину –
Так я думал, но не угадал.

А теперь за кружкою глинтвейна,
Что б ни померещилось опять,
Не видать ни Даугавы, ни Рейна,
И Невы, конечно, не видать.

Марево, а не архитектура,
Миражи почище ар-нуво.
Вот сюда б французского Артюра,
Эти-то пейзажи – для него!

Допиваю. Выхожу. И всё же,
Вечерами дышится легко.
Видно, я с годами всё моложе,
Вот и до небес недалеко.

Смолоду по городу шататься,
Улицы и строки рифмовать,
А потом – куда ещё податься –
Вечную проблему разрешать.

Вот чего душе недоставало –
Праздника нечаянного, тут,
В полутьме старинного подвала,
Где в разлив сухое продают.

Духом воспарить над черепичным
Городом, поближе к небесам, –
Как-то это сделалось привычным,
Но и не к добру, я знаю сам.

Пусть я не похож на арлекина,
Это ж не театр, а подвал,
Никогда мой город не покину –
Так я думал, но не угадал.

А теперь за кружкою глинтвейна,
Что б ни померещилось опять,
Не видать ни Даугавы, ни Рейна,
И Невы, конечно, не видать.

Марево, а не архитектура,
Миражи почище ар-нуво.
Вот сюда б французского Артюра,
Эти-то пейзажи – для него!

Допиваю. Выхожу. И всё же,
Вечерами дышится легко.
Видно, я с годами всё моложе,
Вот и до небес недалеко.

Смолоду по городу шататься,
Улицы и строки рифмовать,
А потом – куда ещё податься –
Вечную проблему разрешать.

Вот чего душе недоставало –
Праздника нечаянного, тут,
В полутьме старинного подвала,
Где в разлив сухое продают.

Духом воспарить над черепичным
Городом, поближе к небесам, –
Как-то это сделалось привычным,
Но и не к добру, я знаю сам.

Пусть я не похож на арлекина,
Это ж не театр, а подвал,
Никогда мой город не покину –
Так я думал, но не угадал.

А теперь за кружкою глинтвейна,
Что б ни померещилось опять,
Не видать ни Даугавы, ни Рейна,
И Невы, конечно, не видать.

Марево, а не архитектура,
Миражи почище ар-нуво.
Вот сюда б французского Артюра,
Эти-то пейзажи – для него!

Допиваю. Выхожу. И всё же,
Вечерами дышится легко.
Видно, я с годами всё моложе,
Вот и до небес недалеко.

Блаженные времена.
Вечерняя благодать.
А где-то идет война,
А мы не хотим и знать.

И нам не узнать стыда,
А это и есть любовь.
Блаженные навсегда,
Блаженные вновь и вновь.

Останемся мы вдвоём
Глядеть на закатный свет.
А что там будет потом -
Уже не увидим, нет.

Блаженные времена.
Вечерняя благодать.
А где-то идет война,
А мы не хотим и знать.

И нам не узнать стыда,
А это и есть любовь.
Блаженные навсегда,
Блаженные вновь и вновь.

Останемся мы вдвоём
Глядеть на закатный свет.
А что там будет потом -
Уже не увидим, нет.

Блаженные времена.
Вечерняя благодать.
А где-то идет война,
А мы не хотим и знать.

И нам не узнать стыда,
А это и есть любовь.
Блаженные навсегда,
Блаженные вновь и вновь.

Останемся мы вдвоём
Глядеть на закатный свет.
А что там будет потом -
Уже не увидим, нет.

Блаженные времена.
Вечерняя благодать.
А где-то идет война,
А мы не хотим и знать.

И нам не узнать стыда,
А это и есть любовь.
Блаженные навсегда,
Блаженные вновь и вновь.

Останемся мы вдвоём
Глядеть на закатный свет.
А что там будет потом -
Уже не увидим, нет.

Блаженные времена.
Вечерняя благодать.
А где-то идет война,
А мы не хотим и знать.

И нам не узнать стыда,
А это и есть любовь.
Блаженные навсегда,
Блаженные вновь и вновь.

Останемся мы вдвоём
Глядеть на закатный свет.
А что там будет потом -
Уже не увидим, нет.

Блаженные времена.
Вечерняя благодать.
А где-то идет война,
А мы не хотим и знать.

И нам не узнать стыда,
А это и есть любовь.
Блаженные навсегда,
Блаженные вновь и вновь.

Останемся мы вдвоём
Глядеть на закатный свет.
А что там будет потом -
Уже не увидим, нет.

Блаженные времена.
Вечерняя благодать.
А где-то идет война,
А мы не хотим и знать.

И нам не узнать стыда,
А это и есть любовь.
Блаженные навсегда,
Блаженные вновь и вновь.

Останемся мы вдвоём
Глядеть на закатный свет.
А что там будет потом -
Уже не увидим, нет.

В этой книге вырвана страница
Неизвестно кем, и потому,
Я не знаю, что ещё случится,
Что ещё там выпадет кому,

Кто проходит равнодушно мимо,
Или так: превозмогая страх,
Средь развалин гибнущего Рима
Делает заметки на полях.

В этой жизни… нет, не продолжаю,
Книга всё доскажет за меня.
Я-то ведь едва припоминаю
Даже утро нынешнего дня.

Не забыть, как буря мглою кроет,
Как стучится в запертую дверь…
Всё уже написано, не стоит
Даже перечитывать теперь.

Всё равно, не выяснив сюжета,
Я не дочитаю до конца
Эту жизнь, что сочинили где-то
Как рассказ от первого лица.

В этой книге вырвана страница
Неизвестно кем, и потому,
Я не знаю, что ещё случится,
Что ещё там выпадет кому,

Кто проходит равнодушно мимо,
Или так: превозмогая страх,
Средь развалин гибнущего Рима
Делает заметки на полях.

В этой жизни… нет, не продолжаю,
Книга всё доскажет за меня.
Я-то ведь едва припоминаю
Даже утро нынешнего дня.

Не забыть, как буря мглою кроет,
Как стучится в запертую дверь…
Всё уже написано, не стоит
Даже перечитывать теперь.

Всё равно, не выяснив сюжета,
Я не дочитаю до конца
Эту жизнь, что сочинили где-то
Как рассказ от первого лица.

В этой книге вырвана страница
Неизвестно кем, и потому,
Я не знаю, что ещё случится,
Что ещё там выпадет кому,

Кто проходит равнодушно мимо,
Или так: превозмогая страх,
Средь развалин гибнущего Рима
Делает заметки на полях.

В этой жизни… нет, не продолжаю,
Книга всё доскажет за меня.
Я-то ведь едва припоминаю
Даже утро нынешнего дня.

Не забыть, как буря мглою кроет,
Как стучится в запертую дверь…
Всё уже написано, не стоит
Даже перечитывать теперь.

Всё равно, не выяснив сюжета,
Я не дочитаю до конца
Эту жизнь, что сочинили где-то
Как рассказ от первого лица.

В этой книге вырвана страница
Неизвестно кем, и потому,
Я не знаю, что ещё случится,
Что ещё там выпадет кому,

Кто проходит равнодушно мимо,
Или так: превозмогая страх,
Средь развалин гибнущего Рима
Делает заметки на полях.

В этой жизни… нет, не продолжаю,
Книга всё доскажет за меня.
Я-то ведь едва припоминаю
Даже утро нынешнего дня.

Не забыть, как буря мглою кроет,
Как стучится в запертую дверь…
Всё уже написано, не стоит
Даже перечитывать теперь.

Всё равно, не выяснив сюжета,
Я не дочитаю до конца
Эту жизнь, что сочинили где-то
Как рассказ от первого лица.

В этой книге вырвана страница
Неизвестно кем, и потому,
Я не знаю, что ещё случится,
Что ещё там выпадет кому,

Кто проходит равнодушно мимо,
Или так: превозмогая страх,
Средь развалин гибнущего Рима
Делает заметки на полях.

В этой жизни… нет, не продолжаю,
Книга всё доскажет за меня.
Я-то ведь едва припоминаю
Даже утро нынешнего дня.

Не забыть, как буря мглою кроет,
Как стучится в запертую дверь…
Всё уже написано, не стоит
Даже перечитывать теперь.

Всё равно, не выяснив сюжета,
Я не дочитаю до конца
Эту жизнь, что сочинили где-то
Как рассказ от первого лица.

В этой книге вырвана страница
Неизвестно кем, и потому,
Я не знаю, что ещё случится,
Что ещё там выпадет кому,

Кто проходит равнодушно мимо,
Или так: превозмогая страх,
Средь развалин гибнущего Рима
Делает заметки на полях.

В этой жизни… нет, не продолжаю,
Книга всё доскажет за меня.
Я-то ведь едва припоминаю
Даже утро нынешнего дня.

Не забыть, как буря мглою кроет,
Как стучится в запертую дверь…
Всё уже написано, не стоит
Даже перечитывать теперь.

Всё равно, не выяснив сюжета,
Я не дочитаю до конца
Эту жизнь, что сочинили где-то
Как рассказ от первого лица.

В этой книге вырвана страница
Неизвестно кем, и потому,
Я не знаю, что ещё случится,
Что ещё там выпадет кому,

Кто проходит равнодушно мимо,
Или так: превозмогая страх,
Средь развалин гибнущего Рима
Делает заметки на полях.

В этой жизни… нет, не продолжаю,
Книга всё доскажет за меня.
Я-то ведь едва припоминаю
Даже утро нынешнего дня.

Не забыть, как буря мглою кроет,
Как стучится в запертую дверь…
Всё уже написано, не стоит
Даже перечитывать теперь.

Всё равно, не выяснив сюжета,
Я не дочитаю до конца
Эту жизнь, что сочинили где-то
Как рассказ от первого лица.

Это ли печаль – зима без снега,
Где миндаль бестрепетно цветёт.
Только сердце устаёт от бега,
И душа от горя устаёт.

Устаёт не от зимы – от горя,
От его настойчивых примет…
Девушка поёт в церковном хоре
То, что мог услышать лишь поэт.

Что же значит пенье неземное,
Ангельское, и почти без слов?
Райский сад, не говори со мною,
Я ещё ответить не готов.

Это ли печаль – зима без снега,
Где миндаль бестрепетно цветёт.
Только сердце устаёт от бега,
И душа от горя устаёт.

Устаёт не от зимы – от горя,
От его настойчивых примет…
Девушка поёт в церковном хоре
То, что мог услышать лишь поэт.

Что же значит пенье неземное,
Ангельское, и почти без слов?
Райский сад, не говори со мною,
Я ещё ответить не готов.

Это ли печаль – зима без снега,
Где миндаль бестрепетно цветёт.
Только сердце устаёт от бега,
И душа от горя устаёт.

Устаёт не от зимы – от горя,
От его настойчивых примет…
Девушка поёт в церковном хоре
То, что мог услышать лишь поэт.

Что же значит пенье неземное,
Ангельское, и почти без слов?
Райский сад, не говори со мною,
Я ещё ответить не готов.

Это ли печаль – зима без снега,
Где миндаль бестрепетно цветёт.
Только сердце устаёт от бега,
И душа от горя устаёт.

Устаёт не от зимы – от горя,
От его настойчивых примет…
Девушка поёт в церковном хоре
То, что мог услышать лишь поэт.

Что же значит пенье неземное,
Ангельское, и почти без слов?
Райский сад, не говори со мною,
Я ещё ответить не готов.

Это ли печаль – зима без снега,
Где миндаль бестрепетно цветёт.
Только сердце устаёт от бега,
И душа от горя устаёт.

Устаёт не от зимы – от горя,
От его настойчивых примет…
Девушка поёт в церковном хоре
То, что мог услышать лишь поэт.

Что же значит пенье неземное,
Ангельское, и почти без слов?
Райский сад, не говори со мною,
Я ещё ответить не готов.

Это ли печаль – зима без снега,
Где миндаль бестрепетно цветёт.
Только сердце устаёт от бега,
И душа от горя устаёт.

Устаёт не от зимы – от горя,
От его настойчивых примет…
Девушка поёт в церковном хоре
То, что мог услышать лишь поэт.

Что же значит пенье неземное,
Ангельское, и почти без слов?
Райский сад, не говори со мною,
Я ещё ответить не готов.

Это ли печаль – зима без снега,
Где миндаль бестрепетно цветёт.
Только сердце устаёт от бега,
И душа от горя устаёт.

Устаёт не от зимы – от горя,
От его настойчивых примет…
Девушка поёт в церковном хоре
То, что мог услышать лишь поэт.

Что же значит пенье неземное,
Ангельское, и почти без слов?
Райский сад, не говори со мною,
Я ещё ответить не готов.

I
Переплетение цветное,
Оконный стрельчатый пейзаж,
Святые, ангелы, герои,
И называется – витраж.

II
Зелёный, красный, жёлтый, синий,
Он лихо буйствует, пока
В перекрещенье строгих линий
Не застывает на века.

III
И это правильно. Свобода
Тогда лишь рвётся из окна,
Когда безбрежность небосвода
Со всех сторон ограждена.

IV
Вот так, течению подобный,
Гранита знающий предел,
Построен ямб четырехстопный –
Он мне ещё не надоел.

V
Как всадник тот самодержавный,
Что с ходу осадил коня,
Суровый, но и своенравный –
Рубеж закона и огня.

VI
Витражный свет внутри собора
Горит до вечера, когда
Его смешаются узоры
И подступает темнота.

VII
Витраж ещё напоминает,
Что сила вышняя с небес
Нетварным светом наполняет
Наш мир, исполненный чудес.

VIII
Но как забыть о преисподней,
Когда нежданной полутьмой
Встречает Храм Страстей Господних
Перед Масличною горой.

IX
А там – Моление о Чаше,
И смертный пот, и римский страж…
Но лишь глаза привыкнут наши,
Мы видим наконец витраж.

I
Переплетение цветное,
Оконный стрельчатый пейзаж,
Святые, ангелы, герои,
И называется – витраж.

II
Зелёный, красный, жёлтый, синий,
Он лихо буйствует, пока
В перекрещенье строгих линий
Не застывает на века.

III
И это правильно. Свобода
Тогда лишь рвётся из окна,
Когда безбрежность небосвода
Со всех сторон ограждена.

IV
Вот так, течению подобный,
Гранита знающий предел,
Построен ямб четырехстопный –
Он мне ещё не надоел.

V
Как всадник тот самодержавный,
Что с ходу осадил коня,
Суровый, но и своенравный –
Рубеж закона и огня.

VI
Витражный свет внутри собора
Горит до вечера, когда
Его смешаются узоры
И подступает темнота.

VII
Витраж ещё напоминает,
Что сила вышняя с небес
Нетварным светом наполняет
Наш мир, исполненный чудес.

VIII
Но как забыть о преисподней,
Когда нежданной полутьмой
Встречает Храм Страстей Господних
Перед Масличною горой.

IX
А там – Моление о Чаше,
И смертный пот, и римский страж…
Но лишь глаза привыкнут наши,
Мы видим наконец витраж.

I
Переплетение цветное,
Оконный стрельчатый пейзаж,
Святые, ангелы, герои,
И называется – витраж.

II
Зелёный, красный, жёлтый, синий,
Он лихо буйствует, пока
В перекрещенье строгих линий
Не застывает на века.

III
И это правильно. Свобода
Тогда лишь рвётся из окна,
Когда безбрежность небосвода
Со всех сторон ограждена.

IV
Вот так, течению подобный,
Гранита знающий предел,
Построен ямб четырехстопный –
Он мне ещё не надоел.

V
Как всадник тот самодержавный,
Что с ходу осадил коня,
Суровый, но и своенравный –
Рубеж закона и огня.

VI
Витражный свет внутри собора
Горит до вечера, когда
Его смешаются узоры
И подступает темнота.

VII
Витраж ещё напоминает,
Что сила вышняя с небес
Нетварным светом наполняет
Наш мир, исполненный чудес.

VIII
Но как забыть о преисподней,
Когда нежданной полутьмой
Встречает Храм Страстей Господних
Перед Масличною горой.

IX
А там – Моление о Чаше,
И смертный пот, и римский страж…
Но лишь глаза привыкнут наши,
Мы видим наконец витраж.

I
Переплетение цветное,
Оконный стрельчатый пейзаж,
Святые, ангелы, герои,
И называется – витраж.

II
Зелёный, красный, жёлтый, синий,
Он лихо буйствует, пока
В перекрещенье строгих линий
Не застывает на века.

III
И это правильно. Свобода
Тогда лишь рвётся из окна,
Когда безбрежность небосвода
Со всех сторон ограждена.

IV
Вот так, течению подобный,
Гранита знающий предел,
Построен ямб четырехстопный –
Он мне ещё не надоел.

V
Как всадник тот самодержавный,
Что с ходу осадил коня,
Суровый, но и своенравный –
Рубеж закона и огня.

VI
Витражный свет внутри собора
Горит до вечера, когда
Его смешаются узоры
И подступает темнота.

VII
Витраж ещё напоминает,
Что сила вышняя с небес
Нетварным светом наполняет
Наш мир, исполненный чудес.

VIII
Но как забыть о преисподней,
Когда нежданной полутьмой
Встречает Храм Страстей Господних
Перед Масличною горой.

IX
А там – Моление о Чаше,
И смертный пот, и римский страж…
Но лишь глаза привыкнут наши,
Мы видим наконец витраж.

I
Переплетение цветное,
Оконный стрельчатый пейзаж,
Святые, ангелы, герои,
И называется – витраж.

II
Зелёный, красный, жёлтый, синий,
Он лихо буйствует, пока
В перекрещенье строгих линий
Не застывает на века.

III
И это правильно. Свобода
Тогда лишь рвётся из окна,
Когда безбрежность небосвода
Со всех сторон ограждена.

IV
Вот так, течению подобный,
Гранита знающий предел,
Построен ямб четырехстопный –
Он мне ещё не надоел.

V
Как всадник тот самодержавный,
Что с ходу осадил коня,
Суровый, но и своенравный –
Рубеж закона и огня.

VI
Витражный свет внутри собора
Горит до вечера, когда
Его смешаются узоры
И подступает темнота.

VII
Витраж ещё напоминает,
Что сила вышняя с небес
Нетварным светом наполняет
Наш мир, исполненный чудес.

VIII
Но как забыть о преисподней,
Когда нежданной полутьмой
Встречает Храм Страстей Господних
Перед Масличною горой.

IX
А там – Моление о Чаше,
И смертный пот, и римский страж…
Но лишь глаза привыкнут наши,
Мы видим наконец витраж.

I
Переплетение цветное,
Оконный стрельчатый пейзаж,
Святые, ангелы, герои,
И называется – витраж.

II
Зелёный, красный, жёлтый, синий,
Он лихо буйствует, пока
В перекрещенье строгих линий
Не застывает на века.

III
И это правильно. Свобода
Тогда лишь рвётся из окна,
Когда безбрежность небосвода
Со всех сторон ограждена.

IV
Вот так, течению подобный,
Гранита знающий предел,
Построен ямб четырехстопный –
Он мне ещё не надоел.

V
Как всадник тот самодержавный,
Что с ходу осадил коня,
Суровый, но и своенравный –
Рубеж закона и огня.

VI
Витражный свет внутри собора
Горит до вечера, когда
Его смешаются узоры
И подступает темнота.

VII
Витраж ещё напоминает,
Что сила вышняя с небес
Нетварным светом наполняет
Наш мир, исполненный чудес.

VIII
Но как забыть о преисподней,
Когда нежданной полутьмой
Встречает Храм Страстей Господних
Перед Масличною горой.

IX
А там – Моление о Чаше,
И смертный пот, и римский страж…
Но лишь глаза привыкнут наши,
Мы видим наконец витраж.

I
Переплетение цветное,
Оконный стрельчатый пейзаж,
Святые, ангелы, герои,
И называется – витраж.

II
Зелёный, красный, жёлтый, синий,
Он лихо буйствует, пока
В перекрещенье строгих линий
Не застывает на века.

III
И это правильно. Свобода
Тогда лишь рвётся из окна,
Когда безбрежность небосвода
Со всех сторон ограждена.

IV
Вот так, течению подобный,
Гранита знающий предел,
Построен ямб четырехстопный –
Он мне ещё не надоел.

V
Как всадник тот самодержавный,
Что с ходу осадил коня,
Суровый, но и своенравный –
Рубеж закона и огня.

VI
Витражный свет внутри собора
Горит до вечера, когда
Его смешаются узоры
И подступает темнота.

VII
Витраж ещё напоминает,
Что сила вышняя с небес
Нетварным светом наполняет
Наш мир, исполненный чудес.

VIII
Но как забыть о преисподней,
Когда нежданной полутьмой
Встречает Храм Страстей Господних
Перед Масличною горой.

IX
А там – Моление о Чаше,
И смертный пот, и римский страж…
Но лишь глаза привыкнут наши,
Мы видим наконец витраж.

Поздней ночью, далеко от Рима,
Сидя у шатра,
Слышу, как вверху неудержимо
Буйствуют ветра,

Как туман соперничать не смеет
С утренней звездой.
Вот и небо скоро посветлеет
Над землёй чужой.

Но и тут, в нерадостной пустыне,
Видимой едва,
Я шепчу неслышно на латыни
Тайные слова.

Знаю, что молитва Agnus Dei
Прозвучит, когда
Я увижу – в небе всё быстрее
Падает звезда.

Поздней ночью, далеко от Рима,
Сидя у шатра,
Слышу, как вверху неудержимо
Буйствуют ветра,

Как туман соперничать не смеет
С утренней звездой.
Вот и небо скоро посветлеет
Над землёй чужой.

Но и тут, в нерадостной пустыне,
Видимой едва,
Я шепчу неслышно на латыни
Тайные слова.

Знаю, что молитва Agnus Dei
Прозвучит, когда
Я увижу – в небе всё быстрее
Падает звезда.

Поздней ночью, далеко от Рима,
Сидя у шатра,
Слышу, как вверху неудержимо
Буйствуют ветра,

Как туман соперничать не смеет
С утренней звездой.
Вот и небо скоро посветлеет
Над землёй чужой.

Но и тут, в нерадостной пустыне,
Видимой едва,
Я шепчу неслышно на латыни
Тайные слова.

Знаю, что молитва Agnus Dei
Прозвучит, когда
Я увижу – в небе всё быстрее
Падает звезда.

Поздней ночью, далеко от Рима,
Сидя у шатра,
Слышу, как вверху неудержимо
Буйствуют ветра,

Как туман соперничать не смеет
С утренней звездой.
Вот и небо скоро посветлеет
Над землёй чужой.

Но и тут, в нерадостной пустыне,
Видимой едва,
Я шепчу неслышно на латыни
Тайные слова.

Знаю, что молитва Agnus Dei
Прозвучит, когда
Я увижу – в небе всё быстрее
Падает звезда.

Поздней ночью, далеко от Рима,
Сидя у шатра,
Слышу, как вверху неудержимо
Буйствуют ветра,

Как туман соперничать не смеет
С утренней звездой.
Вот и небо скоро посветлеет
Над землёй чужой.

Но и тут, в нерадостной пустыне,
Видимой едва,
Я шепчу неслышно на латыни
Тайные слова.

Знаю, что молитва Agnus Dei
Прозвучит, когда
Я увижу – в небе всё быстрее
Падает звезда.

Поздней ночью, далеко от Рима,
Сидя у шатра,
Слышу, как вверху неудержимо
Буйствуют ветра,

Как туман соперничать не смеет
С утренней звездой.
Вот и небо скоро посветлеет
Над землёй чужой.

Но и тут, в нерадостной пустыне,
Видимой едва,
Я шепчу неслышно на латыни
Тайные слова.

Знаю, что молитва Agnus Dei
Прозвучит, когда
Я увижу – в небе всё быстрее
Падает звезда.

Поздней ночью, далеко от Рима,
Сидя у шатра,
Слышу, как вверху неудержимо
Буйствуют ветра,

Как туман соперничать не смеет
С утренней звездой.
Вот и небо скоро посветлеет
Над землёй чужой.

Но и тут, в нерадостной пустыне,
Видимой едва,
Я шепчу неслышно на латыни
Тайные слова.

Знаю, что молитва Agnus Dei
Прозвучит, когда
Я увижу – в небе всё быстрее
Падает звезда.

(1934, Ленинград – 2008, Сан-Хосе, Калифорния). Поэт, писатель, переводчик, редактировал журнал «ДОМestic» и ежегодник «Альманах Поэзии». Эмигрировал в США в 1993 году. Автор одиннадцати поэтических сборников: «Здравствуй!», 1997; «Мелодии улиц и проспектов», 2000; «Тропы», 2004; «Десять лет на другом берегу», 2002 и др.

(1934, Ленинград – 2008, Сан-Хосе, Калифорния). Поэт, писатель, переводчик, редактировал журнал «ДОМestic» и ежегодник «Альманах Поэзии». Эмигрировал в США в 1993 году. Автор одиннадцати поэтических сборников: «Здравствуй!», 1997; «Мелодии улиц и проспектов», 2000; «Тропы», 2004; «Десять лет на другом берегу», 2002 и др.

(1934, Ленинград – 2008, Сан-Хосе, Калифорния). Поэт, писатель, переводчик, редактировал журнал «ДОМestic» и ежегодник «Альманах Поэзии». Эмигрировал в США в 1993 году. Автор одиннадцати поэтических сборников: «Здравствуй!», 1997; «Мелодии улиц и проспектов», 2000; «Тропы», 2004; «Десять лет на другом берегу», 2002 и др.

(1934, Ленинград – 2008, Сан-Хосе, Калифорния). Поэт, писатель, переводчик, редактировал журнал «ДОМestic» и ежегодник «Альманах Поэзии». Эмигрировал в США в 1993 году. Автор одиннадцати поэтических сборников: «Здравствуй!», 1997; «Мелодии улиц и проспектов», 2000; «Тропы», 2004; «Десять лет на другом берегу», 2002 и др.

(1934, Ленинград – 2008, Сан-Хосе, Калифорния). Поэт, писатель, переводчик, редактировал журнал «ДОМestic» и ежегодник «Альманах Поэзии». Эмигрировал в США в 1993 году. Автор одиннадцати поэтических сборников: «Здравствуй!», 1997; «Мелодии улиц и проспектов», 2000; «Тропы», 2004; «Десять лет на другом берегу», 2002 и др.

(1934, Ленинград – 2008, Сан-Хосе, Калифорния). Поэт, писатель, переводчик, редактировал журнал «ДОМestic» и ежегодник «Альманах Поэзии». Эмигрировал в США в 1993 году. Автор одиннадцати поэтических сборников: «Здравствуй!», 1997; «Мелодии улиц и проспектов», 2000; «Тропы», 2004; «Десять лет на другом берегу», 2002 и др.

(1934, Ленинград – 2008, Сан-Хосе, Калифорния). Поэт, писатель, переводчик, редактировал журнал «ДОМestic» и ежегодник «Альманах Поэзии». Эмигрировал в США в 1993 году. Автор одиннадцати поэтических сборников: «Здравствуй!», 1997; «Мелодии улиц и проспектов», 2000; «Тропы», 2004; «Десять лет на другом берегу», 2002 и др.

Всему,
что явственно и мнимо,
Я удивлюсь.
Смеющимся глазам любимой
Я удивлюсь.
Отменно сваренному плову
Я удивлюсь.
Отменно сказанному слову
Я удивлюсь.
Привычному весны цветенью
Я удивлюсь.
Очередному дню рожденья
Я удивлюсь.
Клянусь,
За пять минут до смерти
Я удивлюсь.
А встретят ангелы, не черти, –
Я удивлюсь.

Всему,
что явственно и мнимо,
Я удивлюсь.
Смеющимся глазам любимой
Я удивлюсь.
Отменно сваренному плову
Я удивлюсь.
Отменно сказанному слову
Я удивлюсь.
Привычному весны цветенью
Я удивлюсь.
Очередному дню рожденья
Я удивлюсь.
Клянусь,
За пять минут до смерти
Я удивлюсь.
А встретят ангелы, не черти, –
Я удивлюсь.

Всему,
что явственно и мнимо,
Я удивлюсь.
Смеющимся глазам любимой
Я удивлюсь.
Отменно сваренному плову
Я удивлюсь.
Отменно сказанному слову
Я удивлюсь.
Привычному весны цветенью
Я удивлюсь.
Очередному дню рожденья
Я удивлюсь.
Клянусь,
За пять минут до смерти
Я удивлюсь.
А встретят ангелы, не черти, –
Я удивлюсь.

Всему,
что явственно и мнимо,
Я удивлюсь.
Смеющимся глазам любимой
Я удивлюсь.
Отменно сваренному плову
Я удивлюсь.
Отменно сказанному слову
Я удивлюсь.
Привычному весны цветенью
Я удивлюсь.
Очередному дню рожденья
Я удивлюсь.
Клянусь,
За пять минут до смерти
Я удивлюсь.
А встретят ангелы, не черти, –
Я удивлюсь.

Всему,
что явственно и мнимо,
Я удивлюсь.
Смеющимся глазам любимой
Я удивлюсь.
Отменно сваренному плову
Я удивлюсь.
Отменно сказанному слову
Я удивлюсь.
Привычному весны цветенью
Я удивлюсь.
Очередному дню рожденья
Я удивлюсь.
Клянусь,
За пять минут до смерти
Я удивлюсь.
А встретят ангелы, не черти, –
Я удивлюсь.

Всему,
что явственно и мнимо,
Я удивлюсь.
Смеющимся глазам любимой
Я удивлюсь.
Отменно сваренному плову
Я удивлюсь.
Отменно сказанному слову
Я удивлюсь.
Привычному весны цветенью
Я удивлюсь.
Очередному дню рожденья
Я удивлюсь.
Клянусь,
За пять минут до смерти
Я удивлюсь.
А встретят ангелы, не черти, –
Я удивлюсь.

Всему,
что явственно и мнимо,
Я удивлюсь.
Смеющимся глазам любимой
Я удивлюсь.
Отменно сваренному плову
Я удивлюсь.
Отменно сказанному слову
Я удивлюсь.
Привычному весны цветенью
Я удивлюсь.
Очередному дню рожденья
Я удивлюсь.
Клянусь,
За пять минут до смерти
Я удивлюсь.
А встретят ангелы, не черти, –
Я удивлюсь.

Иногда я не сам пишу –
Словно строчки диктуются кем-то,
А я только, дрожа, спешу,
Чтобы слов не порвалась лента.

Но вот голос уже затих...
И события гаснут, и лица...
Но лежит предо мною стих –
Каждым словом могу гордиться.

От такого лишь рот разинь.
Но прошло – не вернёшь обратно.
"Ай, да Пушкин! Ах, сукин сын!"
Мне его изумленье понятно.

Иногда я не сам пишу –
Словно строчки диктуются кем-то,
А я только, дрожа, спешу,
Чтобы слов не порвалась лента.

Но вот голос уже затих...
И события гаснут, и лица...
Но лежит предо мною стих –
Каждым словом могу гордиться.

От такого лишь рот разинь.
Но прошло – не вернёшь обратно.
"Ай, да Пушкин! Ах, сукин сын!"
Мне его изумленье понятно.

Иногда я не сам пишу –
Словно строчки диктуются кем-то,
А я только, дрожа, спешу,
Чтобы слов не порвалась лента.

Но вот голос уже затих...
И события гаснут, и лица...
Но лежит предо мною стих –
Каждым словом могу гордиться.

От такого лишь рот разинь.
Но прошло – не вернёшь обратно.
"Ай, да Пушкин! Ах, сукин сын!"
Мне его изумленье понятно.

Иногда я не сам пишу –
Словно строчки диктуются кем-то,
А я только, дрожа, спешу,
Чтобы слов не порвалась лента.

Но вот голос уже затих...
И события гаснут, и лица...
Но лежит предо мною стих –
Каждым словом могу гордиться.

От такого лишь рот разинь.
Но прошло – не вернёшь обратно.
"Ай, да Пушкин! Ах, сукин сын!"
Мне его изумленье понятно.

Иногда я не сам пишу –
Словно строчки диктуются кем-то,
А я только, дрожа, спешу,
Чтобы слов не порвалась лента.

Но вот голос уже затих...
И события гаснут, и лица...
Но лежит предо мною стих –
Каждым словом могу гордиться.

От такого лишь рот разинь.
Но прошло – не вернёшь обратно.
"Ай, да Пушкин! Ах, сукин сын!"
Мне его изумленье понятно.

Иногда я не сам пишу –
Словно строчки диктуются кем-то,
А я только, дрожа, спешу,
Чтобы слов не порвалась лента.

Но вот голос уже затих...
И события гаснут, и лица...
Но лежит предо мною стих –
Каждым словом могу гордиться.

От такого лишь рот разинь.
Но прошло – не вернёшь обратно.
"Ай, да Пушкин! Ах, сукин сын!"
Мне его изумленье понятно.