ГЕОРГИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ ИВАНОВ (1894-1958) – русский поэт, прозаик, переводчик, критик; один из крупнейших поэтов русской эмиграции. Окончил Санкт-Петербургский Кадетский корпус.  Публиковался с 1910. В 1930-х гг. вместе с Г. Адамовичем был основным сотрудником журнала «Числа».
    Георгий Иванов родился 9 октября 1894 года.  Его отец служил в     III Гвардейской артиллерийской бригаде, а мать происходила из старинной голландской семьи.
    Ещё кадетом II Петербургского кадетского корпуса Георгий Иванов решил стать поэтом, несмотря на сопротивление матери и старшей сестры (отец его умер, когда он был ещё ребёнком). Сопротивление не подействовало, и он привёл своё решение в исполнение.
    Его поэтическая карьера началась на редкость удачно: первый же сборник его стихов, «Отплытие на остров Цитеру», сразу же удостоился внимания самого Брюсова, тогдашнего законодателя поэтических вкусов.
И – случай исключительный – тогда же он был приглашён стать членом возглавляемого Гумилёвым, первого Цеха поэтов, не подвергшись баллотировке. Но до того и несмотря на свою молодость – ему было всего 18 лет – он успел уже стать эго-футуристом и даже одним из «триумвиров» этого эфемерного поэтического течения, созданного Игорем Северянином.
    Почувствовав себя настоящим поэтом, Георгий Иванов сразу же сблизился с Гумилёвым и другими членами Цеха, в особенности с Мандельштамом. Тогда же он стал печататься в издаваемом С. К. Маковским журнале «Аполлон», в котором после ухода на войну Гумилёва Маковский поручил ему отдел поэзии.
    После революции он занимался переводами иностранных поэтов для основанной Горьким «Всемирной литературы». Его переводы считались образцовыми.
    В 1922 году он женился на Ирине Одоевцевой, а осенью того же года они оба эмигрировали.  Провели год в Берлине, откуда переехали в Париж. Здесь вместе с Георгием Адамовичем он играл видную роль среди тогдашних молодых поэтов, считавших его, как Зинаида Гиппиус и Мережковский, первым поэтом Зарубежья.
    Войну Иванов и Одоевцева провели в Биарицце.
    После возвращения в Париж его здоровье пошатнулось. Изменилось и настроение, хотя не всё было так безнадежно и черно, как ему казалось. Известность его не переставала расти, многие называли его имя первым в русской зарубежной  поэзии.
    Скончался он 27 августа 1958 года  в южном городке Йер, в том самом,  в  котором,   как гласит мемориальная  доска, «самые  счастливые  годы» своей  жизни провёл Стивенсон .
    Георгий Иванов  – поэт по самой сущности своей: лёгкий по ритмам, музыкальный, знающий цену слову, пленяющий стихом – чётким, выпуклым, удивляющим даже привыкших к выразительности русской поэтической речи. Неудивительно, что, при его изысканности, он словно намеренно откидывает все традиционные, ныне «школьные», но всё же творческие признаки поэта и поэзии. Что же он предлагает взамен? Поэт, эмигрировавший в 1922 году и ставший зрелым поэтом уже за рубежом?
    «Отчаянье я превратил в игру» – писал он. По этому закону и следует рассматривать его поэзию. Среди поэтов начала века Георгий Иванов – уникальное явление: он – зеркало почти всех направлений и школ, сменявших друг друга с калейдоскопической быстротой. Он – единственный русский поэт, последовательно прошедший через символизм, неоклассицизм, акмеизм, и к сороковым-пятидесятым годам пришедший к тому, что является просто поэзией, без всяких рамок «измов».
    Как известно, верность тому или иному направлению говорит часто не в пользу поэтов: О направлениях даёт представление творчество посредственностей, большие поэты в эти рамки не укладываются. Именно средние и представляют школу в её типических проявлениях, со всеми её достоинствами и недостатками, со всеми её новонайденными приёмами и с её предрассудками, с её находками и с её догмами...
   Определить на первый взгляд трудно, потому что:

                    … ласково кружимся в вальсе загробном 
                    На эмигрантском балу.

Неужели в самом деле:
                    Стал нашим хлебом – цианистый калий, 
                    Нашей водой – сулема.

Эмигрантская безвыходность?

                    Старые счета перебираю. Умереть? 
                    Да вот не умираю.
Полный пессимизм?

                    Я верю не в непобедимость зла,
                    А только в неизбежность пораженья.
Мизантропия?

                    А люди? Ну на что мне люди?

Разочарованность даже в природе:

                    Природа? Вот она природа –
                    То дождь и холод, то жара.
                    Тоска в любое время года,
                    Как дребезжанье комара.

Закат всяческой веры?

                    Ангел нёс в бесконечность звезду 
                    И её уронил над прудом...

                    ...И лежишь на болотистом дне
                    Ты, сиявшая мне в вышине...
                    .....................................................
                    ... жизнь иная
                    Так же безнадежна, как земная…

Или о России:
  
                    Теперь тебя не уничтожат, 
                    Как тот безумный вождь мечтал, 
                    Судьба поможет, Бог поможет, 
                    Но – русский человек устал...

                    Устал страдать, устал гордиться,
                    Валя куда-то напролом.
                    Пора забвеньем насладиться.
                    А может быть –  пора на слом...

                    ...И ничему не возродиться 
                    Ни под серпом, ни под орлом!

Об искусстве:
                    …И бессмыслица искусства
                     Вся, насквозь, видна.

    Не стоит умножать цитат, прелестных формой, однако с мертвящим смыслом. Но необходимо ответить неискушённому читателю, который может всерьёз поверить голосу Георгия Иванова, – олимпийца эмигрантской поэзии, и попасть в плен этой неслыханной опустошённости.

    Георгий Иванов – эстет. Георгий Иванов – поэт, «поседелый» в накуренных комнатах эстетствующих и лукаво мудрствующих кружков. Литературная жеманность, тяга к позе превратилась у него в тяжёлый недуг – в поэтический снобизм (дань эпохе упадочничества, дань отталкиванию от «утверждения жизни» как слишком «элементарной задачи», результат забот «не быть, как все», казаться своеобразным).
    Георгий Иванов – вовсе не опустошён: почитайте его литературные воспоминания, его роман «Третий Рим», его критические статьи. Он – зол, пристрастен, энергичен, с капризным вкусом, с большой личной культурой. В полемической потасовке он обнаруживает (да простится резкость сравнения!) «боксёрские кулаки»: ими помят не только духовный конкурент и собрат – Георгий Адамович, но даже и Владимир Сирин-Набоков, и иные. У него есть и поэтически цельное нутро – достаточно вспомнить хрестоматийное:

                    Эмалевый крестик в петлице
                    И серой тужурки сукно…
                    Какие печальные лица
                    И как это было давно.

                    Какие прекрасные лица
                    И как безнадежно бледны –
                    Наследник, императрица,
                    Четыре великих княжны...

    Однако, не эти строфы задают тон музе Георгия Иванова.
    Более того, его охватывает нирвана снобистического нигилизма, и, в результате, говоря его же словами, в его стихах:

                    Вдруг...  
                    Ну,  абсолютно  ничего!

    В годы эмиграции Георгий Иванов как поэт сильно вырос, достиг высокого формального совершенства. Отчасти это объясняется воздействием поэзии Верлена, от которого Георгий Иванов взял прежде всего умение превращать слово в музыку, с её тончайшими нюансами. Но при этом поэзия Иванова, несмотря на лёгкую дымку импрессионизма, не утрачивает пушкинской чистоты и прозрачности. Сделав ритм своих стихов по-новому музыкальным, что позволяет воспроизвести сложные оттенки настроений, Георгий Иванов не отрёкся от ясновидящей чеканности классического стиха. В этом сочетании музыкальности и классичности – секрет обаяния поэзии Иванова, которая, как болотный цветок, пахнет запахом тления.

                    Это музыка миру прощает
                    То, что жизнь никогда не простит.
                    Это музыка путь освещает,
                    Где погибшее счастье лежит.

    Поэзия Георгия Иванова воспринимается как похоронный марш, под скорбную и величественную музыку которого уходит в сумрак былая Россия. Иванов – мастер поэтического контрапункта: отрывки популярных песен порой используются им для раскрытия большой самостоятельной мысли, подобно тому, как Чайковский включил в одну из своих симфоний русскую народную песню «Во поле березонька стояла».

                    Это звон бубенцов издалёка,
                    Это тройки широкий разбег,
                    Это чёрная музыка Блока
                    На сияющий падает снег.

                    ...За пределами жизни и мира,
                    В пропастях ледяного эфира
                    Всё равно не расстанусь с тобой!

                    И Россия, как белая лира,
                    Над засыпанной снегом судьбой.

    Вторая большая тема Иванова – одиночество человека. В изображении опустошённых эмигрантских душ и, прежде всего, собственной души, поэт беспощадно правдив. Он не боится увидеть жизненную правду обнажённой, с каким-то сарказмом срывая с неё ризы иллюзий, надежд и мечтаний. В таких случаях поэзия Иванова становится пессимистической и мрачной, но благородная сдержанность и какая-то особенная гордость духа, делающая жалкого и слабого независимым и сильным, не позволяет поэту быть рабом собственных скорбей.
    Способность – холодным, слегка ироническим и чуть надменным пристальным взглядом – смотреть в глаза жизненной правде, какой бы суровой и горестной эта правда ни была – отличительная черта творчества Георгия Иванова как прозаика и мемуариста.
    Вся поэзия Георгия Иванова на этой неуловимой грани, там, где возможное граничит с невозможным.  Это поэзия  пограничного состояния (Grenzsituation, по К. Ясперсу):

                    На грани таянья и льда... 
                    На грани музыки и сна...
                    ............................................
                    На границе снега и таянья, 
                    Неподвижности и движения…

    Только граница – не линия на плоскости, но точка на вертикали, откуда, словно сквозь систему линз, проецируются зигзаги, как отдельных человеческих судеб, так и судеб целых народов:

                    Расстреливают палачи 
                    Невинных в мировой ночи. 
                    Не обращай вниманья! 
                    Гляди в холодное ничто, 
                    В сияньи постигая то, 
                    Что выше пониманья.

    Что же это за сиянье? Это неуловимая, даже наисовершеннейшим те¬лескопом, светящаяся точка, в которую включено всё мировое становление, позволяющее в Раю появиться Диаволу, а на Земле человеческими руками распять Бога и несколькими граммами серого мозгового вещества бросать вызов Творцу неисчислимых миров!
    Вопрос о сущности искусства, о природе вдохновения художника, уже потому рационально неразрешим, что «алгеброй гармония не поверяется», что, кстати, показал в своей третьей (наименее рациональной) «Критике» Кант. Второй вопрос – о развитии искусства: развивается ли, совершенствуясь, оно, как, например, развивается наука?
    Иными словами, что совершенней – «Ночной дозор» или «Герника», «Божественная комедия» или «Фауст»? В том-то и дело, что не развивается, а эволюционирует: берёт от данного времени его сущностное, и талантом художника претворяет его в бессмертные вехи Истории – в «Божественную комедию», в «Сикстинскую Мадонну», в «Фауста», в «Гернику»... И так заставляет их вечно жить, временное претворяя в вечное.

    Наше время предельно политизировано. Политический момент и всё связанное с ним, например, деление мира на два непримиримых блока, – одна из его основных координат. Так или иначе, но и она включена во все по-настоящему большие литературные произведения последних десятилетий. Не мог её не коснуться и Георгий Иванов:

                    Туманные проходят годы,
                    И вперемежку дышим мы
                    То затхлым воздухом свободы, 
                    То вольным холодом тюрьмы.

    Но для Георгия Иванова «поэзия – точнейшая наука», и он охарактеризовал эту атмосферу точнейшей формулой в безупречной форме. Больше чем за десять лет до появления «Одного дня Ивана Денисовича» он словно предвидел появление гиганта Солженицына, и понял, в чём будет заключаться его единоборство с планетарной тюрьмой на Востоке и с «загнивающим» от своего благосостояния Западом. Но он понимал и другое:

                    Россия тридцать лет живёт в тюрьме,
                    На Соловках или на Колыме.
                    И лишь на Колыме и в Соловках 
                    Россия та, что будет жить в веках...

                                             Владимир БАТШЕВ, Германия