Skip navigation.
Home

Навигация

ЕЩЕ НЕМНОГО О ИРИНЕ РАТУШИНСКОЙ

       Пребывание Ирины Борисовны Ратушинской на Западе было не столь уж долгим (1986-1998), но ярким, запоминающимся. Мне довелось быть свидетелем ее славы (да, именно славы!) за рубежом, где за несколько лет до ее освобождения имя поэтессы стало появляться в газетах и журналах. Были публикации и в эмигрантских периодических изданиях («Грани» и «Континент»), выходили ее поэтические сборники, быстро переведенные чуть ли не на два десятка языков, хвалебные о ней слова писались известными поэтами и непоэтами…
       Ратушинская давно мечтала о заморских странах. Еще в Киеве, до ссылки, писала: «Мы уедем в страну Италию, / А оттуда еще куда-нибудь…». Или: «Где-то там, далеко-далеко, есть такая стана, / Мне знакомая с детства по книгам и вытертым картам. / Белый берег из моря встает, как из давнего сна…». Когда, наконец, с помощью политических фигур на самом высшем уровне (Рейган, Маргарет Тэтчер, Горбачев…), поэтесса вышла на свободу, она была знаменита. Из разных стран на нее посыпались предложения преподавательской работы, выступлений, публикаций стихов и автобиографической прозы, особенно описаний на тему – «Как я выжила?».
       Да, действительно, – как? Ведь была проклятая Малая зона в Мордовии. И даже в ней мятежная каторжанка Ратушинская часто сидела в ШИЗО (штрафной изолятор). Но и в нем писала стихи. Например – такой верлибр:

Я сижу на полу, прислонясь к батарее, –
Южанка, мерзлячка!
От решетки до лампочки тянутся тени.
Очень холодно.
Хочется сжаться в комок по-цыплячьи.
Молча слушаю ночь,
Подбородок уткнувши в колени.
Тихий гул по трубе.
Может, пустят горячую воду?
Но сомнительно,
Климат ШИЗО, Крайнозойская эра…

И еще на вопрос – как? – она отвечает:

…Мы давно отмолчали допросы, 
Прошли по этапу,
Затвердили уроки потерь – 
Чтоб ни слез и ни звука!
Мы упрямо живем – 
Как зверек, отгрызающий лапу,
Чтоб уйти от капкана на трех…

А мечталось и в той проклятой Малой зоне, что «…будет вечер – теплый, как настойка / На темных травах: лень и тишина. / Тогда отступит лагерная койка, / И холод камеры, и ветер из окна…».
       В прозе поэтесса говорит так же убедительно и понятно: выжила, опираясь на глубокую веру в Бога (веру, озаряющую ее жизнь и ее творчество по сей день), надежду на воссоединение с верным и любимым мужем Игорем Геращенко, крепкую дружескую связь с каторжанками, подругами по несчастью. Жила и выжила в Малой зоне, не забывая солженицынское троекратное «Никогда», его кредо: «Никогда им не верить, никогда их не бояться и никогда ничего у них не просить» (курсивы мои – В.С.).
       Поэтесса сполна воспользовалась свободой: побывала в знаменитых европейских и американских городах – Лондон, где приземлилась и даже пожила, затем – Рим, Милан, Роттердам,  Амстердам, Нью-Йорк, Вашингтон, Чикаго…
Ведь действительно:

Есть на свете края, что вбирают глаза,
Есть такие до грусти красивые страны!
И вечерние горы – на все голоса,
И открытые всем скоростям автострады.
Сладок яблочный запах иных языков,
И доверчивы реки, где пляшут форели.
Далеко-далеко
От родных и врагов
По нерусским домам нас друзья отогрели…

       Ирина Ратушинская мимолетно посетила даже «мою» Филадельфию. То было суматошное, интересное и веселое для меня время, когда я часто читала на миниатюрных поэтических собраниях и даже по радио свои стихи по-русски и свои переводы на свой же английский. Я тоже была приглашена в какой-то фешенебельный частный дом в центре города для встречи со знаменитой русской поэтессой, недавно вырванной из советской лагерной неволи. На вечер должны были приехать литературные знаменитости. Народу в доме собралось видимо-невидимо. Но кто был кем – я так и не узнала, потому что никто ни с кем никого не знакомил. Поговорили мы немного с Сьюзан Зонтаг, запомнились ее черные волосы и в них декоративная седая прядь. Стихи не читали. К гостье подходили какие-то люди, разговаривали. Я тоже, улучив момент, подошла, попросила подборку стихов для «Встреч». Ирина Борисовна указала на сидевшего неподалеку мужчину, сказав, что об этом я должна говорить с ее агентом. С ним я, понятно, не говорила, так как знала, что никакой агент дармовых стихов никому никогда не даст. Но стихи от Ирины Ратушинской для «Встреч» я вскоре получила благодаря израильской поэтессе Рине Левинзон, они друг друга знали.
       В честь Ирины Борисовны я тоже выкатила свой красный коврик: чуть отодвинула от первых страниц «Встреч» глубоко уважаемые мною имена: Елагин, Моршен, Кублановский, Кенжеев… Года два ежегодник начинался с ее стихов. И страницы эти были достойны читательского внимания.
       Почему Ратушинская не задержалась за рубежом? 
       В этом выпуске «Связи времен» в своем замечательном очерке Юлия Горячева приводит слова Ирины Борисовны: «Я принципиально не согласна работать против России. Понимаете, одно дело – разбираться с коммунистическим строем. Только коммунизм у нас уже закончился, а Россия осталась». Это чистый и благородный патриотизм – без всякой дурной примеси. Такая принципиальная установка могла повлиять на ее желание вернуться в Россию, потому что за рубежом она стала постепенно превращаться в политическую фигуру, в ходкую тему для политиков, еще борющихся с русской коммунистической системой. От нее ждали того же. Затем, было вполне естественное желание воспитывать детей на Родине.
       Я же дерзну предположить еще одну причину, хотя не        главную, но, может быть, все же – причину. В Америке, при всех неоспоримых достоинствах этой страны, поэт меньше, чем поэт. В очерке Юлии Горячевой упоминается конвоир, с интересом слушающий в этапном вагоне выступление арестантки. В Америке такого конвоира днем с огнем не сыщешь.
       В связи с этим мне вспомнился рассказ известного американского поэта Карла Сэндберга. Он мастерски читал свои стихи, исполнял под гитару народные песни и развлекал слушателей забавными историйками, чаще всего из своей жизни. Например, такой случай: ехал поэт в поезде, балагуря со своими спутниками. Его спросили – кто он по профессии. Сэндберг ответил: поэт. Все в вагоне расхохотались, решили, что человек пошутил.
       Ратушинская не могла не желать большего внимания к своей 
поэзии, чем к своей биографии.  Или хотя бы равного интереса к тому и другому. Ждала серьезную критику на свои поэтические, а не только политические книги. И вот в престижной американской газете «New York Times Book Review» (30 окт. 1988) появляется большая рецензия на книгу Ратушинской о мордовской ссылке: «Серый – цвет надежды» («Grey is the Color of Hope»). Книга была издана в знаменитом нью-йоркском издательстве Alfred A. Knopf, 1988. Попасть на страницы «New York Times Book Review» в качестве рецензента или рецензируемого – большая честь для каждого писателя. На книгу русской поэтессы нашли достойного критика: известная писательница – Франсин дю Плесси Грэй (Francine du Plessix Gray), прозаик, мемуарист и литературный критик. Рецензия была очень хвалебная, но о прозе Ратушинской. Однако рецензент высказывает свое мнение и о стихах поэтессы. Вот оно, в моем переводе: «…Но у меня есть важное замечание по поводу этой блестящей книги. В ней досадное несоответствие между высоким мнением Ms. Ратушинской о своем поэтическом даре и теми стихами, которые она разбрасывает по своим мемуарам. Правда, заметна большая разница в качестве между ними и традиционными, завершенными стихами, опубликованными в ее поэтических томах. Но и они, в сравнении с этой незабываемой книгой, выкованной ею из тюремного опыта, – не впечатляют».       
       Мне кажется, что подобное «важное замечание», да еще и полученное от известного литературного критика, не могло бы не ранить любого поэта. А здесь эти слова написаны о молодой поэтессе, только что перенесшей «тюремный опыт», из которого не приведи Господь никому «выковывать» «незабываемые» книги, которые будут «впечатлять» нью-йоркских критиков. Также рецензент могла бы поинтересоваться, что пишут о стихах Ратушинской русские критики, особенно поэты. Хотя бы вот это, написанное не очень щедрым на похвалы нашим предпоследним нобелевским лауреатом по литературе: «Ратушинская поэт чрезвычайно подлинный, поэт с безупречным слухом, равно отчетливо слышащий время историческое и абсолютное…». (Предисловие к книге «Стихи», 1984, вышедшей на русском, английском и французском языках.)
       И еще вопрос: по какому переводу судились стихи Ратушинской?  
       Здесь легче всего было бы напомнить Ms. дю Плесси Грэй слова ее классика – поэта Роберта Фроста: «То, что непереводимо – и есть поэзия». Но дело обстоит не так просто. Она могла знать русский язык. Вот ее происхождение: отец – французский аристократ – виконт дю Плесси, рано погибший в авиакатастрофе, Грэй – муж. А мать русская – знаменитая красавица Татьяна Яковлева – любовь Маяковского. Это на свидание с ней тов. Правительство не соизволило дать поэту разрешение слетать в Париж. Кто знает, может быть, тогда он полностью осознал, что находится в западне. И нашел из нее свой выход.
       Яковлева вторично вышла замуж за известного фотографа и скульптора Александра Либермана. В Нью-Йорке она стала модным дизайнером дамских шляп. Франсин жила в богатом доме на попечении слуг, заброшенная родителями, всецело занятыми своей карьерой и светской жизнью. По ее словам, ей иногда забывали даже дать позавтракать (в доме явно не было ни унесенных ветром времени негритянских нянюшек, ни русских нянюшек, которыми некогда могла командовать Таня Ларина: «Дай, няня, мне перо, бумагу. Да стол придвинь…»). За свое детство Франсин затем отплатила и матери, и отчиму, опубликовав о них книгу беспощадных воспоминаний: «Them; Memoir of Parents» («Они; воспоминание о родителях»). В данном случае Them переводится как Они, и обыгрывается название мемуарной книги Либермана «Then» («Тогда»).
       Могла ли Франсин дю Плесси в той, описанной ею обстановке, знать родной язык нелюбимой матери? А если она его все-таки знала – то достаточно ли хорошо, чтобы так безапелляционно судить об иностранной (всё же!) поэзии? Помнится, что в одном из своих эссе Вирджиния Вульф вспоминала американца Генри Джеймса, пишущего о британцах, но в его словах, по мнению писательницы, не было прошедшего времени. А у Владимира Рыбакова, в романе «Тавро», одна из его героинь говорит по-русски, но «за ее словами нет родины». Весьма возможно, что и в русском языке Франсин дю Плесси не было ни прошедшего времени, ни родины. А без этого – как услышать своеобразное звучание чужого языка и уловить его естественное поэтическое дыхание?
       Каюсь, меня тоже часто «не впечатляли» стихи некоторых американских поэтов. В их строках я не слышала ни ритма, ни рифмы, да еще с превеликим трудом (иной раз безрезультатным) приходилось добираться до смысла. И не так уж редко мне вспоминались слова Александра Сергеевича: «…что, если это проза, да и дурная?». Но я свое мнение об американской поэзии никогда бы не осмелилась высказать в печати, потому что понимаю: дело здесь в другой эстетике.
       А Ирина Ратушинская, покинув Америку, поселилась в Англии. Там у нее в доме бывал поэт Гари Лайт, о котором Андрей Вознесенский сказал, что это «американский поэт с русской душой». Гари Лайт до сих пор вспоминает Ирину Борисовну и говорит о ней как о необыкновенно добром и чутком человеке, некогда охотно и щедро поделившимся своим творческим опытом с ним, тогда еще очень молодым поэтом. Она даже написала замечательное предисловие к его первому сборнику «Треть», 1995. По моей просьбе поэт прислал мне это предисловие, написанное в Лондоне в 1995 году. Вот его начало:

     «Когда-нибудь наше время будет называться Вторым великим переселением народов. И – уж неизвестно, каким по счету – великим противостоянием. Разъединения, воссоединения, миграции, эмиграции… Взрывы национальных чувств, споры о территориях. Непохоже, что человечество готово просто перемещаться и на этом успокоиться. Как-то не так идет процесс «переплавки», как рассчитывали прекраснодушные утописты прошлого века (написано в 1995 году – В.С.). Чем больше мы все зависим друг от друга – тем горячее страсть к независимости, и вот наша планета исподволь накаляется. 
       А тем временем – миллионами или сотнями тысяч считать поколение, выросшее на переездах между странами и культурами? Это был не их выбор, но их судьба.
       "Сынок, а ты, должно быть, не отсюда". Это Гари Лайт недавно слышал в России. И когда в США приехал мальчишкой, тоже был "не отсюда", и когда ездил поклониться земле предков… Большое сердце надо иметь, чтобы ни тени жалости к себе, ни намека на обиженность не впустить в свои стихи молодому поэту. А ведь игры в непонятность и разочарованность – бич как раз молодых поэтов.
       Редкий дар Гари Лайта – неисчерпаемая на любовь душа. Он своей присяги на вражду и противостояние не дает, просто не видит в них смысла. "Ни там, ни здесь отречься не смогу". 
А ведь на отречение толкали, иначе бы не возникла тема. Отсюда – "Неумение мыслить / Скрупулезно и зло"».

       В самом факте написания этого предисловия знаменитой тогда за рубежом Ратушинской видно замечательное качество ее характера: желание подбодрить, помочь молодому дарованию. Но наверное она знала и слова Льва Озерова: «Талантам надо помогать, / Бездарности пробьются сами». В случае с молодым Гари Лайтом она не ошиблась: сейчас это полностью сложившийся, зрелый поэт со своим индивидуальным почерком и голосом.
       А вот как Ратушинская увидела своими русскими глазами Великобританию:

В этой стране хорошо стареть,
В этой стране хорошо расти.
Первая треть, последняя треть.
Время собаку себе завести:
Песьего мальчика – глаз из шерсти
Не разгрести.
В этой стране – ходить по траве,
Вдумчиво разжигать камин, 
Считать корабли в ничьей синеве.
У них флаг – синева, кармин,
Но все-таки белое во главе – 
На каждом льве.
Странно, как здесь уважают львов.
Это эстетика всех ворот,
Стен, оград, и старых домов – 
С римских времен, с южных широт.
Странный народ.
Юным положено уезжать.
В Австралию или еще куда.
В этом сходятся плебс и знать:
Выросли, стало быть, из гнезда.
Порой возвращаются. Не всегда.
Плачут ли мамы?
Нет.
                                                        («Встречи»,1996)

       Да, хоть в такой стране хорошо и стареть, и расти, но в ней «странный народ», у которого не плачут мамы по улетающим из гнезда своим птенцам.

       Ирина Ратушинская улетела из чужих гнезд в родные края. Но у нас есть ее стихи, в которых слышатся отголоски былин, и напев русских народных песен, и что-то от богатства Серебряного века, включая Цветаеву.

       О себе могу сказать: равнодушно стихи Ирины Ратушинской я не могла читать в прошлом веке, не могу и в нынешнем.

                                                                                                                            Валентина СИНКЕВИЧ, Филадельфия, январь 2017